Пустой горизонт

Хочешь играть в игры - приляг. Не играй. Полежи, поспи.        Раньше всё началось с отца, Слава приехал поправить его здоровье, а теперь, спустя годы, приехал поправлять самого себя. Но дом больше не казался курортом, как в жаркие летние каникулы: стены, пахнущие варёным молоком и старой мебелью, навевали образ больничной палаты. Родной город обернулся больницей, и в этой палате Славе предстояло быть рядом с отцом — таким же пациентом. Мама, не теряя времени, сразу сказала, что завтра они пойдут к «большому человеку», который одним движением руки мог создать для Славы штатную единицу, даже если места уже давно были заняты до отказа. Слава без лишних слов принялся за дело: составлять свое резюме и готовить документы. Его демоны ещё не догнали его, внутри не бушевала привычная тревога, он был опустошён, но не сломлен. В таком состоянии не требовалось приводить себя в порядок — только слушать, выполнять, держаться в струе. А дальше уже сработают дружеские связи: будет работа, а за ней и рост — при его характере и дипломе сомневаться не приходилось.       Слава всегда был из тех людей, кто эмоции показывал лишь родным. Редко позволял себе открыться на публике или в кругу друзей, и именно поэтому его скрываемый буйный характер иногда даже пугал тех, кто всё-таки попадал в ближний круг. Мама смотрела на него и вспоминала: всего год назад её потерянный сын ещё спорил, бросал реплики, пытался отстаивать своё, а теперь сидел смирный, будто ничего и не было. Словно скажи ему сейчас: «ракета летит в дом» — он только качнул бы головой и усмехнулся уголками губ. Она понимала, что отец был прав, когда предупреждал её о состоянии Славы. Но он здесь, рядом, и в этом было её главное утешение. Единственное, о чём жалела Наталья, — что не устроила его на работу год назад, когда ещё был шанс уберечь его от большого города, позволившего храм его жизни превратиться в руины.       Слава сидел у окна, всматриваясь в мокрое стекло, и спросил: — Мам, а ты помнишь, что было с тобой тридцать лет назад? Места, события, людей… их слова? — Помню только самые важные события, — вздохнула она. — А лица… знаешь, за жизнь столько всего происходит, что диву даёшься, как меняется память. Иногда ловишь себя на мысли: был же другой, думал иначе…       Она поперхнулась и остановилась, не договорив, чтобы не напомнить сыну о его прежней беспечности. — Думаешь, хуже уже не будет? — спросил он негромко. — Не хуже, — ответила она после паузы. — Просто по-другому. Иногда смотришь на десятилетие — и удивляешься: столько всего случается, что и не угадаешь, где окажешься потом. — Помнишь, — сказал Слава, — до того, как я встретил Настю, мы ходили к гадалке? Она тогда вроде всё предсказала. — Конечно, она даже цвет волос и глаз угадала — мама усмехнулась. — Кстати, она снова приезжала в город, может не уехала ещё. Пойдём спросим, что тебя ждёт? — Не знаю, как-то не верю во всё это: совпадения и обобщения, — ответил он. — Относись как к развлечению, — сказала она с упрёком и теплом. — Люди ведь ходят в кино, в кафе.       В маленьком городе всё решалось быстро: не нужно было записываться за месяцы вперёд, как в столицах. К гадалке можно было попасть уже в тот же вечер. Наталья, едва договорившись с сыном, словно оживилась, и через несколько часов они уже поднимались по скрипучей лестнице старой квартиры. Хозяйка встретила их у порога. Женщина пожилых лет, с тяжёлым взглядом и усталым лицом, одетая в яркие цыганские наряды, но с чертами скорее славянскими. Славе сразу показалось, что всё это похоже на театр: платки, тяжёлые серёжки, запах травяного дыма в воздухе. — Зачем пришли, молодой человек? — спросила гадалка, оглядывая его взглядом, в котором смешались насмешка и испытание. — Так, погоду на завтра узнать, — спокойно ответил Слава, не изменяя себе. — Ой, милок, — усмехнулась она, — такое я и сама скажу бесплатно: найди газету с метеосводкой. — Она взмахнула рукой, но тут же серьёзно добавила: — А если серьёзно, что у тебя на сердце?       