Гореть

      Прим смотрит вдаль и думает о том, что где-то в дистрикте точно есть поле одуванчиков, ещё не затоптанное жителями. Живущее, пахнущее и спасающее от безысходной печали.       Под рукой ластится Леди, ждёт, когда Прим даст ей сухого сена. Прим гладит козу и нежно смотрит в глаза своей кормилицы.       Снова крик. Прим пугается лишь на доли секунды, после чего опрокидывает ведро с водой и бежит в дом. На скомканных простынях, с растрепавшимися волосами и посиневшими мешками под глазами, сидит Китнисс и с испугом смотрит на противоположную стену. Младшая Эвердин подходит к ней, осторожно касается плеча — так, чтобы Китнисс не испугалась, и шепчет нежно и очень тихо о том, что пока всё хорошо. Сойка смотрит на сестру, поджимая сухие губы, нервно сминает одеяло в руках.       — Где Пит?..       Прим чуть расширяет глаза и собирается выйти из дома, чтобы позвать Мелларка, как Китнисс хватает её цепко и больно.       — Стой, Прим... нет...       Прим остаётся. Гладит сестру, прижимает к себе, чувствует, как её напряжённое тело становится ватным. Она понимает, что Китнисс временами забывается: Пит не единственный, кто может помочь. Но в одном всплывает правда: ей нужен только он. И Прим жаль, что Китнисс выбирает не её.       Когда Сойка успокаивается, Прим просит Хеймитча проследить за тем, чтобы Китнисс никуда не ушла. Хеймитч хоть и пьяный, но сгодится даже в таком пустяковом деле.       На улицах дистрикта пусто. Прим проходится по главной площади, по лабиринтам домов, прищуривается, когда видит какие-то цветы. Находит нужные лишь у входа в лес — там, где Китнисс перебирается через ограду и идёт искать им пищу. Прим срывает один стебель и смотрит на него сквозь солнце.       Одуванчик такой воздушный — смешивается с перистыми облаками, блестит полупрозрачными кончиками перьев. Китнисс говорит, что Пит — одуванчик. Прим оставляет цветок себе.       Со временем крики Китнисс меняются. Она уже не кричит, что нужно спасаться. Кричит лишь имя. И это не имя Прим.       Сначала младшая Эвердин не придаёт этому значения, но в этот раз понимает: она не может больше дышать. Китнисс снова смотрит на сестру остекленевшим взглядом, приглушённо зовёт Пита, еле дыша. Прим стоит перед ней и точно знает, что Сойка-пересмешница её не видит. Прим стала лишь призраком, духом, которому около тысячи лет.       Немаленькой Прим становится дурно. Вдруг её охватывает глубокая грусть, связанная с другом её сестры. Китнисс нужна не Прим; Прим это знает. Именно поэтому она бродит по коридорам Дистрикта-13, находит место, где Сойка обычно прячется, заседает там, как пепел на нёбе после долгих лет жизни в родном шахтёрском дистрикте, и достаёт цветок — уже засохший, но белые перья всё ещё такие же мягкие. Прим трогает их, в голове слышит свой голос: «Не спасает». А потом представляет, как цветок начинает медленно возгораться: от кончика стебля, до мохнатой верхушки.       Прим не хочет, чтобы Пит больше не появлялся. Она хочет, чтобы Китнисс увидела сквозь белый одуванчик призрака; чтобы Китнисс знала, что одуванчики не лечат от безысходной печали; чтобы Китнисс не забыла, что Пит не единственный.