Дочь Врага

      Гарри оправдали. Не без помощи Дамблдора, конечно, но с Гарри были полностью сняты все обвинения, и он мог спокойно возвращаться в Хогвартс учиться дальше. Элисон узнала это от Тоби, когда, едва открыв глаза, на рассвете пришла в его шатер, куда ее зачем-то вызвали. Поводом было явно не освобождение Гарри, но пока ничего более внятного за два часа Тоби так и не рассказал. Они сидели там вместе с Корвиным и пытались понять, что происходит, пока Тобиас бесконечно читал чьи-то письма и принимал патронусы. Вернее, Элисон пыталась понять, Корвин же мирно дремал, облокотившись головой на край стола.       — Так, дорогие друзья-товарищи, это вам, — наконец вышел к ним глава лагеря и положил на стол карту какой-то местности.       — Что это? — Корвин начал деловито изучать пергамент с черными пометками на нем, которые отметил Тоби после анализа всех писем.       — Ваше задание, — все переглянулись, — да, у вас отдельное задание. Мы выходим на финишную прямую, теперь все будут действовать отдельно.       Оказалось, что на карте было отмечено какое-то бесконечное множество объектов, где могли находиться древние артефакты. Что именно нужно Тоби не сказал, описал лишь шкатулку, похожую на ту, что Джим вытащил из Отдела Тайн. Им надо было проверить все эти склады и выяснить там она или нет. Дело было не то, чтобы хлопотным, но очень утомляющим и долгим: пока все это обойдёшь, пока там все обыщешь. Дело усложнялось тем, что половина из мест — это музеи, чьи-то коллекции или частные дома. Вопросов по этому поводу Корвин не задавал, и Элисон рассудила, что придется вламываться.       Они явно сошлись характерами. Корвин, который говорил одно слово хорошо если раз в час, и Элисон, у которой было все настолько не в порядке в душе и голове, что легче было молчать. За двое суток они перекинулись лишь парой фраз, предпочитая, как и на тренировках угадывать действия друг друга на интуитивном уровне. Вернее, Корвин руководил и принимал решения, Элисон угадывала. Блондинка явно выполняла роль подстраховки и транспорта, поскольку трансгрессировать оборотень не умел. Вот она и протаскивала его за собой из одного места в другое, аккуратно вскрывая замки палочкой и проверяя, нет ли хозяев.       Им явно везло, потому что они всего пару раз наткнулись на какое-то подобие сопротивления, однако Корвин без лишних слов оглушал хозяев либо заклинанием, либо поставленным ударом и деловито начинал осматриваться. Они не рисковали, поэтому уносили с собой все шкатулки, которые напоминали им нужную, так что стол Тоби превратился в подобие сувенирной лавки, полностью заваленный коробочками разного вида и форм. Как он их проверял — не понятно.       Проблема была только в неожиданной для Великобритании августовской жаре, из-за которой и так светлые волосы Элисон выгорели окончательно, а тело отказывалось бегать, требуя моря и послеобеденного сна. Поскольку обеда, в основном, не было, то и про сон можно было забыть.       На пятый день она явно перегрелась, очередной скачок в пространстве закрутил ее голову слишком сильно и она не смогла адекватно отреагировать на встречающую их охрану, которая оказалась удивительно хорошо подготовленной для локального музея в Шотландии. Ей пришлось приложить немало усилий, чтобы оглушить обоих мужчин, прежде чем они успели отослать патронусы за помощью. Музей, как обычно, оказался бесполезной тратой времени и сил: маски, которыми они закрывали лица полностью пропитались потом, капюшоны создавали эффект паровой бани. Вечером она часа полтора стояла под ледяной водой душа, пытаясь охладиться.       Охладило ее письмо от Грюма, который прислал ей фотографию, на которой они с Корвиным влезали в окно достопочтенного лондонского магла, у которого, к удивлению, оказалась огромная коллекция магических артефактов. Фотография была обычной, не шевелилась, лиц не было видно, но Элисон себя узнала мгновенно. Грюм снова спрашивал про детали, она каждый вечер отправляла ему длиннющие свитки, только портреты членов лагеря еще не рисовала, благо не умела этого делать.       Второе письмо Сириуса она дочитала до конца рассуждений о Тонкс и Люпине, поскольку это еще хоть как-то ее интересовало, а вот бесконечные трактаты о Гарри и Гермионе, которых он ласково называл «детьми» взбесили ее через три строчки. Письмо полетело в камин, как и ее фото с места преступления. Больше никто не писал.       