Слава хотел объяснить, но запнулся: — Запутался я… не знаю уже, чего хочу…       Она перебила его, кивнув: — Поняла. Давай лучше карты. Они скажут сами.       На стол легла потёртая колода. Карты были старые, с загнутыми краями, как будто впитавшие в себя десятки чужих судеб. Гадалка раскладывала их медленно, осторожно, будто сама последовательность движений имела тайный смысл. — Выбери ту карту, что ближе тебе по духу, — сказала она, глядя насквозь, словно уже заранее зная его ответ.       Он задумался, провёл пальцем по рядам и ткнул: — Вот эта… король пик, будто манит. — Не трогай! — резко вскрикнула она, словно он нарушил незыблемое правило. — Только укажи.       Слава смутился: — Извините… Они больше не работают? Сломались?       Гадалка прищурилась, склонилась над картами. — Работают. Они говорят, у тебя есть власть. Сила над самим собой и судьбой. Но есть и оковы: долги, тяжесть. В отношениях всё спутано. С этой женщиной, Дамой бубен, у тебя сильная размолвка. Дороги назад нет.       Слава тяжело вздохнул. — А разве мы сами не выбираем путь?       Она подняла глаза и прямо посмотрела на него: — Слушай, Вячеслав. Я могу сказать тебе всё, что ты хочешь услышать. Но ведь не за этим ты сюда пришёл. Если хочешь спорить — закончим прямо сейчас. — Нет, продолжайте, — Слава усмехнулся уголком губ. — Мне любопытно.       Гадалка кивнула, провела ладонью над картами, словно стирая лишние тени. — Вот она, твоя женщина, — её палец остановился на Даме бубен. — Она ещё попробует тебя вернуть. Видишь Валета червей? Это твой сын. Только через него у неё останется тропинка к тебе. Но… — она коснулась девятки пик, — слишком поздно будет.       Слава нахмурился, пытаясь уловить в её голосе хоть тень утешения. — Что значит поздно? У меня будет уже другая?       Она замерла, глядя на туз пик, будто в нём открылась бездна. — Не понимаю… Никогда такого не видела. Это не здесь. Дорога уходит в пустоту. Спокойствие впереди — странное, холодное. Как будто всё уже решено за тебя.       Слава почувствовал, как внутри холодным камнем сжалось сердце. — Значит, всё? — выдавил он.       Гадалка снова коснулась Дамы бубен, не глядя на него. — А у неё впереди беды. Большие. Больше, чем у тебя. Предательство — своё, близкое. Она даже не успеет возразить. Оно уже идёт к ней, и она не ждёт.       Она подняла глаза и повторила тихо, почти шёпотом: — За тебя я не тревожусь. У тебя всё будет спокойно. Ты же такую свободу искал?       Слава откинулся на спинку стула, слушая её слова как чужой приговор. Ему и в голову не приходило, что человек, впервые его увидевший, может заговорить так близко к его собственной боли. Оставалось только, чтобы она назвала имена — и картина стала бы завершённой.       Слава вышел в соседнюю комнату, оставив маму наедине с гадалкой. Он присел на жёсткий стул у старого шкафа, где пахло пылью, полынью и чем-то сладковато-затхлым, и закрыл глаза. Слова ещё гудели в голове, будто в висках стучала сама колода. Он не пытался подслушивать — наоборот, хотел отгородиться, но приглушённые голоса всё равно долетали. Мама тоже задавала свои вопросы, у неё были свои немые тревоги и недосказанные боли, которые она никогда не обсуждала с сыном. Когда они вышли из квартиры на тёмную лестничную площадку, воздух показался им свежим и прохладным, почти как после долгого пребывания в душной палате. Наталья шагала чуть быстрее, чем обычно, и в её движениях угадывалась взволнованность, смешанная с облегчением. Слава молчал.       В ту же ночь он сделал себе новый номер телефона. Словно хотел вычеркнуть целый пласт из прошлого, стереть все старые сообщения и звонки, но понимал: избавиться от привычки ждать уведомлений он не может. Каждый раз, когда экран загорался, сердце предательски дёргалось — а вдруг это она? Он даже не успевал задать себе вопрос «зачем», просто ждал, будто оттуда, из прошлого, всё ещё может прилететь весточка.

