Глава 15 - Крем для ухода из семьи
2 октября 2025 г., 05:22
Бог любит тех, кто любит себя.
Слава, как и каждую субботу, приехал к сыну. В руках — пакет с «мишками Барни» и парой новых игрушек. Всё шло по привычному сценарию: Дёма радостно бросился к нему, и в эти минуты он существовал только для мальчишки. Но в этот раз в кухне его уже ждала Людмила Александровна. Она была собрана и явно настроена на серьёзный разговор. — Слав, я знаю твоё отношение к религии, — начала она издалека, усаживая его за стол. — Но ты выслушай. — Конечно, — кивнул Слава. Его голос был спокоен, почти равнодушен, как будто он уже заранее решил: выслушает, но фильтром пропустит каждое слово, продолжая краем глаза следить за играющим сыном. Людмила посмотрела на него испытывающе, словно проверяя, готов ли он к разговору: — Ты ведь не хотел крестить Демку. Всё со своими теориями: «пусть сам вырастет и выберет», «не навязывать ребёнку веру» и прочие… прибамбасы. Она хотела сказать «глупости», но сдержалась. Слава поставил кружку на стол, улыбнулся одними губами: — Я не против. Раньше была другая ситуация. Тёща нахмурилась, скрестив руки на груди: — А что поменялось? Я не хочу, чтобы он стал католиком. Слава усмехнулся чуть криво, не столько ей, сколько самому себе: — Ты правда думаешь, что она уедет? Там ещё не ясно, где они будут жить и как. Людмила резко подняла подбородок: — Да и я не очень верю. — Она говорила резко, но в словах слышалась больше тревога, чем уверенность. — Я ей учебу бросить не позволю. Через мой труп! Ей всего год остался. Доучится. А потом уже… пусть сама решает, куда её занесёт. Слава слушал, но по глазам было видно — он мысленно далеко, в стороне. — А с садиком что? — наконец спросил Слава, чуть тише обычного. — Пусть здесь ходит, — жёстко отрезала Людмила. — У нас рядом, в следующем году место освободится. А там, за границей, кто его ждёт? Кто там будет за ним смотреть? Слава поднял глаза и медленно кивнул: — Понимаю. Значит, тут всё уже за меня решили. — А что, от вас ждать решений? — вскинулась Людмила. — Сами дети, а ещё детей заделали. Она вообще в облаках летает — телевизор по-французски смотрит, музыку слушает. Думает, что там лучше. Она махнула рукой, словно отгоняя навязчивую муху: — А может, и к лучшему. Честно, я сама бы махнула — продала бы дом, бросила всё это хозяйство к чертям и уехала куда-нибудь на юг. Тут только одно место морозить. Слава вздохнул, скривив губы: — Вот откуда у неё все эти «сподвижки»... — Давай не начинай! — повысила голос Людмила, будто он ткнул в самую больную точку. — Понятно же, что не от хорошей жизни сорвалась. Будь у неё муж работящий, сидела бы рядом и сыном занималась. Слава резко усмехнулся, почти зло: — Ну теперь будет. Как предначертано судьбой — дома сидеть, как у мамы заведено. — Ну да, если бы слушала меня, — не моргнув глазом ответила Людмила. — Если честно, — сказал Слава, и голос его прозвучал жёстко, без всякой насмешки, — больше, чем всего остального, я боюсь только одного: что однажды она перестанет слушать и вас. Вот тогда это будет по-настоящему серьёзная проблема. В кухне повисла короткая тишина, будто слова его задели даже воздух. Людмила Александровна скривилась, но ничего не ответила сразу. Она вдруг выглядела старше — словно эти несколько фраз лишили её сил. — Спасибо, — наконец тихо сказала она, но с иронией, будто сама себе возражала. — Хотелось бы верить, что так не будет. Она перевела дыхание и, чтобы разорвать тишину, спросила: — У тебя-то как дела с твоими «бизнесами»? Слава пожал плечами, глядя в сторону: — Всё так же. На жизнь хватает. Но… сложно. Даже сказать нечего. Вроде бы есть рост, а вроде и нет. Как будто упёрся. Голос его стал глуше, и в нём чувствовалась та самая «яма», из которой он не выбирался уже месяцы. — Знаешь, — неожиданно мягко сказала