Бег по лезвию

      Володя позвонил домой и предупредил, что сегодня переночует у своего лучшего друга, так как домой уже не успеет попасть – время позднее, а ходить по ночному городу – опасно. «Я же не Виктор, чтобы шататься в ночное время суток», - усмехнулся он в трубку, чем вызвал новый приступ умиления от своего поступка у матери. В итоге младший Марченко получил за один вечер всё, о чем он только мог мечтать: свободу от родителей и расположение любимой девушки. «Всё кончено, - думал он. – Братец проиграл: Таня дала согласие на брак. Дальнейшая борьба будет выглядеть глупой и бессмысленной – она уже будет замужней женщиной. Да и она сама сделала выбор в мою пользу. Хотя, может быть, Танюша вообще не подозревает о чувствах Виктора, но… Оно и к лучшему». Володя не боялся проиграть – он боялся потерять Таню. К этой девушке он прикипел душой, чувствовал, что без нее просто не сможет прожить. Осколкина для него не была игрушкой, чем-то вроде приза для победителя в дуэли с братом. Нет, она была, безусловно, чем-то большим – его ангелом, его иконой, на которую нужно молиться и боготворить. И Володя сейчас, стоя в маленькой прихожей квартиры Антона и сжимая в руке зеленую пластмассовую трубку телефона, понял – это была действительно любовь. Та самая – сильная и нежная, большая и кроткая.       Тане не нужно было никуда звонить – она сидела в зале на стареньком диване с цветастым покрывалом и разглядывала комнату. Зал был маленьким: в него помещалась большая деревянная тумбочка, на коей покоился старенький телевизор, напротив его стоял диван, а по бокам – два просиженных кресла. Были еще легкие синие шторы на окнах, которые закрывались, передвигаясь по каштановой гардине с неприятным скрипом, и картины – много-много картин. Они висели на всех стенах комнаты, изображали какие-то сельские пейзажи, но больше всего было изображений людей: эти люди все были разными – старыми и молодыми, уродливыми и красивыми. Осколкина так залюбовалась одной картиной – портретом молодой женщины с густыми черными волосами и грустными голубыми глазами – что даже не заметила, как Антон принес в комнату бельё и подушки. Он подошел к девушке и вывел её из раздумий своим вопросом: - Нравится? - Очень. Она такая красивая: её болезненно-бледная кожа, слегка опущенные веки, сложенные руки, как у «Джоконды», и эти глаза – переполненные внутренней болью и безграничной любовью к кому-то, - Таня чуть наклонила голову вбок, стараясь углядеть каждую черточку в портрете незнакомки. - Ты верно описала мою мать. Она была смертельно больна – не прожила больше тридцати лет. Но за эту короткую жизнь она никогда не смела никому сказать о своей боли, она посвящала всю себя отцу и мне, - Антон говорил с нескрываемой грустью в голосе. У девушки даже на секунду появилось желание обнять его и утешить. - А кто рисовал все эти картины? Кто эти люди? – вдруг с любопытством спросила она. Антон лишь только хитро прищурил глаза и, взяв ничего не понимающую рыжеволосую за руку, повел её в следующую комнату.       Она была ещё меньше зала, даже меньше кухоньки – это была комната хозяина квартиры. У Тани захватило дух – не хватало воздуха в комнате, чтобы сделать хоть один его глоток, ведь то, что она увидела, было поистине великолепно: около кровати стоял мольберт с кистями и красками. На маленьком столике тоже были разбросаны принадлежности для рисования и листы бумаги. Все стены комнаты были завешаны черновиками рисунков, какими-то клочками бумаги, на которых были записаны важные дела на тот или иной день, плакатами известных актеров на дверях старенького шкафчика с одеждой и вновь картинами – на этот раз маленькими досками с миниатюрными изображениями людей, наверное, более близких Шамшуру – Осколкина рассмотрела другой портрет матери, увидела изображение статного беловолосого мужчины с пшеничными усами - скорее всего, это был отец Антона, образ рисованного Володи и еще одну картину – брошенную в углу комнаты. У девушки взыграло любопытство: кто мог быть там изображен? Девушка, отвергнувшая красавца-блондина с холодными глазами? Пока хозяин комнаты говорил что-то обо всех своих работах, гостья медленно подошла к брошенному рисунку и подняла его.       