***

      Спустя неделю Слава уже проходил медицинскую комиссию для работы на шахте. Коридоры поликлиники тянулись длинными серыми кишками, пахло хлоркой и дешёвым кофе из автомата. Врачи мелькали один за другим, будто по конвейеру: давление, зрение, лёгкие, сердце. Он чувствовал себя не столько пациентом, сколько деталью, которую проверяют на исправность перед установкой в механизм. Кабинеты словно сами открывались: кто-то узнавал его маму, кто-то просто кивал и ставил подписи без лишних расспросов. Всё шло удивительно гладко, будто для него заранее расчистили дорогу. Но радость была приглушённой — Слава ясно понимал, что работа ждёт тяжёлая, совсем не офисная.       По распределению его назначили учеником горнорабочего. Это было похоже на то, как если бы дипломированного врача поставили колоть уколы в приёмном покое. Вроде бы мелочь, но с таким образованием выглядело нелепо. «У нас так всегда, — подумал Слава. — Хоть у тебя хоть диплом создателя космоса — начнёшь с низов».       В очереди к терапевту он заметил знакомое лицо. Лёшка. Когда-то тот работал моделью в Китае и Индии, мелькал на фотографиях с тропическими пляжами и модными подиумами. А теперь стоял тут же, в тесном коридоре, с той же самой картонкой медицинских анализов в руках. В его взгляде было что-то родное: усталость и мужская солидарность. — Да забей, Слав, — сказал он, хлопнув его по плечу. — Меня тоже в ученики записали. Но зуб даю: через три месяца уже мастером станешь. Тут все так начинают. У меня полдеревни знакомых здесь работает: те, кто с дипломами инженеров, киркой давно не машут. — Киркой мы точно не будем, — усмехнулся Слава. — Уже не то время. — Ой, ну ты не меняешься, всё такой же умник, — Лёшка рассмеялся. — Так, для красного словца сказал.       Слава опустил глаза, будто извиняясь: — Голова забита лишним… — Вот тут не переживай, — перебил друг. — Если мастером станешь через пару месяцев, то вот о проблемах забудешь уже через две недели, отвечаю.       Они оба рассмеялись, и Славе впервые за долгое время стало по-настоящему легко. — Ну, учеником — там по сути минимум ответственности, — сказал Слава, стараясь говорить спокойно. — Но! — поднял палец Лёшка. — Максимум физической работы. Поэтому ты меня даже удивляешь. Ты ведь на практике здесь не был? — он посмотрел на Славу почти с укором. — Только преддипломная. И то — чтобы материалы собрать, — признался Слава. — Эх, друг мой… — Лёшка театрально вскинул руки к потолку, будто индийский джедай в момент откровения. — Ждёт тебя дрочильня лютая!       Слава усмехнулся, но не поддался на пафос. — Хорошо, что ты так настроен. Но посмотрим. А ты где будешь работать? — Я на проходке, — ответил Лёшка, и улыбка мгновенно исчезла с его лица. — А я на взрывном участке, — сказал Слава.       Эти слова вызвали у Лёшки новый взрыв смеха. — Мешки любишь? — спросил он из-под тишка, наклоняясь к Славе. — Какие мешки? — Слава нахмурился. — Ну там, по сорок кило каждый! — Лёшка расхохотался, и в этом смехе было больше нервозности, чем веселья. Видно, стресс вырывался наружу, и даже такие мелочи казались ему шуткой. — Не проблема, — отрезал Слава. — Как знаешь, — сказал Лёшка, снова похлопав его по плечу. — Может, ещё не раз в шахте пересечёмся!       Уже спустя несколько дней Слава сидел в разнарядке — тесной комнате с деревянными лавками, грязными куртками на гвоздях и вечным табачным туманом. Он пришёл раньше других, и потому сидел один, слушая, как под потолком гудит старая лампа дневного света. Воздух здесь был тяжёлым, с привкусом сырости и молотой руды, будто сама шахта дышала из-под земли.       