Людмила Александровна, — может, вы ещё будете вместе. Она развела руками, словно сама удивляясь собственным словам. — Понимаю, звучит глупо. Может, не сегодня, даже не через десять лет. Но что-то мне подсказывает — вы ещё можете быть вместе. Слава замотал головой. — Не надо. — А что? — подняла брови Людмила. — Сам себе врёшь? Я же вижу, как ты на неё смотришь. Думаешь, я, женщина, прожившая десятки лет, не разберусь в таких вещах? — Не надо этого говорить, — повторил он глухо. Она вздохнула: — Но не сейчас, Слава. Она не любит тебя. Слава поднял взгляд, и в глазах его мелькнула боль, слишком живая, чтобы скрыть: — Вы знаете, Людмила Александровна… моё сердце превратилось в сухой листок. Он сжал ладонь в воздухе, словно показывая, как ломается пересохший лист. — Я молю вас об одном: не сжимайте его в своей руке. Пусть оно уже высохло, пусть мертво — не нужно его уничтожать. Может, когда-нибудь, после проливных дождей, оно размокнет и станет похоже на живое. Но пока — оно мертво. Не надо. Он перевёл дыхание и вдруг заговорил ещё тише, но с фанатичной ясностью: — Я уже молюсь не Богу. Я молюсь дьяволу. Чтобы он забрал мою душу и взамен дал мне другую девушку — ту, что будет любить. Пусть эта новая милая будет полной противоположностью вашей Насти: брюнетка, с тёмными глазами, не похожая на вашу дочь ни в чём. Пусть вернёт мне саму возмодность доверять. Людмила прищурилась, глядя на него долгим взглядом, словно пыталась понять — шутит он или всерьёз. — Как же это всё в тебе уживается… — наконец пробормотала она. — Как скажешь. Слава усмехнулся: — Я уже сказал. Если есть Бог, значит, есть и дьявол. А если один молчит, может, это потому, что другой уже дышит в затылок. Она тяжело выдохнула, словно пропуская его слова сквозь себя. — У меня тоже есть сын, Слава. И я вижу, что тебе всё хуже. Ты закрываешься, уходишь в себя. Говорить можешь всё, что угодно, но я вижу: у тебя большие проблемы. Ты думаешь, ты падаешь медленно, но я скажу тебе — в твоём падении есть ускорение. И чем дольше тянешь этот груз, тем больнее будет удар. Она ткнула пальцем в сторону комнаты, где играл Демка. — Займись своими делами. У тебя единственное настоящее — это сын. Он у тебя получился. Смотри — какой мальчишка растёт. Единственное светлое, что у вас вышло. Слава устало кивнул, почти шёпотом: — Да всё будет хорошо. — Ой, — отмахнулась Людмила. — С вами по-другому и не бывает. Только честно, Слава… займись собой. Отпусти её внутри себя. Она-то уже давно улетела, даже не здесь. А ты держишься за её тень. Она вдруг прищурилась, всматриваясь в него внимательнее: — Ты даже внешне изменился. Курить перестал. В спортзал ходил. Видно, что пытаешься быть другим. Так и продолжай. Раз уж тебе был нужен этот пинок — пусть он будет для роста, а не для того, чтобы упасть в пропасть. В её голосе звучала и усталость, и странное, почти материнское сочувствие. Но Слава молчал. В нём будто выгорело всё — слова, эмоции, сама сила сопротивляться. После разговора с Людмилой Слава чувствовал себя словно выжатый лимон. Он уехал, но слова её продолжали жить внутри, как занозы. Вроде бы всё разложено по полочкам — и про Настю, и про сына, и про «отпустить»… но внутри всё равно клокотало. Он всё больше уходил в изоляцию. Его мир сжался до шести друзей: он сам, компьютер и четыре стены. И этого, странным образом, хватало. Жизнь рядом с внутренними диалогами стала привычной, как тюремная камера, в которой каждый уголок уже изучен и даже пыль на подоконнике кажется знакомой. Днём он работал — бизнес тянулся, медленно рос, давал на жизнь. Но за каждой цифрой и графиком чувствовалась усталость. Слава будто строил дом на зыбком песке: внешне есть фундамент, а внутри всё пусто. А вечерами он садился за тетрадь. Страницы становились отдушиной, крик превращался в буквы, а боль — в