Тане снова потребовался глоток чистого воздуха: она подошла к окну, чтобы лучше рассмотреть изображение. Она не слышала слов Антона, она не видела ничего перед собой, кроме портрета. Осколкина до дрожи в коленках боялась, что ошиблась – и ей хотелось ошибиться, потому что в её голове просто не укладывался тот факт, что Шамшур был знаком с этим человеком, да и еще так варварски обошелся с его портретом. Срывающимся на шипящий шепот голосом она спросила: - Это – Виктор? Это – брат Володи? - Да, - чуть помедлив, словно нехотя, ответил художник.       С шершавого холста на Таню как будто смотрел живой Виктор: до того было точно всё нарисовано. Его чуть смеющийся и гордый взгляд карих, почти черных, глаз, черные слегка вьющиеся вихры волос, горбатый нос, смуглая кожа, острые скулы и едва заметная улыбка бледной полоски губ. Почему-то автор-художник хотел замазать эту свою работу черной краской – даже начал это делать на одном из углов, но остановился: видно, так сильно была дорога ему эта картина. Память о Викторе не отпускала, не давала закрасить навсегда изображение того, что избороздил её. Таня могла бы еще долго разглядывать его, но Антон вырвал картину из тонких пальцев девушки и бесцеремонно бросил в открытую дверцу шкафа. - Вы были друзьями? – вдруг осенила догадка Осколкину. Парень весь как-то съежился, но чуть погодя кивнул головой. Девушка поняла, как плохо она поступила: может быть, своим глупым и детским поступком напомнила о чем-то плохом из его прошлого. - Верно. Мы дружили, но это было так давно… Он считает себя правым, а меня – виноватым, а я – наоборот. Мы – два глупых гордых барана, поэтому наша ссора вечна. Виктор был мне другом, но наши пути разошлись: теперь он идет своей дорогой, а я – своей. Не волнуйся – мне нисколько не больно об этом говорить. Мне не хочется оставлять у себя хоть крупицу памяти о таком низком человеке, который прервал нашу дружбу столь грубым и безосновательным обвинением мне, но картина – это своего рода моя работа, моё творчество. А все созданные мною работы – как дети для своей матери. Вот и я, любящая «мать», не могу уничтожить своё «дитя», - Антон стоял, глядя в темень оконного проема. На его лице четко отразилась боль от обиды и унижения – Таня была вся в ожидании продолжения рассказа, но его всё не следовало и не следовало. Тогда девушка набралась храбрости и спросила: - Но что он такого сделал? - Татьяна, я даже не хочу вспоминать те горькие слова! Пережить это еще раз, воспроизвести это враньё для тебя – это выше моих сил. Просто хочу тебе дать один совет: остерегайся этого человека.       В голове девушки не укладывались мысли: как можно опасаться Виктора, того самого Виктора Марченко, который готов сделать для неё всё, который последнюю рубаху отдаст ей. Она же считает его своим лучшим другом - наравне с Аей и Веей. И тут вдруг Антон говорит ей о том, что он – чудовище во плоти, которое нужно обходить стороной. «Он его не знает! – пульсировала эта фраза в голове девушки. – Хотя… Как можно не знать того, с кем ты дружил настолько сильно, что нарисовал его портрет? Как же всё запутанно! Кто бы послал мне силы на то, чтобы распутать этот клубок интриг и понять, кто есть кто… Но одно я знаю точно: Виктор был со мной с самого детства, а Антона я вижу первый раз в жизни. Если я сейчас безоговорочно поверю его словам, это будет означать, что я предела нашу дружбу. Просто буду относиться к Виктору чуть холоднее, приму во внимание слова этого парня».       