Дверь хлопнула, и влетел низкорослый мужик с крепкими руками. — Дорогу молодым! Здорова, малой! — сказал он звонко, словно от его голоса стены оживали. — Куришь? Если нет, то и не начинай. — Курю, — ответил Слава, стараясь не выглядеть чужаком. — Ну, тогда не бросай. Сигаретки не дашь? — «гном», как прозвал его Слава про себя, взял сигарету и исчез так же быстро, как появился, оставив после себя густой дым.       Следом вошёл наставник Славы — высокий, жилистый мужчина с лицом, изборождённым морщинами, как старая порода в забое. Он сел напротив, прищурился и сразу перешёл к делу: — Новый? — Да, — кивнул Слава. — Ну слушай. Тут приказ — как закон. Наряд — как в армии. Если что-то не понял — спрашивай, но не выёживайся. Работать будем вместе.       Он говорил сухо, рублеными фразами, но без злобы. Это был голос человека, который знает цену каждому слову. Слава слушал и ловил знакомые термины, кое-что улавливал из институтских лекций. Иногда вставлял короткие уточнения — называл вещи своими именами. Наставник вскинул бровь. — Ты что, уже работал в шахте? — Нет. У меня диплом горного инженера, — ответил Слава. — А-а… тогда расслабься. Разберёмся. Тут теория одно, а жизнь — другое.       Постепенно комната заполнилась людьми. Мужики здоровались, шутили, матерились так густо, что стены дрожали. Кто-то подколол Славу: — А ты чего без конфеток пришёл? Новенький обязан угощать!       Слава улыбнулся, не спорил. Чем больше людей заходило, тем теплее становилось ощущение: здесь всё настоящее. Без показухи, без фальши. Только работа и те, кто рядом. Когда колонна собралась, они начали спуск. В клети лифта теснились плечом к плечу, и воздух мгновенно стал вязким. Металл дрожал, лязгали цепи, где-то наверху скрежетали тормоза. Лифт рванул вниз — и всё, верхний мир остался позади. Запах сырости и камня бил в нос, холодный сквозняк пронизывал до костей. В темноте фонари казались единственным доказательством, что они ещё живы. Шахта принимала их в свои кишки. На взрывном складе висела табличка: «СТРОГО ВХОД ЗАПРЕЩЁН». Наставник ухмыльнулся, достал железную палочку и ловко провернул замок. — Тут же написано… — начал Слава. — На заборе «хуй» написано, — перебил его взрывник. — Но он же не перестаёт быть забором?       Слава усмехнулся: это был первый урок. Здесь надписи — пустое, а правила диктует не бумага, а практика. Они начали грузить мешки со взрывчаткой. Слава взял первый — сорок килограммов глухого, неподатливого веса. На секунду дыхание сбилось, но он стиснул зубы. Спина ныла, ладони горели, но мешок лёг на плечо. Ещё один. И ещё. С каждым разом тело будто каменело, но становилось частью общего ритма. В эти минуты он понял, что институтская учёба не готовила его к этому. Здесь не было формул, только пот, пыль и плечо товарища рядом. Но чем тяжелее становились мешки, тем легче становилось в душе: груз взрывчатки словно вытеснял его собственные страхи.       Спустя несколько дней Слава уже перестал считать мешки. Спина ломилась, руки покрылись мозолями, но тело начало привыкать к весу. Он двигался, как остальные, и в этом ритме было что-то завораживающее: шаг, вздох, мешок, снова шаг. Каждый день — одно и то же, и вдруг именно в этом однообразии он находил странное облегчение. На четвёртый день его впервые отправили на зарядку камеры. Мужики собирали патроны: длинные «колбасы» из взрывчатки, плотно свитые и обвязанные бечёвкой. Кто-то шутил, кто-то молчал, кто-то напевал под нос старую песню, но руки у всех двигались одинаково быстро и чётко. — Молодой, смотри, как узел вязать, — сказал ему сосед, крепкий мужик с суровым лицом. — Это не шнурки на ботинках. Ошибёшься — потом всем будет плохо. — Понял, — коротко ответил Слава, внимательно следя за движениями.       