Гореть

      Кажется, что Китнисс рядом. Гейлу становится от этого тяжелее.       Ему не хочется видеть в чертах лица его жены черты Сойки-пересмешницы, не хочется слышать запах шлака и чувствовать шероховатость поверхности обеденного стола, воображая, что это стол из его дома: на нём оседает серая угольная пыль.       Во снах видеть Китнисс — мучение. Гейл понимает это, но как бы он ни старался оборвать сон, понимает, что это бесполезно. Потому что она не отпускает его из своих рук.       — Мой милый мальчик, я близка с одним тобой, — шепчет Китнисс, перебирая тонкими пальцами седые волосы на виске Гейла.       Лишь бы это был не сон, неосознанно шепчет ей в ответ Хоторн и тяжело вздыхает. Он только и делает, что пытается уйти от рук Сойки, но почему-то сердце твердит ему остаться. И всё как в тумане: Китнисс, её руки, её глаза...       Гейл знает, что когда-нибудь они встретятся: он не выдержит и приедет обратно домой, в Дистрикт-12. Ему кажется, что, когда вернётся, он не поверит своим глазам. Китнисс будет измождённой от своих кошмаров, о которых рассказывала раньше, худой, кости впечатаются в кожу и оставят тёмные следы; вокруг глаз образуются круги, и серый блеск из них исчезнет. Морщины укроют её когда-то прекрасное лицо. Обсохшие, обкусанные губы не смогут сказать ему даже глухое «Здравствуй».       Гейл представляет это и боится: Китнисс точно станет такой. Его бросает в дрожь от каждой мысли о Сойке. Яд Сноу, что просачивается в её кожу, даёт о себе знать. Даже во сне Гейла.       Через серую пелену слышится тихий, хриплый, увядающий голос Китнисс:       — Мой милый мальчик, я жива одним тобой.       И он готов сорваться прямо сейчас к своей Сойке. Спасти её или хотя бы увидеть... в последний раз. Только руки женщины, живущей с ним, вдруг останавливают Гейла.       Хоторн смотрит снизу вверх на свою жену и снова неосознанно ищет черты Китнисс. Но черты, как и сон, растворяются вместе с серой тьмой, в которой на звонких нотах срывается пение сойки-пересмешницы.