строки, похожие на исповедь без слушателя. Иногда рядом лежали французские конспекты: язык, чужой и далекий, казался мостом в мир, где всё можно начать заново. Но чаще — он просто черкал. Иногда Славе казалось, что в его комнате воздух звенит — так сильно в ней копились невысказанные слова. И тогда он шёл в бар. Это была его «перезагрузка». Алкоголь действовал как кнопка выключения. В баре не было прошлого и будущего, только вязкое настоящее, шум голосов, блики ламп на стаканах. Там Слава мог почувствовать себя никем — и в этом было странное облегчение. После бара он всегда хотел ехать не за рулём, а на заднем сиденье. Лечь поперёк, как в детстве в папиной «Ладе», когда семья ехала на каникулы. Тогда был запах бензина, хруст полиэтиленовых сидений и тёплый ветер, который пробивался в приоткрытое окно. Тогда было чувство безопасности: родители рядом, впереди дорога, и ничего плохого произойти не может. Теперь же в его голове звучал другой ветер — холодный, с привкусом усталости. Он лежал в своём воображении поперёк сидений, глядя в потолок той далёкой машины, и думал: «А я какой отец? Субботний папа? Только бары и тетрадки». Эти мысли обволакивали его туманом — и в этом паре мыслей он засыпал, зная, что завтра снова будет день, когда он всё попытается держать под контролем.***
Очередная неделя пролетела почти незаметно. Время ускользало сквозь пальцы, словно вода из-под крана, который невозможно перекрыть. И вот уже Слава стоял в церкви. Дёма вырос будто за месяц — неугомонный мальчишка, настоящая атомная станция. Ему казалось, что церковь — не храм, а игровая площадка. Он нарочно наступал другим детям на ноги, провоцируя их визг и бег к родителям. Смеялся, как пастух, разгоняющий стадо. Родители укоризненно качали головами, но он только веселился ещё сильнее. Слава улыбался, глядя на сына, и ловил себя на мысли: он — в меня. Этот характер, эта искра, эта бесшабашность. Но улыбка на лице Дёмы быстро исчезла, когда батюшка взял мальчика на руки и погрузил с головой в ледяную купель. Смех мгновенно сменился на плач. Мальчик брыкался, кричал, вырывался. Его глаза, полные ужаса и непонимания, искали спасения. Настя подхватила сына и прижала к груди. И словно магия — ребёнок стих, уткнувшись в её плечо. Слава смотрел на это и понимал: вот оно, материнство. Она умеет то, чего не умею я. Он стоял рядом, держа свечу. Пламя колыхалось от сквозняка, и в какой-то момент он слишком наклонился — огонь задел край Настиного платка. Тот вспыхнул, но лишь краешек. Настя дёрнулась, испуганно хлопнула по ткани. Слава тут же притушил пальцами огонь, оставив только опалённые ворсинки. На миг все взгляды устремились на них. Настя бросила на Славу злой, обиженный взгляд, но промолчала. А он вдруг ощутил, как в груди что-то оборвалось. Дёма — это я. Та же искра, та же неловкость, то же желание разогнать мир и рассмешить, даже в храме. Гены. Они сильнее слов, сильнее судеб. Какой бы ни был расклад — он мой сын, и это уже не изменить. Слава опустил голову, улыбнулся сам себе, и в ту же секунду почувствовал, как по щекам катятся слёзы. Их никто не видел: все стояли, молились, слушали молитвы. Но он плакал — тихо, беззвучно, сжимая свечу в руке, словно единственную нить, связывающую его с небом. После службы вся семья двинулась домой праздновать. Солнце пробивалось сквозь мартовские тучи, на улице пахло мокрым снегом и гарью топящихся печей. У дверей квартиры Людмилы Александровны суетились тёти, дяди, двоюродные, будто крещение было событием вселенского масштаба. Слава держался чуть в стороне, сжимая в руках пакет с игрушками для Демы, и чувствовал себя чужим в этой толпе. Он появлялся в этой семье раз в неделю, словно гость, словно курьер радости для сына. Но сейчас ему было ясно: он здесь лишний. За столом шумели, поднимали бокалы за здоровье мальчика. Дёма