Они ехали к камере на машине, гружёной взрывчаткой. Дорога трясла так, что казалось — кости звенят. Ни музыки, ни разговоров. Только гул мотора и стук железа. За двадцать минут пути ноги и задница затекли, а когда машина остановилась, Слава выдохнул с облегчением.       Перед ним открылась тёмная пустота. Камера. Воздух сразу ударил в лицо — густой, горячий, с привкусом серы. Фонари едва пробивали эту тьму: свет терялся, растворяясь в пустоте, будто сама шахта не хотела показывать, что там дальше.       Слава сделал шаг вперёд, вглядываясь вниз, и не увидел дна. — Тут какая высота? — спросил он, направив фонарь в темноту. — Хер его знает, — отмахнулся рабочий. — Метров девяносто, если лететь. Ты ж инженер, сам прикинь. Славу передёрнуло. Девяносто метров — это тридцать этажей вниз, в чёрную глотку. — Это верхний этаж камеры? — уточнил он. — Ага. Тут заряжать несложно, но другое хуже. Чувствуешь, как жарко? — мужик снял каску и вытер лоб. — Да… душновато, — ответил Слава. — Обычно такого не должно быть. Вентиляция? — Не-а. Это горячие камеры.       Слава нахмурился. В памяти всплыли лекции: реакция сульфидов, тепловыделение, риск самовоспламенения. — Закладка в соседних камерах реагирует с породой? — Во-во. А теперь прикинь, сколько здесь ещё руды. Вот и паримся. Но нас всё равно сюда гонят. Крошки собирать.       Он говорил спокойно, будто обсуждал погоду, но Слава чувствовал, как от этих слов ком в груди. Всплыло воспоминание: новость о взрыве на этом горизонте несколько лет назад. Тогда он сам лежал с отцом в больнице, и всё казалось далеким, чужим. А теперь стоял здесь — и понимал. — Эти парни тогда… в горячей камере погибли? — спросил он почти шёпотом. — Ага, — ответил рабочий. — В отчётах херню написали, никто и не пытался головой подумать. Если тут под сорок градусов, то в скважине куда заряд пихаем — ещё больше. Но… — он пожал плечами, — план есть план.       Слава сжал кулаки. Он чувствовал, как внутри поднимается глухая злость — на систему, на тупость, на равнодушие. Но рядом мужики работали спокойно, с привычной сноровкой. И именно это спокойствие пугало его сильнее всего. Работа шла в гулкой тишине камеры. Слава вязал патроны, стараясь повторять движения мужиков: туго, без лишних концов, с точным узлом. Пальцы ныли, но со временем начинали слушаться, и в этом появлялось странное удовлетворение — как будто он учился заново писать буквы в тетради. — Молорик, — похвалил его наставник, заглянув через плечо. — Быстро учишься. Первые пять лет так и будет: только вяжешь, вяжешь. Потом запал остынет, но рука будет работать сама.       Слава усмехнулся краешком губ. — А мастер тоже вяжет? — Конечно. И вяжет, и заряжает. Главное — отпалить вовремя. Даже когда начальство сверху орёт, участок всё равно делает своё. Тут закон один: взорвать.       Слава кивнул, но внутри заныло. Он чувствовал: за словами «главное — отпалить» прячется равнодушие к цене человеческой жизни и дерзость к самой природе.       Позже, когда они возвращались наверх, наставник наклонился к нему и тихо сказал: — Слушай меня. Запомни: как мастером станешь — никогда не соглашайся на зарядку открытых камер. — Открытых? — Слава вскинул голову. — Разве такое возможно? — Возможно. — Мужик усмехнулся без радости. — Горизонт хоть и пустой, а план по добыче никто не отменял. Гребут руду до самых яиц. В итоге стоишь под камерой, где потолок вымели подчистую, и молишься, чтоб не рухнуло.       Он замолчал на мгновение, и Слава видел, как в его глазах блеснула тень воспоминания. Не книжного, не рассказанного — своего, прожитого. — Я серьёзно, парень. Умные головы здесь редкость. Таким, как ты, надо работать, чтобы там на гора меньше вдов было, — добавил наставник уже мягче.       