Решающий обмен

      Обратная дорога проходила почти в полной тишине. Лес уже окончательно проснулся. Сквозь кроны деревьев пробивались лучи солнца, а где-то вдалеке пели птицы. Слишком спокойно, слишком неправильно спокойно, после всего пережитого это казалось издевательством. Будто мир продолжал жить дальше, совершенно не замечая трагедии многих людей. Пара человек Канэко несли Акайо под руки. Старик несколько раз терял сознание по дороге, но пока держался. Ясуо шёл рядом на случай, если понадобится помощь.       Чуть впереди медленно шагала Юми, а на руках у неё спала Нэтсуко, девочка держалась до последнего — пыталась не засыпать, пыталась что-то рассказывать, но организм всё-таки сдался. Сейчас она мирно сопела, прижавшись щекой к плечу девушки. Юми периодически целовала её волосы, словно проверяла, что это не сон, что ребёнок действительно рядом, что она не исчезнет. Кейджи шёл рядом с Курапикой молча, вцепившись пальцами в его руку и не отставая ни на шаг. Курапика позволял, потому что сам боялся отпустить его хоть на метр. На руки он идти не захотел, сказал, что хочет пройтись.       Когда впереди показалось поместье, все остановились, потому что теперь можно было рассмотреть всё целиком, не отдельные комнаты, не коридоры, не внутренний двор. Всё поместье сразу. Картина была ужасающей: разбитые окна, разрушенные стены, следы крови на фасаде, вывороченные ворота, перекошенные балконы. Некогда красивый особняк напоминал труп. Большой, изуродованный, мёртвый. — Господи… — Хикари остановилась рядом с Ясуо. Она уже видела разрушения раньше, но сейчас…       Когда дети были найдены, когда эмоции немного улеглись, осознание пришло по-настоящему: сколько людей погибло, сколько семей разрушено, сколько судеб закончилось за одну ночь? Всё это время Юми думала только о детях, о том, чтобы найти их живыми, теперь же перед глазами наконец встала полная картина произошедшего, и от неё становилось тяжело дышать. — Это ужасно… — наконец тихо произнесла она, её голос был почти неслышен. Никто не ответил, да и что тут можно было сказать? Девушка смотрела куда-то вперёд, будто пыталась осознать увиденное. — Всего одна ночь… А кажется, будто прошла целая война.       Ветер осторожно качнул мокрые ветви деревьев. Юми опустила взгляд, ей не хотелось плакать, не хотелось говорить. Внутри была только тяжёлая усталость, такая, которая приходит после слишком большого количества потрясений, когда уже не остаётся сил ни злиться, ни бояться. Только смотреть на последствия и понимать, что случившееся уже невозможно изменить. Она прикрыла глаза на несколько секунд, а потом едва слышно добавила: — Я никогда не думала, что всё может исчезнуть так быстро, — Нэтсуко вдруг сонно зашевелилась, приоткрыла глаза и посмотрела на Юми. — Мы знали… — еле слышное бормотание раздалось от неё. — Что? — Что ты придёшь… — и снова уснула, даже не поняв, что сказала, но этих слов оказалось достаточно, чтобы Юми поняла, что она правильно поступила, что не опустила руки, даже несмотря на то, что мир вокруг рушился.       Курапика стоял рядом, не говоря ни слова. Иоширо наблюдал за этим со стороны. Не вмешиваясь впервые, наверное, за всё время их знакомства. Он не пытался что-то доказать, спорить, требовать внимания, а просто смотрел. И чувствовал себя удивительно пустым, потому что постепенно начинал понимать — Юми никогда не была его. Никогда. Она всё это время воевала с другими вещами: с потерями, болью, одиночеством, чувством вины. И он… Он ни разу этого не заметил, был зациклен только на своих чувствах, на ревности и злости.       Когда они подошли ближе к дому, навстречу выбежали люди Канэко, врачи, спасатели, простые рабочие. Началась суета: Акайо сразу передали медикам, Нэтсуко осторожно забрали на осмотр вместе с Кейджи, Курапику окружили вопросами, Ясуо начал ловко организовывать охрану территории, а Хикари помогала врачам. Жизнь снова приходила в движение, но перед тем как уйти, Курапика обернулся. Юми всё ещё стояла на месте, смотря на разрушенное поместье. И тогда он подошёл к ней совсем близко так, чтобы слышала только она. — Отдохни хотя бы несколько часов. — Не могу. — Можешь. — Нет. — Юми.       Она подняла уставший взгляд, опустошённый. За долгое время увидела усталость в его глазах тоже, не только свою. Его. Трое суток он искал вместе с ней, не спал, не ел нормально, не отдыхал. И всё это время думал не о себе: о ней, о детях, о том, как их спасти. — Ты тоже устал… — тихо сказала она, а Курапика едва заметно улыбнулся. — Возможно. — Тогда давай… — она сглотнула и взяла своей рукой его ладонь. — Давай хотя бы сегодня перестанем кого-то спасать, хотя бы на несколько часов.       Курапика посмотрел на неё и впервые за долгое время в его взгляде появилось что-то мягкое, очень тёплое. На долю секунды исчезла привычная отстранённость, за которой он прятал усталость, злость и ту боль, которую проносил с собой сквозь года. Остался только он. Простой Курапика. И, возможно, именно это пугало его больше всего. Потому что впервые за долгие годы рядом с кем-то ему не хотелось вспоминать только о мести. — Хорошо, — и впервые после ночи нападения химер оба позволили себе поверить, что следующий день всё-таки наступит.       