бегал между ног, уже забыв про купель и страхи. Все умилялись — «вот какой растёт!», «прям копия матери!», «весь в Настю». Никто не замечал, что в его смешке, в глазах, в манере задирать нос было куда больше от Славы. Слава молчал, ел мало, а пил ещё меньше. Он слушал, как родня переговаривается. И постепенно начинал улавливать главное: почти все были против отъезда Насти. — Ну как же это, — возмущалась одна из тёток, — ребёнку место уже в садике дали, а она вон что удумала. Там её никто не ждёт! — А учёба? — вторила другая. — Ей ещё год остался. И что, всё бросить? Это ж не дело. Слава сидел, уткнувшись взглядом в тарелку. Он понял: никто в открытую этого не скажет, но в глазах у всех читалось — виноват он. «Как он может такие бумаги подписать? Как может отпустить сына?» Его будто и не было за этим столом. Разговоры шли поверх него, как поверх пустого места. Он заметил Настю в дальней комнате дома — она лежала на диване, отвернувшись лицом к подушке. Плечи вздрагивали. Она плакала. Слава поднялся, сел рядом. Никто не обратил внимания, что его призрак ушел с кухни. Он протянул руку и тихо, почти незаметно, погладил её по спине. Она не оттолкнула. Не повернулась. Только плакала дальше — глухо, в подушку. Слава слушал эти рыдания и понимал: он не имеет права говорить ни слова. Все его слова давно обесценены. Оставалось только молчать и гладить её, как гладят ребёнка, чтобы дать понять — я рядом. Внутри него зрело что-то новое. Не жалость, не надежда, а странная ясность. Ему казалось, что прямо здесь, среди гула и чужих голосов, он впервые увидел другой путь. Не тот, где он покорно отпустит Настю с сыном за границу. И не тот, где он будет цепляться за неё как утопающий. А путь, где он сам сделает выбор — свой. И в этой ясности таилась опасная решимость. Настя, уткнувшись лицом в подушку, говорила глухо, слова прерывались всхлипами: — Все против меня… — она задыхалась от собственных мыслей. — Все. Почему я просто не могу быть счастливой? Даже если это моя жизнь, зачем тогда все лезут, зачем упрекают? Это мой сын. Мне с ним жить. Мне его растить. Слава молчал. Его ладонь всё ещё лежала у неё на спине, движение пальцев было тихим и размеренным, будто он укачивал её, как укачивают Дёму. Настя приподнялась, обернулась к нему, глаза красные, влажные, волосы прилипли к вискам: — А ты? Ты чего молчишь? Ты же самый главный! — она говорила с нажимом, срываясь на злость. — Приезжаешь раз в неделю, кидаешь копейки какие-то, игрушки эти бесконечные… да куда их девать уже! А ребёнку отец нужен, понимаешь? Отец, а не… курьер с шоколадками! Слова ударяли, как пощёчины. Но Слава не ответил. Он продолжал гладить её по плечу, и в его глазах не было ни гнева, ни обиды — только усталое внимание. — Ты ничего не понимаешь! — Настя почти выкрикнула, потом снова спрятала лицо в подушку. — Ты не знаешь, каково это — каждый день, одна… всё на себе! А ты… ты свободный! У тебя всё хорошо! Слава хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Он понимал: любые оправдания здесь прозвучат как ложь. Он тихо произнёс: — Мне жаль. Настя не ответила. Только тихое, прерывистое дыхание, только рыдания в подушку. И в этот момент Слава понял: его молчание — это единственное, что ещё может быть поддержкой. Он не станет спорить. Не станет убеждать. Он просто будет рядом. А внутри, под этой внешней тишиной, уже рождался другой план. Тёмный, тяжёлый. Решимость, которую он сам ещё боялся признать. Слава поднялся с дивана, чувствуя усталость не столько в теле, сколько в самой душе. Настя лежала неподвижно, только плечи едва заметно дрожали. Он не стал ничего больше говорить — ни оправданий, ни обещаний. Собрался молча, будто боялся нарушить хрупкое равновесие этой комнаты, и уже в коридоре столкнулся с Людмилой Александровной. Она смотрела на него так, словно