Гореть

      Тёмный лес снова приветствует Китнисс. Спрашивает её, как она себя чувствует, как дела у её матери и сестры, и, если Китнисс говорит, что всё плохо, дышит на неё лёгким запахом смолы. Он знает, что это её успокаивает.       Китнисс смотрит на него как на друга. Разглядывает живые зелёные листья, замечает мелких жучков, иногда теряясь и предаваясь панике: точно такие же следили за ней на арене. Но лес каждый раз твердит ей: ты в безопасности. И Китнисс верит.       Этот лес не такой, как на арене. Воздух здесь намного свежее. После Игр Китнисс не может надышаться им: сначала пускает маленькой струйкой в лёгкие, а потом резкими вдохами наполняет их до судорог — так, чтоб пальцы немели от удовольствия. Лес упрекает Китнисс в том, что она ведёт себя как подсаженная на морфлинг. Но ему, как ни странно, это льстит и нравится.       А ещё Китнисс захлёбывается дождевой водой тут, за Дистриктом-12. Казалось бы, как можно захлебнуться ей? Но ведь вода, льющаяся с неба, до боли в сердце родная и сладкая, будто мамин сироп от простуды.       Сойка долго скучает по лесу, проводя тихие вечера в тесных стенах Тринадцатого дистрикта. Вспоминает, как впервые встретилась с Гейлом, как с отцом искала съедобные ягоды и, когда тот сказал ей о ядовитости морника, отбросила эту чёртову отраву, испоганившую её жизнь уже позднее. Около Тринадцатого лес совсем не такой — нет дышащей жизни, что была изувечена войной между повстанцами и Капитолием. Мысли о том, что лесу за Дистриктом-12 — конец, ломают юную Сойку-пересмешницу.       Что с её единственным другом?       Но когда Китнисс возвращается домой — со страхом от неизвестности — и слышит, как он зовёт шуршанием сочно-зелёных листьев и иголок, ей становится намного лучше. Ведь лес, всё так же приветствуя её, дышит свежим запахом смолы.