Дождь, мелкий, тихий, почти незаметный, начался ближе к вечеру. Он стучал по разбитым окнам поместья, стекал по разрушенным стенам и смывал засохшую кровь с каменных дорожек сада, словно сам мир пытался скрыть следы произошедшего, но некоторые вещи невозможно смыть. Ни дождём. Ни временем.       Юми проснулась резко, словно её кто-то толкнул, несколько секунд девушка смотрела в потолок, не понимая, где находится. Потом память вернулась: дети, Курапика, лес, Акайо, химеры. Сердце болезненно сжалось. Сон мгновенно исчез.       Комната была чужой — Канэко разместил всех в одной из гостиниц Лихтии, пока в поместье работали полиция и спасатели. Юми провела ладонью по лицу, несколько часов сна сделали своё дело: тело перестало дрожать, а голова прояснилась, но внутри… Внутри стало только хуже, потому что теперь она наконец начала думать. Тихо поднявшись с кровати, девушка вышла в коридор. В гостинице стояла почти полная тишина — большинство уже спали. Юми направилась к соседней комнате, в которой ещё горел свет. Она отворила дверь почти бесшумно и увидела, как парень сидел возле окна. Перед ним стояла коробка. Та самая, с аукциона. С алыми глазами. Несколько секунд Юми просто наблюдала — он не заметил её. Смотрел в окно, но взгляд был направлен куда-то гораздо дальше дождя, гораздо дальше города, гораздо дальше этого мира. — Не спится? — Курапика вздрогнул, совсем немного, потом повернулся. Девушка подошла к нему почти вплотную, а он и не заметил. — Тебе тоже, — Юми слабо улыбнулась и села рядом. Несколько минут они молчали, слушая дождь. Это было странное молчание, не неловкое, не тяжёлое, а просто… Усталое. Будто оба были вымотаны настолько, что даже производить звуки было мукой. — Ты откроешь её? — тихо спросила Юми, а взгляд скользнул по упакованной коробке. Курапика долго не отвечал, потом покачал головой. — Пока нет. — Почему? — Потому что боюсь, — он опустил взгляд, Юми удивлённо посмотрела на него. Кажется, впервые за всё время он говорил настолько честно, без масок, без привычного спокойствия, без контроля. — Боюсь увидеть их снова. — Пальцы парня легли на крышку коробки. — Каждый раз мне кажется, что станет легче, но не становится.       Юми ничего не ответила, потому что прекрасно понимала — она тоже боялась. Боялась заходить в поместье, боялась увидеть комнату детей, боялась узнать лица погибших, боялась признать, что некоторых людей больше нет. — Курапика… — он поднял голову. — Спасибо. — За что? — Парень удивлённо моргнул. — За то, что нашёл их. — Я едва не опоздал, — его взгляд дрогнул. — Но не опоздал. — Всё равно. — Но не опоздал, — Юми повторила это уже твёрже, рука сжала его кисть, заставляя парня взглянуть на неё.       Курапика неожиданно замолчал, взглянув в уверенные голубые глаза напротив, потому что понял — она говорит не только о детях, она говорит о нём самом: о его жизни, о его борьбе, о том, что иногда пары спасённых достаточно, даже если спасти удалось не всех.       В дверь постучали, и оба одновременно повернулись. На пороге стояла Хикари, бледная, тоже уставшая и с покрасневшими глазами. В руках она держала папку с документами. И выглядела так, словно за последние несколько часов постарела на несколько лет. —Простите… Я не помешала? — Нет, заходи, — Юми поспешно поднялась с насиженного места.       Хикари вошла внутрь и аккуратно закрыла за собой дверь. Несколько секунд она молчала, словно не знала, с чего начать. — Что-то случилось? — осторожно спросил Курапика, а девушка кивнула, медленно положив папку на стол. — Я просто не знаю, к кому я ещё могу так обратиться… Прости, Юми, я понимаю твою ситуацию сейчас… Но… Это материалы по делу отца. — Канэко дал тебе их? — Повисла тишина, Юми невольно напряглась. — Да. — Зачем? — Сказал, что если я действительно хочу узнать правду, то должна прочитать всё сама, — Хикари горько усмехнулась и опустила взгляд на папку, словно та весила несколько тонн. — Я начала читать. — И?       Хикари долго молчала. Очень долго, а потом тихо произнесла: — Я не знаю этого человека. — Хикари… — Юми почувствовала, как внутри всё болезненно сжалось. — Нет, правда не знаю, — девушка подняла голову, в глазах стояли слёзы. — Всю жизнь я считала его строгим. Жестоким и несправедливым иногда… — Она нервно рассмеялась. — Но я никогда не думала, что он способен на такое. Там есть показания людей, фотографии, отчёты, документы. Я читала несколько часов и… Мне кажется, будто я вообще никогда не знала собственного отца.       Юми молча подошла к ней. Хикари вдруг уткнулась лбом ей в плечо, как ребёнок, как младшая сестра. — Почему всё стало таким, Юми-чан? — Я не знаю. — Почему мир такой сложный и жестокий? — Я не знаю…       На этот вопрос действительно не существовало ответа. Почему хорошие люди умирают? Почему семьи рушатся? Почему дети остаются сиротами? Почему одни готовы ради власти уничтожать других? И почему другие готовы закрывать на это глаза? Никто из них не знал.       За окном продолжал идти дождь. Тихий и спокойный, а где-то в полицейском участке Рэй Коуэн впервые в жизни встречал ночь по другую сторону решётки. И впервые за много лет не мог контролировать то, что произойдёт завтра.