хотела спросить многое, но остановилась на одном: — Уходишь? — Да, пора. Автобус скоро. Она кивнула, не задерживая. Слава натягивал куртку, когда Настя вдруг появилась в дверях прохожей. Лицо бледное, глаза красные, но в них — ни злости, ни издёвки. Только усталость и какая-то жалобная тень. Он опустил взгляд, шагнул ближе и, не думая, обнял её. Сказал почти шёпотом: — Берегите себя. В ответ он ощутил внезапно крепкие, до боли настоящие объятия. Настя прижалась, задержалась дольше, чем ожидал, но через мгновение резко отдёрнула руки, будто сама себя упрекая. — Всё, иди, — выдохнула она, отвернувшись. Слава замер на секунду, словно хотел что-то добавить, но не стал. Лишь посмотрел на неё с удивлением — на этот её внутренний разрыв, на мгновенное превращение близости в чуждость. Он вышел на улицу. Холодный воздух ударил в лицо, и в груди зашевелилось странное ощущение: он должен был сказать ей больше. Она ждала. Но он промолчал. Сделав несколько шагов по мокрому асфальту, Слава вдруг свернул не к вокзалу, а к круглосуточному магазину. Купил пачку сигарет — впервые за много месяцев. На остановке закурил. Дым был резким, горьким, но в нём оказалось что-то освобождающее. Он смотрел на весенний вечер, на то, как темнеет небо, и думал: «Я ещё успеваю… только не на автобус, а на что-то другое». Скурив третью подряд, он резко раздавил окурок носком ботинка и, не колеблясь, пошёл обратно — к дому Людмилы Александровны. Он снова оказался у знакомой двери. Дом уже спал: окна тонули в темноте, только редкие огоньки указывали на чьё-то ночное бодрствование. Слава нажал на звонок. Внутри послышались шаги. Дверь приоткрылась — на пороге стояла Людмила Александровна в халате. — Ты чего, Слав? — спросила она тихо, чтоб не разбудить ребёнка. — Забыл что-то? — Да… важное, — ответил он, чувствуя, как горло сжимает. — Ох, ну ты бы лучше завтра… — она хотела закрыть дверь, но Слава сделал шаг вперёд. — Мне надо сейчас. Она вздохнула, покачала головой и, махнув рукой, отошла в сторону. В коридоре, тускло освещённом лампочкой, уже ждала Настя. Она прижимала палец к губам и шипела шёпотом: — Ты что, с ума сошёл? Дему разбудишь! — Мне нужно сказать… — начал Слава. — Ну, говори уже! — перебила она, почти крича шёпотом. В её голосе мелькнуло раздражение, то самое резкое, что он так хорошо знал. Но в то же время сбивая с толку, она менялась так же быстро как Дёма в церкви. Прошло пару часов, но на лице не было и сделов старых слез. Слава засунул руку в карман, проглотив язык, достал пачку сигарет, словно для защиты. — Купил… — пробормотал он. — Снова курю. Настя фыркнула и закатила глаза: — Ты серьёзно? Ради этого пришёл? Ахах, Слава, мы же оба не курим. Что за глупости? — Нет. Не ради этого… — он посмотрел на неё, и слова вырвались сами. — Я пришёл потому что… я тебя люблю. Ты мне дорога. Я не могу без тебя. Настя остолбенела. На секунду в её лице мелькнуло что-то похожее на растерянность, но тут же вернулась маска. Она выпрямилась, скрестила руки на груди. — Ох, только не это снова, — сказала она холодно, но уголки губ дрогнули — то ли от неловкой улыбки, то ли от боли. Из глубины дома донёсся голос Людмилы Александровны: — Только не вздумай у нас ночевать! Даже не проси! Настя, стараясь скрыть смех, ответила матери: — Да, мам, поняла! Потом посмотрела на Славу — глаза её блестели, но не от слёз. — У меня прошло, — сказала она мягко, почти жалобно. — И у тебя пройдёт. Поверь мне. И в этот момент из спальни раздался детский шорох. Дёма, сонный, тёр глаза, вышел в коридор, удивлённо глядя на родителей. — Ну вот, разбудил… — устало сказала Настя. — Всё, Слав, иди. Завтра созвонимся. Слава смотрел на сына, который стоял посреди коридора, зевая и посапывая, и чувствовал, как внутри что-то снова ломается. Он хотел сказать тысячу слов, но язык прилип к