От размышлений её оторвал звонкий голос Володи из зала: - Вы где? Что, пошли картинную галерею смотреть? - Да ладно тебе – не совсем уж это галерея, - усмехнулся Антон, уходя из своей комнаты. Таня засеменила за ним – неприлично будет выглядеть, если она останется здесь во время отсутствия хозяина. - Я там взял пододеяльник и простынь в диване, а наволочки найти не могу. Где они у тебя лежат? – Володя говорил это и ползал по выше упомянутому предмету мебели, заправляя последний уголок простыни. Осколкина чуть не всплеснула руками от умиления: какой он у неё хозяйственный! Пока она там языком терла да про чужые распри слушала, парень уже застелил постель. - Наволочки у меня в комнате, в шкафу. Пойдем, я тебе их отдам. Татьяна, ты сиди-сиди! Раз уж наш друг Владимир взялся за это дело – пусть не бросает и доводит до конца, - насмешливым голосом сказал Антон.       Парни удалились в комнату хозяина, дверь в которую плотно прикрыв за собой. Володя был тут уже несколько раз, и поэтому картины не вызвали у него столько восторга, как у Тани. Его вообще искусство меньше всего волновало: он даже когда свой портрет увидел, подумал только что-то вроде «умеют же люди рисовать». «Надо Тохе заказать наш свадебный портрет», - промелькнула в его голове мысль. Сам же «Тоха», пока он глазами водил из стороны в сторону, протянул ему в руки два сложенных изделия из ткани и прошептал: - Дурак ты, Володька, чистый дурень! Такой шанс упускаешь… - Неудобно как-то при тебе, - потупив глаза и слегка покраснев, ответил Марченко-младший. - Так вот где собака зарыта. Но ты знай – что не сделаешь ради друга.       Таня сидела на диване в каком-то полусне: происходящее казалось ей нереальным. Вот, кажется, она только неуверенной детской походкой перешагнула порог большого дома Марченко или совсем недавно Володя пришел за потерянной сережкой, а уже она сидит в квартире его друга и считает секунды до того момента, когда в комнате погасится свет, и она сможет прикоснуться к телу любимого: Осколкина не такая уж и непросвещенная барышня – прекрасно поняла намек Антона. Одновременно девушка и боялась, и хотела этого нового этапа в их отношениях. Хотела испытать то счастье, которое приходит с ним: в книгах это было таким романтичным. Она, правда, до сих пор сомневалась в том, что правильно ли она поступила, придя сюда. Из раздумий её вывел хлопок входной двери: Таня аж подскочила на месте. В комнате тут же появился чуть смущенный, но решительно настроенный Володя: он одной рукой почесывал волосы на своем затылке и улыбался. Увидев немой вопрос по поводу происходящего в глазах девушки, он еще шире улыбнулся и пояснил: - У отца Антона что-то совсем плохо со здоровьем, вот он и просил сына сегодня приехать к нему на всю ночь. Наказывал вести себя тут хорошо и не спалить квартиру.       Они засмеялись. Но смех получился каким-то натянутым, только еще больше показывающим неуместность последней шутки. Но вдруг, словно по взмаху волшебной палочки, всё вокруг стихло для Тани. Была только она, Володя и их чувства. Парень понял, что его любимая смотрит на него таким же выжидающим взглядом, как и при признании в своих чувствах. Один неверный шаг с его стороны – и он проиграл навсегда. Поэтому Марченко-младший бесшумно, с кошачьей грацией, приблизился к дивану и сел на него.       