Яблочко от Яблони

«Иногда для хорошего настроения, достаточно строчки из любимой песни» © Автор

***

День был прекрасным. Если бы я решила покончить с собой, то это обязательно случилось бы сегодня. Грубо и глупо, но именно так. Я заваривала чай и правда пыталась улыбаться, напевая мотивчик старой песни Кипелова. Все было прекрасно, но вот чай был от температуры с мерзким вкусом банана. Я его вылила, так и не сделав и глотка, маме скажу что выпила, она все равно лишь хмыкнет в ответ. Ей глубоко плевать. И если чай это пол беды, то мотивчик заедал. Я помнила всего пару строк, и мне быстро надоело ее петь. А погода вообще оставляла желать лучшего, но тем менее день был прекрасен: дождь на улице, тучи стучат и грохочут, а за окном небо похоже на сигаретный дым, умело выпущенный грозовыми тучами. Начало октября. Сейчас начнутся дожди, слякоть и вечно грязные ботинки, куртки, которые будем по всей школе таскать в руках. Проще говоря — начнется мой личный Ад. Гадство, оно везде гадство. Пара дней, как-то незаметно перетекла в неделю, и вот казалось, я недавно только сидела за партой, а вот раскрываю глаза и понимаю, что прошла неделя, и вот снова понедельник, чертов понедельник. И мне кажется, выйди я из комнаты и снова услышу их ссору. Но дома тихо, только кот что-то разбивает на кухне. Хоть он остался, хотя кому этот мешок блох и глистов нужен? Правильно: только мне. Мама уже целых семь дней ходила на работу. Или в ночную, или в день, чередовалось, но сегодня меня ждал легкий праздник полного одиночества. Которые стало надоедать. В принципе ничего не поменялось, стоит просто представить, что отец в очередной поездке. И все…, но чувствуется, что дом лишился самого главного. Кажется, дом лишился какой-то призрачной любви, глупо-то как? Про любовь подумал человек, который, в нее из принципа не верит. — Я сегодня домой не приду. Поужинаю на работе, вернусь к утру… у меня прогулы, надо заполнять их, — сообщает мама утром, врываясь в мою комнату без стука в шесть утра, в это время она всегда покидает дом, уходя на работу. Я не знаю, зачем она ставит меня в известность, наверное, не более чем привычка. Я ведь тоже, приходя домой кричу: «Мама, папа, привет», хотя знаю, что в доме никого и подавно нет. Проверяю или верю? Не знаю. Я пролежала час в кровати глядя в потолок. Непривычно было просыпаться так рано, да и уснуть я после того как проснулась — не могу. А затем только встала… и вот я стою, завариваю чай, и подумываю, сколько секунд проходит с момента прыжка до приземления с пятиэтажки. Этому выбору способствовал какой-то дурацкий ролик в соцсети. Я открываю холодильник, ища свое яблоко, но взгляд натыкается на полупустую бутылку вина. Закрываю холодильник. Кусаю губы. Что-то же толкает людей на это? Какое-то желание ими руководствуется? Ведь ничего не происходит просто так. Мама же зачем-то топит свои проблемы в бокале? Может это помогает? Думаю, глупо так рассуждать, но я снова открываю холодильник: выделиться может так хочет? Ведь подростки часто начинают курить и пить, дабы привлечь внимание? Может я одна из них? Злюсь, закрываю холодильник. Не получается у меня вылезать из рамок, и залезать в другие, что-то ломать в себе приходиться, а это неприятно, в ситуации с Марком я убедилась. Марк. Отчаянно ругаюсь матом. Раскрываю холодильник. Вытаскиваю бутылку. Мамы не будет, она не узнает, а я попытаюсь хоть чуть-чуть почувствовать себя лучше, я устойчива перед стрессом. Меня это не ломает, но…, но это так притягательно, пойти против самой же себя. Дом давит на нервы. Мы тут жили, радовались, и веселились. Я не могу так. Мне кажется, что еще секунда и стены начнут на меня смотреть сердитым взглядом мамы, и вот-вот из-за угла покажется отец, и выкрикнет, что-то поучительно-оскорбительное, как умеет только он. Я устала сидеть дома, и рассматривать стены. Наплевав на больное горло, возможную температуру, я надеваю капроновые колготки, срываю со шкафа тунику, не рискуя раскрывать шкаф, зная, что все повалиться на меня сразу. А сверху теплое пальто, вытащенное из шкафа в коридоре. Высокие сапоги и большой, темный, теплый шарфик. Зачем мне шапка? У меня волос есть, вот пусть они уши и греют! (плохой сарказм) Телефон в карман, руки в карман и бутылка дюшеса, наполовину наполненная вином. У нас та парни в школу таскают алкоголь. Все же школа чему-то учит. Ну, вот и я вхожу в разряд дураков, что пьют на улицах, стоит уточнить: разряд подростков. Я вошла в состав тех, кого раньше презирала. Как-то быстро меняется мнение о мире у людей. Жестоко со стороны Судьбы, однако. Выскакиваю на