нёбу. — Может… — он замялся, а потом решился. — Может, на майские ко мне приедете? Просто в город. Погуляем. Дёме понравится. Когда ещё потом будет такая возможность? Настя нахмурилась, качнула головой: — К тебе? — Да. Ненадолго. Даже ночевать не обязательно. Просто приедьте. — Слав, — её голос стал усталым, почти безжизненным. — Сейчас ничего обещать не буду. Скорее всего — нет. Если ехать, значит ночевать. А где? В твоей квартире? В одной комнате? — Могу сам на полу лечь, или в ванной, если хочешь, — поспешно добавил он. — Главное, чтобы вы приехали. Она посмотрела на него с жалостью и какой-то странной нежностью, будто он снова был мальчишкой, который просит невозможного: — Не начинай фантазировать. Мы не приедем. Это нужно было заранее думать, а не вот так. Слава опустил голову. — Звоните, если вдруг передумаете, — тихо сказал он и повернулся к коридору. Там уже стояла Людмила Александровна, скрестив руки. Она смотрела на него прищуренно, но без злости, скорее с усталостью. — Спасибо, сказал всё важное, что хотел, — кивнул Слава. — Да я уже всё слышала, — хмыкнула она. — Приколист ты, Слава. И вообще, ты видел, который час? Ты же на автобус опоздал! — У меня всё под контролем Людмила Ссановна, — ответил он, стараясь улыбнуться, и вышел в ночь.***
Ночь была густая, влажная, с запахом сырой земли и талого снега. Фонари редкими пятнами выхватывали из темноты куски дороги. Слава шёл быстрым шагом, чувствуя, как холод пробирается под куртку. На душе было странно: и пусто, и тяжело, но вместе с тем — будто что-то отпустило. Он вышел к трассе, где редкие машины проносились с гулом, не обращая внимания на одинокого путника. Автобус давно ушёл, а такси так и не приехало. Он поднял руку, надеясь на попутку, но машины не замедлялись. И вдруг заметил впереди — на обочине стояла девушка. Вся в белом: лёгкое пальто, светлый шарф, волосы выбивались из-под капюшона. Она ловила машину так же, как и он, — взмах руки, шаг вперёд, надежда, разочарование. Слава подошёл ближе. Сердце неприятно кольнуло: слишком уж контрастная картина. Белая фигура на чёрной дороге. Почти видение. — Привет, — сказал он, стараясь улыбнуться. — Тоже в Екатеринбург? Девушка повернула голову. Свет фонаря упал на её лицо — молодое, чистое, с каким-то наивным спокойствием. Она улыбнулась легко, будто они уже знакомы. — Да, — кивнула она. — Только что-то машины не берут. Стою уже полчаса. Слава усмехнулся: — Давай вместе попробуем. Вдвоём шанс больше. И сам про себя подумал: «Что у вас тут, завод по выпуску красавиц рядом с трубным?» — Конечно, — отозвалась она, чуть понизив голос, будто в этом было нечто доверительное. На секунду повисла тишина. Машины проносились мимо, фары резали глаза. Слава, сам того не замечая, сказал: — С красивыми девушками всегда везёт. Она рассмеялась — звонко, без тени фальши. — Спасибо. Я Даша. — Слава. — Очень приятно познакомиться. Сразу же остановилась машина. Опустилось окно, из него высунулся пожилой водитель: — Эй, молодые! Вам в Екатеринбург? — Да! — одновременно ответили они. — Запрыгивайте. Слава открыл дверцу, пропустил девушку первой, и только потом сел сам. Машина тронулась. Салон старенькой «девятки» пах бензином и чем-то сладковатым, видимо, карамельными конфетами, которыми водитель жевал время от времени. За окном метались редкие огни трассы, на стекле отражались лица: усталое, чуть осунувшееся лицо Славы и оживлённое, светлое лицо Даши. Она первой нарушила тишину: — А ты чем занимаешься? — повернулась к нему, подперев подбородок рукой. Слава чуть пожал плечами: — Интернетом. Заработки всякие… проекты. — Проекты? — её глаза зажглись интересом. — Игры небось, да? Он усмехнулся: — Ага. За ширмой всей этой игровой мишуры есть деньги. Если повезёт — даже немалые. — Вот это да! — Даша искренне удивилась. — Я думала, что там только