Он только сейчас, когда их лица находились в считанных сантиметрах друг от друга, заметил, как прекрасны её глаза. Они были не просто зелеными, нет – они отливали всеми оттенками изумруда. Взор этих зрачков был пьяняще-зовущим – Володя утопал в них, хотел не отрываясь смотреть в этих два бездонных омута. Но Таня прикрыла веками глаза и чуть подалась вперед, делая первый неуверенный шаг. Парень тут же всё понял и принял инициативу на себя: накрыл её губы своими. Сначала это был просто первый, невинный поцелуй. Потом ему показалось, что рыжеволосая уже насытилась им и хочет продолжения – он углубил поцелуй. Её губы были шершавыми, но такими же одурманивающими, как и глаза: Володя пробовал их на вкус, старался запомнить каждую секунду их поцелуя. Танины губы пахли медом и целым букетом полевых цветом: этот запах сводил с ума, скидывал последние «оковы», которые так тщательно парень выстраивал, чтобы контролировать себя. Девушка обнимала его за шею, всем своим молодым телом прижимаясь к нему: для Тани это было всё каким-то волшебным, тем самым запретным плодом, который так сладок. Она резко выдохнула от тех невероятных ощущений, что подарил ей любимый одним только поцелуем – всё в её душе трепетало от того, что сейчас он целовал её белую шею (как же волнительно было ощущать Володино дыхание на ней!). Голова отказывалась думать, а мысли заволакивала белая дымка, унося Таню далеко-далеко.       Пружины старого дивана скрипнули от движений двух молодых тел.

***

      Аня тоже не спала в эту ночь: только в отличие от своей подруги она направилась не на какую-то неизвестную квартиру, а на звукозаписывающую студию «Парус». У неё тряслось всё внутри от мысли о том, что сегодня будет первый день записи её альбома. В своей сумке девушка несла старенькую потрепанную тетрадку со своими самыми удачными стихотворениями, наложенными на ноты. Ей так не терпелось показать их всех Богдану, чтобы он выбрал лучшие! Красиной казалось, что Разумов знал толк в музыке, поэтому у него можно было спрашивать обо всем, что касалось нот и песен.       Щеки девушки тут же покраснели только об одной мысли о том, что сейчас она будет вдвоем с директором студии, в полутемном помещении в ночное время суток, записывать свои песни. «У меня же голос будет срываться: так моё сердце почему-то прыгает от одного только его вида», - глупо похихикивая, думала Аня. Она не догадывалась о том, что за чувство поселилось в её сердце, почему ей так хочется скорей увидеть Богдана…       На горизонте показался серый силуэт «Паруса»: девушка с жадностью рассматривала штукатуренные стены двухэтажного здания, большую вывеску с рисунком кораблика, крыльцо с мраморными ступенями и большие деревянные двери. Ая неуверенно взялась за их ручки – её ждали, ведь они были открыты. Внутри всё было еще лучше: теплый свет исходил из большой белой люстры, висящей где-то в вышине потолка, тот же мраморный пол, отзывающийся эхом на каждый шаг девушки, и стойка с престарелой вахтершей, мурлыкающей себе что-то под нос. Старая женщина довязывала розовую салфетку и искоса поглядывала на гостью. Аня переминалась с ноги на ногу, так и оставшись стоять в дверях. По её телу побежали мурашки, она полностью растерялась: что делать? Осмелев, девушка тонким голосом спросила: - Богдан Владимирович на рабочем месте? - На своём, голубушка. Тебя, кстати, ждет, - едким скрипучим голоском ответила вахтерша, пряча улыбку в свой беззубый рот. Красина уже двинулась в нужную студию, как вслед ей донеслось: - Он пироги с капустой любит. - Что, простите? – удивленно проговорила вконец испуганная блондинка. - Говорю, что он пирожки с капустой любит. А ещё не ест острого, не пьет спиртные напитки, но очень любит домашнюю кухню. - Зачем мне всё это? – дрожащим голосом задала вопрос Аня. - На всякий случай: в жизни разное бывает, - ласково улыбнулась бабушка.