Бег по лезвию

      Стрелки старых ходиков на стене в спаленке детей издавали размеренное тик-так. Таня снова не могла заснуть: то ли из-за этого размеренного тик-так, то ли из-за своих мыслей. В комнате было ужасно душно из-за не стихающего летнего зноя, а за окном еще очень светло, что никакие сиреневые шторы не могли скрыть. На улице самый разгар лета, а Тане приходится спать. От этих мыслей девочка села на кровати и надула щёки: несправедливо! Ей почти одиннадцать лет, она последний год находилась в младшей группе. А прелесть была вся в том, что старшие ложились спать в половине двенадцатого, а малыши – в десять. Осколкина бы с радостью распахнула старое окно и прямо с него, по водосточной трубе, сиганула вниз, в лето. Но у неё был уже исчерпан лимит побегов где-то в восемь лет, и держалась Таня в корпусе на птичьих правах.       Детский дом был построен из условных трех корпусов, два из которых были соединены полностью застекленным коридором, который воспитанники называли с улыбкой «порталом». Первый корпус представлял собой «дом» для директрисы и её приспешников, нянечек. Там же жили младшие воспитанники. Во втором, «скрепленном» с первым, жили более старшие ребята. У них была довольно большая свобода выбора, но в основном они представляли из себя довольно дружную семью, которая стремилась помогать во всём малышам и новичкам в старшей группе. Третий корпус был отделен от всего и огорожен, его охраняли высокие и мускулистые дяденьки в форме. Там жили все воспитанники, которые пытались сбегать из детского дома, высказывались против политики и взглядом Марии Степановны. Таню уже пытались перевести туда за все вольности со стороны девочки, но чья-то заботливая рука в администрации не давала перевести Таню в третий корпус. Ещё на территории дома для сирот была столовая и большой спортивный зал.       Тик-так. Таня села на кровати и оперлась спиной на холодную бетонную стену и закрыла глаза. Так, чтобы заснуть, надо думать о чем-нибудь приятном и любимом. Приятное: Ая, Вея, пирожки мамы Аи, игры во дворе Веры. Любимое: Володя, его глаза и слова. Что-то не помогает такая методика заснуть. От досады рыжеволосая подумала: «Тогда будем думать о сложном и не очень приятном». Сложность: кто она? Где родилась на самом деле и как её зовут? Может быть, в прекрасном доме, как у семьи Марченко? Или в такой же маленькой квартирке, как Смородины? Но эти мысли тоже ничем не помогли Тане. Тогда она подумала, что самое неприятное в жизни – это хамство и невежество. И тогда в мыслях возник силуэт Виктора, его голос, который был намного ниже по тональности, чем у Володи. Таня захихикала и скатилась медленно со стены обратно на кровать и покраснела: Виктор был таким взрослым, старше её на целых три года, в то время как его младший брат был её ровесником! Осколкина подумала, что Виктор, наверное, самый хамоватый и грубый человек – так разговаривать со всеми вокруг! Но тут же эту мысль перебила другая: и он же самый одинокий. Его совершенно не понимают окружающие его близкие люди, его не любят в школе. Но девочку даже больше всего волновал и интересовал вопрос: а какую он сделал себе татуировку? И больно ли это? Таня бы побоялась так сделать: может быть, её бы тоже осудило общество. И самое опасное: Володя бы тоже не стал с ней разговаривать!       Но мысли снова закрутились вокруг Виктора: Таня начала тщательно сравнивать его с братом. Рост у него, конечно, высокий, но всё остальное ни в какое сравнение не идёт с Володей! Словно старший Марченко вообще был не его родственником: и нос у него с горбинкой (Таня тогда ещё не знала, что это – след одной из драк), и глаза темные, и волосы, кстати, тоже. В итоге в голове Тани перемешались братья Марченко, получился вообще кто-то третий, и девочка наконец-то забылась в сладком сне.