школьники друг другу в чате гадости пишут. — Ну, не без этого, — Слава впервые за день позволил себе улыбнуться по-настоящему. — Но можно и серьёзные вещи делать. Она кивала, слушала его с лёгкой улыбкой, будто каждый его ответ был для неё открытием. Потом рассказала о себе: училась на филолога, ездила в Екатеринбург на курсы, мечтала стать переводчиком. Говорила легко, словно они знакомы давно, словно это было не случайное знакомство на трассе, а встреча старых друзей. Слава слушал её и ловил себя на том, что впервые за долгое время ему не хочется спорить, оправдываться или держать оборону. Она не задавала колких вопросов, не требовала объяснений. Просто принимала его слова — и этого уже было достаточно. Машина мчалась по ночной трассе, водитель бормотал что-то себе под нос, а они переглядывались и смеялись над мелочами: над кривым поворотом дороги, над вывеской придорожного кафе «Уют», которая мигала «Ут». Когда подъехали к Екатеринбургу, Слава уже чувствовал странное облегчение. Будто его ненадолго вынули из собственной жизни и показали другой ритм — простой, прозрачный, без тяжёлых теней прошлого. Они вышли у Южного вокзала. Даша поправила шарф, повернулась к нему и улыбнулась: — Спасибо за компанию. Было классно. — Да ладно, — Слава махнул рукой. — Это тебе спасибо. С тобой дорога пролетела незаметно. Она чуть замялась, словно хотела что-то сказать ещё, но только кивнула и пошла к подземному переходу. Слава смотрел ей вслед, чувствуя лёгкую дрожь в груди. Он даже имени её мог завтра не вспомнить — и, наверное, так было правильнее. Но когда стройный силуэт скрылся в переходе, он вдруг заметил: на другой стороне она снова поднялась по ступеням и, словно нарочно, оглянулась. Их взгляды встретились. Слава едва заметно качнул головой и пробормотал сам себе: — Нет, Даш… второй раз такого я не выдержу. Не искушай. Он поднял руку, помахал ей — и тут же отвернулся, не дожидаясь ответа. На сердце вдруг появилась странная самоуверенность: сегодня ему не нужен бар, не нужна отдушина в алкоголе. Хотелось домой, быстро, просто разложить всё по полочкам. Но оставалось ещё одно дело — он должен был позвонить маме.***
Слава вернулся домой под утро. Квартира встретила его привычной тишиной: четыре стены, компьютер на столе и тетрадки на подоконнике. Он не стал ложиться — только налил себе воды, закурил и, покачиваясь на стуле, долго смотрел в окно, пока утренний свет не разогнал ночные тени. Мысли вертелись вокруг дороги, Даши, её лёгкости. Он чувствовал: внутри него что-то едва заметно сдвинулось. Но вместе с этим пришло другое — тяжёлое, давящее. Нужно было говорить о сыне. Слава достал телефон и набрал номер мамы. Знал, что у неё дежурство и ночь спокойная. Она ответила быстро, с привычным уставшим теплом: — Алло? Славка? Что случилось, сынок? — Мам, — он чуть помедлил, — нужно место в садике для Демки. — В садике? — Наталья Александровна нахмурилась. — Но ведь Настя или Людмила сами этим занимаются… Разве они уже не встали на очередь? — Нужно место здесь. У нас, в маленьком городе, — Слава говорил глухо, но уверенно. Пауза. Потом осторожный голос: — Понимаю… Но ты тоже отдаешь себе отчет, что просто так они его тебе не отдадут. Хотя суд, скорее всего, будет на твоей стороне. Государству важно, чтобы ребёнок оставался здесь, в России. Ты не собираешься подписывать разрешение на выезд? — Нет, — коротко сказал Слава. — И ничего не обещал. — Слав, — голос матери стал мягче, но тревожнее, — ты только-только выдохнул, почувствовал хоть каплю свободы. Ты сам-то потянешь ребёнка один, в Екатеринбурге? — Мам, решение всегда найдём, — сказал он упрямо, словно сам себе. — Ну, — вздохнула она, — если разговор пошёл так… Тогда уж приезжай сюда. Живи со мной и с отцом. Ты мне поможешь, я тебе — с Дёмкой. Но учти: никакой свободы у тебя не