Яблочко от Яблони

Когда у человека начинаются проблемы - он ощущает себя центром вселенной и задается лишь одним вопросом: почему именно в центр упало столько дерьма?

(с) Автор

***

Я часто болела, еще чаще прогуливала — в этом заключалась вся моя маленькая жизнь, которая сейчас слегка пошатнулась. Я была девочкой — это был большой минус, потому что временами я вела себя не просто глупо, а по идиотски. Жаль, что нельзя самой себе отвесить хорошую пощечину, когда это правда нужно, чтобы я заткнулась, или наконец-то трезво посмотрела на окружение. Знаете, есть такая песня, которую вы с подругой (другом) знаете наизусть. Всю. От начала и до конца. И готовы в час ночи с просони ее петь без остановки, временами даже попадая в ноты. Такая же была и у нас с Василисой, мы напивали ее как только слышали ритм, первые звуки песни из динамика, мы пели ее везде… И называлась она не глупо-сопливо «наша песня». Этот приставучий бред гордо именовался — «Гимн Истеричек». И сейчас этот гимн звучал в моей комнате, эта песня стояла у меня только на Василису, и поэтому, я не задумываясь сбросила, и потом снова сбросила, а после она и перестала звонить. Сегодня был четвертый день как я не хожу в школу, точнее сегодня был понедельник, но я снова не пошла. Родители носились от нотариуса к зданию суда и обратно. Я трижды высказывала свое желание жить с матерью, в трех разных кабинетах, того от меня требовали родители. Оба. Мне же было уже все равно. Горло болело, глаза слезились и сопли текли ручьем. Я правда заболела. Желудок все еще предпочитал питаться парой ложек творога и литром кефира. О сладком было даже думать мерзко. Другая бы на моем месте была счастлива, я же была слегка напугана этим. Я всегда считала себя сильнее. Бездна, за что мне это-то?! — Это все? — спросила мама, просматривая какие-то документы в сотый раз. — Да, — вздохнул отец, — знаешь… я рад, что мы пришли к общему соглашению, — мама на это фыркнула и стопкой сложила документы. — Теперь ты официально способен, беги заводить новую семью, эта уже ждет, небось, — мама усмехнулась, передовая через меня документы отцу. Словно, ей стало мерзко его касаться и вообще видеть его. Наверное, так и было. Не скажу, что меня не волновала их дальнейшая жизнь, просто была какая-то апатия. Клянусь, я все бы отдала, за то чтобы позорно разрыдаться или понять, что мне больно их терять. Я чувствовала себя опустошенной и совершенно безвольной. Привет, жизнь. Ну, что взаимность это хорошо: ты меня не любишь, и я тебя. Давай не мешать друг другу? Можно я тихо умру в сторонке? Ты не против? Прекрасно… — Давай не будем, — попросил отец, тяжело вздыхая, и я его понимала: мы все устали от скандалов за последние несколько недель. — Что не будем, Диамана? — переспросила мама, непонятно что из себя строя, — давай не будем меня кидать с этой, — она мотнула головой в мою сторону, и я резко пожалела, что не ушла с девятого класса, в какую-нибудь Бурсу, там бы я хоть не мешала матери жить. Я действительно ощущала себя обузой. Я была лишней, по крайне мере именно сейчас. А я хотела, чтобы она меня любила, а ненавидела. Но чему быть — того не миновать. Отец промолчал, а после просто забрал документы, поцеловал меня в лоб, сказал, что я его Принцесса и ушел, тихо закрыв дверь. На секунды в доме стало тихо, даже слишком, я слышала как тикали часы в спальне родителей, а я так и сидела в кресле, поджав под себя ноги, ощущая, как влажнеют щеки. Мама сначала засмеялась, а с размаху села на диван и зарыдала. У нее была истерика, и я не знала, встать и пожалеть ее или уйти, чтобы не мешать. Я боялась ее — так будет честнее. — Все будет хорошо, — я попыталась улыбнуться, уверяя ее, хотя сама в это верила с трудом. — Все будет хорошо… — Прошу, уйди, — шепотом просила мама, обнимая себя за плечи, и я просто тихо поднялась и ушла, едва шаркая ногами по полу, в свою комнату. Я ревела обняв плюшевого мишку. Это было так по детски и так глупо. Но это был возраст. Возраст драматизма. Когда хотелось как в книге, как в фильме, с яркостью и трагедией. А можно трагедию, поменять на комедию? Нет? Как жаль… С одной стороны я понимала, что ей сейчас как никогда нужна моя поддержка, но я боялась, что она меня ударит, оскорбит, что это сильно заденет меня. Я не хотела убеждаться в том, что моя мама хуже, чем я о ней думаю. Она же моя мама. Примерно в подобном темпе, прошел еще один день. Первый день с ухода отца из семьи. Мама рыдала, пила и снова рыдала. Смотрела какие-то дурацкие программы, почти не ела. И не обращала на меня внимание. Я же старалась не покидать территории своей комнаты. Так же пила свой зеленый чай, ела свои яблоки и смотрела глупые сериалы, чтобы отвлечься. Временами пила жаропонижающее и таблетки от головы. Все теплее и теплее кутаясь в одеяло. Температура била по голове. А отец не звонил. Или боялся, или стыдился. Или ему было слишком хорошо без нас. И да — я рыдала, когда становилось совсем плохо. Когда дышать едва получалось, горло чесалось от кашля, а я чувствовала себя совершенно подавленной. Я позорно рыдала в одиночку. Стесняясь этого. Это было ужасно… В какой-то момент мама, не выходя из своей апатии, появилась в дверях моей комнаты, совершенно разбитая, уставшая, с лохматой головой, мешками под глазами, доказывающими, что она не спала последние три дня, с легким налетом на зубах и обкусанными до крови ногтями, я тут же спрятала свои ободранные руки под одеяло — это нас немного объединяло, переживали мы в одинаковой степени. — Я завтра выхожу с… отпуска, — совсем тихо прошелестел ее осипший голос, — останешься одна, — это все, что она сказала, даже не глядя на меня, мне казалось, что вот сейчас она что-то скажет, что-то спросит. Но она замерла у двери, уставилась в пол, и открыв рот тут же его закрыла. Будто резко передумала, что-то говорить, сочтя свои слова совершенно лишними. Мне хотелось, до визга и слез хотелось, чтобы она спросила как я. Как мои дела. Как я себя чувствую. Она ничего не спросила. Ничего не сказала. Она словно растворялась в моей жизни. Меня пробрало дрожью. И я поспешила укрыться одеялом. Стала не только холодно и мерзко на душе. Хотелось смыть эти мысли с себя.