улицу из подъезда, девять утра, и город только-только просыпается, раскрывает глаза, хотя школьники уже как час сидят в школе, некоторые только спешат на работу. И мне как-то неуютно идти с этой бутылкой в руке. Желание ее спрятать появляется слишком резко. Чувствую себя дурой. Я гуляю между рядов на площади, хожу между людьми, выискивая что-то взглядом, мне кажется, сейчас мама появиться со стороны, схватит за руку и начнет кричать, стыдя меня перед людьми, но этого не происходит, и когда я дохожу до парка, проходя между стальными воротами. Тут тихо с утра. Действительно тихо, мамы выходят с детьми к десяти утра. Так, что сейчас тут едва видно людей, между поредевшими участками деревьев. И я спешу на площадку. На качели. Я их любила в детстве. Поэтому мое детство продолжается. Ноги мерзнут, но благо нет ветра, и волосы на разлетаются по всему лицу, так что я спокойно делая первые толчки, отталкиваясь от земли. И медленно раскачиваюсь на старой качели, которая скрипит в такт моего дыхания. Поджимаю ноги, чтобы не задевать землю, и радуюсь, правда радуюсь, тому что тут никого нет. Как только понимаю, что никому до такой сумасшедшей (ну кто еще в девять утра качается на качели, в коротком пальто и тунике?) как я нет никому дела, делая. То ради чего выбралась из дома. В нос бьет стойки запах спирта, морщусь немного, но делаю первый глоток. Горько, терпко, совершенно невкусно, но горло обдает жаром. И мне становить легче, хотя бы теперь не кашляю. Минуту качаюсь, проверяя телефон, мама не звонит, никто не звонит и не пишет, хмыкаю. То ли обиженно, то ли расстроенное: еще глоток. Морщусь, хриплю, откашливая мокроту. Горло не болит сильно. Листаю ленту в соцсети, выискивая чье-то имя, ища что-то интересное, но кроме калейдоскопа повторяющихся фото — больше ничего не вижу. Глоток, еще глоток…, а вкус уже приелся. Не плохо так, приятненько становиться, даже, например, чувствую легкий прилив жара. Вряд ли от температуры. Новости, фото, комментарии… диеты, фитнес занятие, английский, песни… все раз за разом по очереди. Вот еда. Вот опять еда. И снова еда. А нет — вот фитнес, то есть поел и сразу покачался? Умно… Да когда, я обиженна, то все разом становятся объектами моих насмешек. В этот раз пострадал инстаграмм. Но ему не привыкать. Хихикаю, над собственным мысленным комментарием, и делаю еще пару глотков по очереди, и чувствую, как в руке становиться легче. Кидаю взгляд на бутылку и обнаруживаю, что там осталось совсем чуть-чуть. На два пальца, так папа учил мерить. А мне плохо на голодный желудок не станет?.. Безразлично хмыкаю, и продолжаю листать этот калейдоскоп бессмысленного мусора бреда, который некоторые выдают за свое личное мнение. Я становлюсь такой циничной, оставаясь наедине с собой. Я люблю эти моменты бессовестного поведения. Продолжаю качаться, хотя этот скрип быстро надоедает, и я кидаю взгляд вперед, выискивая свободные скамеечки, которых полным-полно сейчас тут, но зачем-то цепляюсь за фигуру за деревьями. Силуэт сидит под деревом. Какой дурак сидит на земле в такую погоду? Я встаю. Качели перестают скрипеть, и человек оборачивается на меня, и пусть мое зрение слегка сейчас плывет, я определенно вижу, как черные глаза действительно удивленны, увидев меня. Мне хочется сесть назад, отмотать время, в тот момент, когда я качалась, не думая о странном человеке. Когда сидела и не дергалась, и других не волновало мое существование. Но сейчас на меня смотрели. И, кажется, даже не собирались моргать. Уйти? Определенно стоит, но ноги почему-то шли в сторону Марка, упрямо так шли. И в голове что-то шумело, что-то говорило: иди к нему, вот пусть увидит, что случилось с тобой, пусть узнает, что ты сейчас пьешь в одиночестве. Ты ведь для него так оделась? Мне хотелось уверить саму себя, что я надевала эту тунику и не думая, о Марке, но кого я обману? Мне хотелось с ним столкнуться, хотелось, чтобы он меня увидел. Ради этого на моем лице легкий тональный крем, я не знала, зачем его наносила… хотя да, я делала это чтобы выделиться. Мне не хватило внимания. Вот для чего этот цирк. До хотелась… Я подхожу, переступая через ветки, и бордюр, подхожу и останавливаюсь, он все еще смотрит на качели, отвернувшись от меня. Минута молчания, полного молчания, он словно игнорирует меня. Может я поступила глупо, придя сюда? Решит, что я очередная дурнушка, что ведет себя как шлюха, желая выделиться? — Привет, — выдыхаю я, (Дура-дура-дура! Ну что ты творишь! Он должен был первым заговорить, вдруг ты ему мешает, вдруг он не хотел говорить, а тут ты со своим «Привет»! Что ты за тупая