будет. Слава горько усмехнулся: — Её и так нет. — Ты не понимаешь, — голос матери стал жёстче. — Одно дело — приезжать раз в неделю, кидать игрушки и конфеты. Другое — жить с маленьким ребёнком на руках и параллельно устраивать свою личную жизнь. Настя-то думаешь, зря мечтает уехать? Её там ждут. А ты? Что у тебя? Только упёртость. — Мам, — Слава закрыл глаза, — у нас ещё всё может быть. С другой стороны раздалось тяжёлое, разочарованное молчание. Потом мать сказала: — Слав, не обманывай себя. Не было бы француза — был бы другой. Здесь. Начальник, богатый ухажёр, любой с деньгами. Думаешь, я женщин не знаю? Я прожила с твоим отцом столько лет, видела всё. Не тебе мне рассказывать. — Не надо так про неё, — Слава резко поднял голос. — Защищай себя, а не её, — отрезала Наталья Александровна. — Она сделала тебе подарок — сына. Береги это. Слава сжал трубку так, что побелели пальцы. — Мам… у меня на счётах странности. Ты не отправляла мне деньги? — Отправляла, конечно, — удивилась она. — Думала, ты заметишь. Богато живёшь, что даже материны деньги мимо проходят! Слава замер. В голове зазвенело, как в пустой комнате. — Если это были твои деньги… Тогда мне нужно срочно проверить свои счета. — Проверь. И не забудь коммуналку оплатить, уведомление пришло на полгода вперёд, — добавила она сухо. — Наберёшь меня завтра. Слава хотел что-то сказать, но слова не шли. Только выдавил: — Да. Я перезвоню. И отключился. Телефон скатился на кровать. В голове настойчиво звенело одно: «Надо проверить расчёты за месяц, посмотреть платежки за коммуналку». Наталья Александровна ещё долго смотрела на телефон, хотя звонок уже давно закончился. В её голове крутились обрывки слов сына, его странная отстранённость, нервные паузы, сухой голос. Всё это слишком напоминало ей состояние человека, который идёт по краю и даже не замечает пропасти. Она не выдержала — набрала другого сына. — Серёжа… — голос её дрогнул. — Ты спишь? — Уже нет, — сонно ответил он. — Мам, что случилось? — Это я у вас хочу спросить. Что там у Славы происходит? Он только что звонил… будто не в себе. Сначала про садик для Дёмки, потом — что готов вернуться домой. Представляешь? Уехать из Екатеринбурга… А ведь я знаю: он сам себе копает яму. На том конце повисло молчание. Серёга кашлянул, пытаясь выиграть время. — Мам… ну, не всё у него гладко, конечно. Но ты же знаешь Славу — он закрытый. — Не темни! — резко перебила мать. — Я чувствую: там всё хуже, чем он говорит. Ты же рядом с ним. Скажи прямо: что случилось? Серёга глубоко вдохнул, и по голосу стало ясно — он сдался: — Только прошу: не говори, что это от меня. Обещаешь? — Говори уже, — Наталья стиснула зубы. — Он… до развода… — Серёга замялся. — Он хотел уйти. — Уйти? — Наталья не сразу поняла. — Куда уйти? — Совсем, мам, — тихо сказал он. — Из жизни. Тишина в трубке стала гробовой. Наталья села на край кровати, пальцы дрожали. — Ты… ты понимаешь, что говоришь? — прошептала она. — Я сам видел, — голос Серёги дрогнул. — В комнате… сорванная люстра, следы на шее. Он тогда молчал, отмахивался, а я… я даже не знал, как подойти. Мам, ему правда лучше уехать отсюда. Тут он задыхается. — Господи… — Наталья закрыла лицо ладонями. — А я-то думала: просто любовь, просто развод. А у него… такое внутри… Она замолчала. Долго. Серёга тоже молчал, боясь сказать лишнее. Наконец Наталья заговорила, с той твёрдой ноткой, которая появлялась у неё только в самые тяжёлые моменты: — Спасибо, сынок. Больше ни слова. Ему ничего не говори. Я сама подумаю, что делать. Пока. Она отключилась и сидела в темноте комнаты, глядя в окно. Время тянулось вязкой тишиной, и только одна мысль билась в голове: "Ну раз она была тебе так дорога… почему ты не боролся? Почему врал, что тебе всё равно? Почему молчал, когда надо было кричать? Дурак. Дурак мой несчастный мальчик…"
