Гореть

      Китнисс осматривает Прим с ног до головы, поправляет её одежду, иногда одёргивая жёсткую ткань Тринадцатого дистрикта. Младшая же Эвердин сверлит взглядом яркую брошь на груди Китнисс, чем вызывает у той немой вопрос.       — Китнисс, ты действительно Сойка-пересмешница. Эта брошь на тебе будто пылает! — и Прим сияет глазами.       Сойка косится на подарок своей подруги с укором. Не очень-то хотелось ей становиться... Но признать, что ей не нравится такая восторженность Прим, она не может.       — Когда мы победим, твой символ будет во всём Панеме. Представляешь, как все люди будут желать, чтобы он был приколот и к их груди, как у тебя?       Не «если победим», а «когда». Китнисс улыбается таким мыслям Прим и гладит её плечи, но молчит. Сегодня особенно хотелось просто слушать кого-нибудь. Слушать Прим, маму... или даже зловредного Лютика, мельтешащего под ногами.       Последний день перед настоящим боем. При одной только мысли об этом Китнисс меняется в лице: чуть смеющиеся глаза теряют яркость, и уголки губ уже совсем не приподняты. Младшая сестра быстро улавливает настроение Сойки, но спрашивать не решается. Она догадывается, о чём думает Китнисс, и это её очень тревожит.       Эвердин ещё раз окидывает Прим взглядом, цепляясь за слишком уж пепельно-светлый цвет волос, сплетённых в изящную косу — мама не растеряла свой талант за работой, ставшей её постоянным занятием в Дистрикте-13. Китнисс хотела бы увидеть и её, но времени уже почти нет. Выдвигается она сегодня.       Китнисс не прощается с Прим. Не говорит ей, что всё будет в порядке, и не утешает, рассказывая о великом будущем. Потому что Прим сама всё знает, ведь, по мнению самой Китнисс, ей уже точно около тысячи лет.       Переступая через порог их комнаты-отсека, Сойка внутри себя перечёркивает образ сестры, плывущий перед ней: чуть исхудалой, бледной и немного — совсем немного — растерянной. Она хочет забыть ту Прим, чтобы в дальнейшем увидеть прекрасное, повзрослевшее лицо, столь румяное и счастливое.       И, когда вокруг вдруг вспыхивает огонь в первый раз, Китнисс падает на землю, закрывая уши ладонями, сжимая виски и пытаясь отдышаться. Встать на ноги и оглянуться с такой болью очень сложно, но Сойка пытается, и на миг перед глазами плывёт образ испуганной, выскочившей из машины бригады медиков Прим, на глазах которой наворачиваются слёзы: от чёрного дыма или от вида разорванных людей?..       Крик раздаётся хриплым стоном по целой улице: Прим! Светлая коса взлетает вверх от резкого движения, и сестра смотрит на неё, шевеля губами — в последний раз.       Китнисс восхищается и ужасается одновременно: цвет волос Прим, когда она вспыхивает, пепельно-красный. Прямо как Сойка-пересмешница, горевшая во имя правосудия. Прямо как революция, что поглощает весь мир Китнисс — как внешний, так и внутренний.       И теперь, растворившись в морской пене, с глубокими шрамами от сожжённых крыльев, Сойка ненавидит себя за то, что Прим в серых воспоминаниях смотрит сияющими глазами на брошь, будто хочет быть этим проклятым символом.       Китнисс запоминает одну страшную истину раз и навсегда: сгорит Сойка-пересмешница — и все сгорят вместе с ней.