***

      А вот Виктор наоборот хотел спать до ужаса. Скоро была конечная остановка его автобуса, а до дома нужна была пересадка на следующую. Усталые глаза закрывались, до ломоты в зубах болела рука, хотелось быстрее забраться по лестнице в свой маленький «дом» и нормально там отдохнуть. Какой черт дернул его потащится в эту пятницу в противоположный конец города до Антона? Он, конечно, был лучшим другом, но таскаться туда-сюда по городу было не для Виктора. Тем более Антон потянул его шариться по району, знакомить с кем-то там ещё. Марченко предпочел бы всему этому тихую посиделку за оживленным разговором, проведение времени в ближайшем гараже за помощью ремонтирования машины или «дома» за разучиванием новых аккордов и песен на старенькой гитаре, которая каким-то чудом попала в их дом от дяди. Чудом потому, что дядя путешествовал по стране и работы основной почему-то не имел, всегда имел настрой только на свои моральные принципы, пел песни о свободе души и… дожил до двадцати трех лет.       Автобус был пуст. Был только Виктор, который разгоряченным виском прикоснулся к стеклу автомобиля, и контролерша. Интересно, а человек идет по жизни вот так же, как этот автобус? Кто-то ведет его, кто-то контролирует, а он – один, ему не у кого спросить совета. И так всю жизнь, пока водитель жизни не скажет ему: «Вылезай, браток, твоя конечная». А какая она, конечная станция? У каждого ведь она своя, хоть мы все и хотим прожить долго и ярко. А получается в итоге что-то одно из двух, ведь нельзя жить ярко долго. Виктор выбрал бы яркий путь, ведь монотонно существовать могут только вещи. Вот они и живут уже целые века, храня свои истории в себе. А настоящий человек – он яркая, но быстрая комета, которая должна всё успеть за короткий миг своего полета. Каждый будет падать в жизни в конце. Но даже падение должно быть эффектным. - Конечная! Выходим! – проскрипела грузная тетка со своего сидения. Виктор с легкостью буквально выпрыгнул из автобуса и быстро прошагал в направление к остановке.       Погода на улице резко ухудшилась: по серому крытику звонко застучали теплые капли июльского дождя. Дорожная пыль поднялась в воздух, машины совсем исчезли с улиц. Всё окутала серая завеса дождя. Виктор обратил внимание, что на остановке он не один: на лавочке тихо сидела грустная девушка его возраста. Приглядевшись, парень узнал в ней свою одноклассницу, Лиду Смирнову. Девушка уже попала под капли дождя, её каштановая челка и длинные две косички были мокрые, белое платьице тоже. Лида прижимала к себе вязанную сумку, всхлипывая раскрасневшимся от пролитых слёз носом. Брюнет напряг память о том, когда она последний раз появлялась в школе. Выявив, что в шатенка тоже любит частенько прогулять школу, он с большой охотой присел на лавочку рядом: - Лида? – как можно дружелюбнее произнес парень. Но получилось что-то вроде тона следователя на допросе предполагаемого преступника. - Ой, Марченко, - голос был еще хриплым от слез. - Чего так официально? – парень мимолетно пытался рассмотреть содержание её сумки. Это было что-то слишком маленькое. Странно, обычно с такой сумкой ходили за покупками. - Ну, ты же спас меня тогда от издевательств девчонок. Помнишь, в прошлый четверг? Они мне на форме зеленкой слово «дылда» написали, когда я в раздевалке физкультурной оставила её. А я проходила так день, они смеялись, - голос снова начал вздрагивать, Лида готова была снова расплакаться. - Что, снова? – парень вдруг сразу понял, что эта молчаливая и взрослая для своих лет девушка не могла просто от воспоминаний плакать. А Смирнова только подтвердила его опасения: открыла свою сумку и показала лишь мутные осколки от некогда бутылки молока. Виктора захлестнуло негодование: - Но почему? Что в тебе-то не так? - Во мне? – фраза Лиды прозвучала как-то гулко. – Не знаю. Наверное, просто не похожая. Наверное, потому что одна везде хожу и друзей у меня нет совсем. Совсем. - Подожди здесь, ладно? – Виктор быстро вскакивает со своего места и бежит в ближайшую лавку через дорогу. Теперь для него не страшен даже дождь: для брюнета важно, морально важно, сделать это. Просто в какой-то момент он понял: нужно чем-то подбодрить Лиду, нужно помочь ей. Она намного слабее его духовно, она не выдержит травли.       В магазинчике всё было чинно и порядочно: пустые деревянные прилавки, на которых виднелись только банки с маринованными овощами, прилавки отгораживали от посетителя составленные вместе столы, на которых стояла весы, маленькие гирьки, счёты и тарелочка для сдачи. Где-то между полок бродила продавщица, пытаясь услышать что-нибудь из-за открытой форточке в окне или воочию увидеть происходящие действия. Сейчас же женщина скучающим взглядом посмотрела на Виктора. - Здравствуйте. Два треугольных пакета молока по ноль пять литров, пожалуйста. - С тебя тридцать две копейки, мальчик.       Звонкие монетки ещё всё звенели на тарелочке для мелочи, а Виктор уже выбежал из магазина вместе с приобретенным добром. Тридцать две копейки – деньги довольно большие, особенно если учитывать, что у старшего Марченко нынче свой бюджет. Но сделать это было просто необходимо. И вот он уже стоял на той же самой остановке, с крыши которой стекали капли остановившегося дождя. Лида медленно подняла голову и расширила от удивления глаза: зачем он купил всё это? Виктор протянул свою покупку ей и весело улыбнулся. Девушка нерешительно приняла от него такой дорогой подарок, эти два пакетика для неё были дороже всего, что положено дарить девушке. - Спасибо, - неуверенно пробормотала она. – Но как же деньги? - Да не за что, беги домой – уже поздно. А деньги потом отдашь. И не заморачивайся по поводу таких мелочей: я тебе не два пакета молока купил. Я тебе бесплатно отдаю вместе с ними капельку моей уверенности и независимости от общества.       Виктор пошёл пешком домой, насвистывая себе под нос какую-то, наверное, ужасно веселую песенку. А Лида долго ещё стояла, шевеля беззвучно бледными губами и смотря вслед удаляющемуся однокласснику. «Какой же он добрый и храбрый, прям как мой папа. И красивый такой же… Словно принц из сказки. Да, наверное, именно такими принцы и бывают – сильными, добрыми, готовыми просто так защитить любую девушку. Почему же любую? Он кроме меня никого ещё в школе не защищал», - от последних своих мыслей Смирнова покраснела и побрела в противоположном направлении. В её сердце пробрался какой-то маленький сверчок, который теперь при любом упоминание и мыслях о Викторе заставлял краснеть шатенку.