женщина, Драгоций?!) и Марк не оборачивается, лишь тяжело вздыхает. Самооценка, ну как там на дне? Свет видно или уже нет? — Скажи, вот в кого ты такая пошла, а? — устало потирает шею Марк, через слой капюшона куртки. Обидно? Немного, но я лишь пожимаю плечами, и сажусь рядом, поправляя короткое пальто на ногах. — Серьезное, ты тупица, — недовольно сообщает он и встает, хочу крикнуть, что он дурак, или что-то пооскорбительнее, но в голову лезет лишь это глупое оскорбление, и вообще! Мне обидно знаете ли! Я открываю рот, из него вырывается облачко пара, и я закрываю его, пугаясь, что он может учуять, запах вина. — Ну? — он недовольно уставился на меня, отряхивая куртку. — Долго ты еще сидеть будешь на холодной земле. В своем подобие одежды? Я, конечно, люблю короткие мини, но когда это относиться к чужим ногам, которые простынут, а не к твоим! Я удивленно хлопаю ресницами, не понимая чего от меня хотят: встать, это ясно, но он только что оскорбил или сделал комплемент? Как-то не хочется ошибаться. — Тупик, блин, — фыркает Марк, и хватая меня за руку, поднимает, бурча себе под нос, что женщины совсем сошли с ума. В таком ходить, никаких нервов не хватит, что на нас даже смотреть холодно! Я покорно поднимаюсь, замирая возле него, не зная, выдернуть руку из его ладони, или покорно терпеть эту экзекуцию. Он отряхивает по бокам мое пальто, от мелких листиков, которые валялись на земле, и даже не брезгует, отряхнуть берда. — Ау, ты жива? — хмыкает Марк, замечая, что я никак не реагирую на его действия. Щелкает перед глазами пальцами, приводя меня в себя, — Драгоций? — усмехается он, наклоняясь ко мне, и я поздно соображаю, вырывая свою руку, прижимая ладони к губам: запах… не самый приятный запах. Но ему хватает этих пары минут, чтобы принюхаться. И я вижу, как его усмешка медленно сменяется недоверчивостью, а потом гаснет вовсе, приобретая что-то отталкивающее, сердитое. И он снова смотрит на меня, словно пытается заметить, что-то новое, что-то, что его волнует теперь. — Ты с ума сошла? — шипит о, хватая меня руку, прижимая к себе, заставляя охнуть от удивления, прямо ему в лицо. Вот теперь он сереет от злости, и он сильнее сжимает мою руку. — Мало того, что раздетая, так еще и пьяна! Драгоций! Я, конечно, догадывался, что ты не из сообразительных, но чтобы настолько! — его пальцы сильнее обхватывают мое запястье. И он буквально выговаривает все мне в глаза, видимо, чтобы до меня лучше дошло. Мне кажется, что надо возмутиться, сказать, что это не его дело, но я понимаю, что это какая-то странная забота с его стороны. Это так странно… ведь люди обычно заботятся лишь о тех кому дорого, или о тех, от которых им что-то нужно. Что было нужно Марку, я не знала. Хотелось верить, что он бескорыстен. Нельзя отталкивать сейчас, я поступлю грубо — медленно, словно плывущей строчкой возникает в голове. — Марк, — выдыхаю я, не знаю, что сказать дальше. Надо что-то придумать, что-то смешное. Чтобы это выражение лица слезло с его милой мордашки. Бровь Марк удивленно поднимается вверх, он наверное, сейчас насмехается над моей тормознутостью, но меня это не особо волнует, это мой персональный позор перед ним. — Марк, — вздыхаю я, и склоняю голову, упираясь лбом ему в грудь, он пораженно замирает, и напрягается на доли секунд и я боюсь, что он меня оттолкнет, тем самым опозорив. Мне, правда, страшно. Но Марк так не поступает, он вряд ли бы вообще так поступил. Он просто обнимает меня, крепче прижимая к себе, кладя свои широкие ладони мне на плечи, и я утыкаюсь щекой в теплую ткань его крутки. Мои руки безвольно висят по сторонам, потому что мне все еще стыдно. Щеки горят, и не только от вина, пульсирующего в крови. — Тупица, — вздыхает Марк, и я прикрываю глаза соглашаясь с ним, — совсем тупые женщины пошли, раздетые, пьяные, еще и в одиночестве слоняются…. Или пьянство — это специально, чтобы согреться? Я не удивлюсь, правда, после такой длины юбки. И вообще, это точно юбка? Я лишь улыбаюсь, на наигранно-удивленный тон возмущенного Марка. — Тупица, — повторно шипит Марк, — идем, маленькое несчастье, — я несильно пинаю его локтем под ребра, и он тихо хохочет, — это был намек на возраст, а не рост, Хоббит, — я повторяю свою махинацию, но он крепче сжимает меня в объятьях, лишая возможности его ударить. Все, что мне остается это лишь недовольно пыхтеть. — Идем, тут холодно, Захарр, — я вздрагиваю, и не только, когда он говорит мое имя: куда идем-то? И видимо это смятение отражается на моем лице, потому что он, вынимая с моих волос очередной листик, усмехается: — Идем ко мне, тупица… Приехали. Конечная.