Ей расхотелось быть в одиночестве. Обычно летом она скиталась, находя приключения, а в школе много с кем вела приятельские отношения, поэтому редко ощущала настоящее одиночество. Да, друзья из Хогвартса никогда не писали ей летом, но она и не стремилась настолько сближаться с ними. А сейчас ее приключения перестали доставать хоть какие-то положительные эмоции. Раньше хоть Сириус ее веселил.       — Так, дорогуша, хватит о Сириусе, — пробормотала блондинка, пытаясь хоть как-то без зеркала привести в порядок кудрявые волосы, — сегодня мы идем веселиться, чего бы это нам не стоило.       Стоило в итоге это все-таки слишком дорого. Во-первых, она не выспалась, потому что легла уже после рассвета. Во-вторых, ей было бесконечно плохо во время их с Корвиным перемещений, так как вторая бутылка огневиски была явно лишней. Даже первую не стоило допивать, если честно. И, что самое плохое, утром она вспомнила, что написала письмо Сириусу Блэку. На этом ее дебоширство закончилось, чему она была несказанно рада, поскольку выяснить, что она буянила или приставала к кому-нибудь совсем не хотелось.       — Можно я тут посижу, там все равно никого нет, — Корвин кивнул в ответ, и Элисон осталась сидеть на поваленном дереве сбоку от входа в очередное поместье на отшибе, — так Элисон, вдох, выдох.       Тело научилось слушать голову за последние пару недель тренировок, поэтому послушно дышало, и голова приходила в норму, а вот сердце стучало так, что кровь, по ощущениям, заливалась чуть ли не в уши. Такое испытываешь только когда до смерти чего-то боишься или…       — Все-таки вдох, выдох, потом паника, — разговоры вслух с собой ее успокаивали с раннего детства, — я все равно не могла написать ничего ужасного. Ну максимум, что меня бесит, что он считает меня ребенком, ничего страшного.       Сириус был в ужасе. Это был ее первый ответ персонально ему, да еще и не через Грюма или Кингсли, а лично. Ее серебристая лиса разбудила его около пяти утра и оставила конверт на прикроватном столике. И нет, он был в ужасе, не от конверта, а от собственной реакции на него. Он сначала битый час не мог его открыть, представляя, что она скорее всего пишет, что у нее все плохо, или что ей плохо, или что все в этом мире плохо и ей тоже…       Потом он пытался не ходить из стороны в сторону, потому что понимал, что ведет себя как идиот. Ему же все равно. Да, после всего, что случилось в июле, он за нее искреннее переживал, он вообще переживал сейчас за всех, кто так или иначе участвовал в их партизанском движении, но он сам себе не верил. С ней он открывал давно забытые чувства, которые последний раз испытывал еще до Азкабана: он ревновал ее к Снейпу, мысленно проклиная себя вообще за такие рассуждения, но не мог отделаться от мысли, что уж ему то она наверняка пишет; он переживал за нее, когда увидел фотографии в маггловских газетах, предпочитая не думать, как он так быстро ее узнал под тремя слоями одежды. И наконец он злился за равнодушие. Он непонятно зачем описывал для нее все события прошедших дней, искренне веря, что ей интересно, что ей будет проще справляться, если она будет знать, что на базе все хорошо. Видимо штаб Ордена Феникса не стал ей домом, о котором она беспокоилась.       В шесть утра он наконец вскрыл письмо и его брови поползли вверх, увидев еле читаемый почерк, которым сразу было выведено признание: «Я сейчас бесконечно пьяна, так что заранее прости, за то, что вообще додумалась взять карандаш в руку». Он отбросил письмо и пошел к Клювокрылу, потому что мысль, что она просто пьяна и пишет только поэтому, казалось, могла сжечь его изнутри.       Завтракал он механически. Даже не понял, сколько сахара в кофе и точно ли кофе это был.       В Люпина он вцепился как в спасательную шлюпку, напугав того до полусмерти.       — Сириус, ради всего святого, скажи, что ты снова не ввязался с какие-то непонятные тайны со Снейпом или еще кем-либо, — Рем действительно беспокоился, глядя на какого-то незнакомого ему Сириуса. Его Сириус не мог так нервничать. Наверное.       — Ты точно свихнулся, что такого то, — вопрошал Ремус, сидя в комнате Сириуса, — ну написала, ну пьяна, а кому ей еще писать, — усмешка, — не Снейпу же, он все еще ее декан.       — Так нечестно, я же искренне писал, и ждал ответа, — бормотал Блэк, — мне было интересно, что у нее происходит, а отчеты Грюму совсем не то, — Сириус подростковым движение откинул длинные волосы назад и поднял глаза, — это ведь нечестно?       — Сириус, что происходит? — Люпину не легко далось это спокойствие, — в чем проблема?       — Рем, ты не понимаешь, это же нечестно. Ремус был готов к тому, чтобы начать применять пытки. Такого косноязычия за Сириусом давно не наблюдалось, но Люпин не хотел складывать тот паззл, которой все-таки складывался.       — А что она пишет то, или содержимое письма тоже показалось тебе нечестным?       — Я его еще не читал, только начало, про алкоголь. Тяжелый вздох. Ремус не верил своим ушам и глазам.       — Сириус, мать твою, мы сейчас точно говорим об Элисон Кэрроу, а не о Лили, или я стал свидетелем того, что в тебе поселился Джейс Поттер. Потому что ты ломаешь мне мозг, точно, как он!       Сириус молчал.       — Дружище, мы все-таки два идиота, — просипел сквозь смех Люпин, двигая свое кресло ближе к креслу Блэка, — я делаю вид, что не замечаю взгляды Тонкс, ты делаешь вид, что не замечаешь собственные на Кэрроу, — оба дернули плечами.       — Ее фамилия все-таки вызывает дрожь, лучше Элисон, — еле улыбнулся Сириус, — нет никаких взглядов, Рем, потому что ее нет, и это выводит меня из себя.       — Ей 17 лет, Сириус, — Люпин неодобрительно кивал головой, — да, война, да, все рано взрослеют, но не настолько же.       — Я знаю, — перебил его Блэк, — я просто заменяю ей взрослого, которому она может доверять. Я и Снейп пытаемся не дать ей повторить судьбу Лилли, вот я наверно и съехал крышей, потому что боюсь, что это снова повторится.       — Что повторится?       — Что кто-то снова умрет, так и не повзрослев. Я думал, что мы выиграли тогда, в первой войне, но мы все-такие проиграли. Мы боролись, чтобы никто после нас не страдал, пытались защитить наших младших братьев и сестер, наших детей. Пытались защитить Тонкс, Элисон, Гарри и младших Уизли. И что теперь? Они снова, едва выпустившись, жертвуют жизнями.       — Ну все, Сириус, — прервал его Ремус, — я смотрю ты начал философствовать на трезвую голову, а это ведет к депрессии, вон даже Элисон поняла, что лучше выпить и потом рассуждать, — Люпин поднял письмо с пола и вручил его Блэку, — мы не проиграли тогда и не проиграем сейчас. Просто надо наконец-то простить себе их смерть и понять, что мы и тогда и сейчас делаем все, что в наших силах. Прочитай чертово письмо. Я пойду выпью кофе и потом вернемся к разговору, а то я в прямом смысле слова завою на луну.       «Я сейчас бесконечно пьяна, так что заранее прости, за то, что вообще додумалась взять карандаш в руку. Я взяла сюда с собой бумаги из твоего дома, мало ли тут не было бы, и поняла, что это ты тогда прислал мне записку. Сейчас села писать тебе письмо и поняла. Я… Я не Гарри, меня не надо опекать, только потому что я маленькая, пожалуйста, не переставай быть мне другом, не превращайся в учителя. Вот даже Снейп бросил попытки. Тебе ведь тоже 17, ты не повзрослел, тебе негде было. Пусть тебе будет 17 вместе со мной».       — Элисон Кэрроу, ты официально самая большая идиотка на этом острове, — блондинка от нервов грызла ногти, строчка за строчкой вспоминая своей послание, — и кто тебя дернул то, — из пальца пошла кровь, — ты что думаешь, он прям так сейчас возьмет и что-то сделает, — кровь из второго пальца, — ты сама то определись чего ты хочешь, а потом уже всякими глупостями занимайся.       Вечером, намазывая пальцы мазью, которую ей дал Снейп, она получила записку, которую под четким контролем Люпина все-таки написал Сириус. Он не знал, что писать, но они с Ремусом на фоне адреналина дали друг другу клятву не убегать. Люпин, после слишком нежных объятий Тонкс экстренно нуждался хоть в какой-то почве под ногами, потому что устал бороться сам с собой. Клятва звучала также нелепо, как и их судьбы, и она не имела никакого магического веса, только обещания двух людей, что тактика игнорирования и замалчивания ведет к отчаянию, что ведет вообще в никуда. Сириус снова начнет безрассудно кидаться в бой, а Ремус замкнется в том, что он оборотень. Так что Ремус согласился поменяться дежурствами и теперь половина его вылазок была с Тонкс, которая полтора месяца пыталась по-тихому переставить всех так, чтобы дежурить с ним, а Сириус повторил в записке то, что вертелось у него так долго в голове:       «Я беспокоюсь, хочу знать, что там у тебя происходит. Не как учитель, а как человек, который уже пару раз тебя спас и теперь не хочет, чтобы его труды пропали даром. Ты же именно это подразумевала под словом «друг», Элисон?»