Славу обдало теплом и тяжестью одновременно. Впервые за долгое время он услышал в свой адрес слова, не похожие на пустую похвалу или упрёк. Это было признание, но и предупреждение. Они молча доехали до поверхности. Когда клети скрипнули и свет ударил в глаза, Слава почувствовал, что за одну смену прожил сразу несколько лет.       Каждый день Слава возвращался домой будто выжатый досуха. Тело гудело от усталости: мышцы ломило, руки горели от верёвок, ноги наливались тяжестью так, что казалось — они сами сейчас отвалятся. Но именно в этой усталости было что-то новое, правильное. У порога он смеялся сам с собой, бросая обувь в угол: — Чёрт, Лёшка, прав оказался. После такой дрочильни ни на депрессию, ни на дурные мысли сил не остаётся.       Он падал на кровать, не раздеваясь, и в полусне шептал в темноту: — Всё, вот оно. Надо было всего лишь приехать домой и работать. С настоящими людьми. С огромными сердцами и простыми словами. Не с теми, что давно продали себя за цифры на хлопковой бумаге.       Перед глазами вставали лица товарищей: уставшие, чёрные от пыли, но живые, настоящие. В этой чёрной земле, среди взрывов и мешков, Слава впервые почувствовал — рядом с ним люди, у которых душа не выгорела. И всё же перед тем как провалиться в сон, мысли неизменно возвращались к Насте. Не к той, что была сейчас — холодной и далёкой, а к другой, из памяти. К той, что когда-то любила его усталого, мирного, простого. И казалось: вот если бы рядом с ней оказался он теперешний — тише, спокойнее, выжатый работой — всё могло бы сложиться иначе. Эта мысль приходила с такой лёгкостью, что Слава засыпал почти счастливо. Заслуженный покой накрывал его, и в груди впервые за многие годы оседала тишина.

***

      Утро началось как обычно. Те же сапоги, те же тяжёлые мешки. Но уже у разнарядки Славу насторожило настроение мужиков. Шутки звучали короче, смех — натянутее. Кто-то ругался, кто-то курил взахлёб, словно пытаясь затянуть тревогу дымом. — Слав, сегодня опять в камере, на зарядке, — сказал мастер, протягивая ему грязную книжку для подписи. — В новые камеры? — уточнил Слава. — Нет, на тот же пустой горизонт… но, — мастер замялся, — слухи нехорошие. — Блядь, — резко выдохнул взрывник, сидевший рядом. — Камеру, говорят, выгребли подчистую. Если так, я этого начальника сам найду и посажу вместо патрона в скважину. Пусть его на куски разнесёт.       Слова были грубые, но в них не чувствовалось бравады — только ярость, смешанная со страхом. Слава понял: такие разговоры не шутка, это приговор, который может настигнуть любого. — В общем, — сказал мастер тише, — камера может оказаться открытой. Будьте осторожны.       Слава расписался в книжке. Чернила растеклись на грязной бумаге, и ему вдруг показалось, что это не подпись, а его собственная зарубка в списке тех, кто идёт в неизвестность. — Погнали, зарядим петарды, — буркнул взрывник, поднимаясь. — Но говорю сразу: если хоть сквозняк из камеры почувствую — всё, нахер. Собью трубы, чтоб никто туда не сунулся.       Дорога до горизонта была дольше обычного. Машина тряслась сильнее, чем всегда, мотор ревел, гул эхом отдавался в каменных кишках. Казалось, шахта сама ворчала, предупреждала, но люди привычно сидели молча, каждый в своих мыслях. Камера встретила их мёртвой тишиной. Сначала показалось, что всё как всегда: фонари врезаются в темноту. Но воздух… он был другой. Лёгкий сквозняк гладил лица, будто кто-то невидимый дышал прямо им в шею. Пахло не только серой — сырость перемешалась с пылью, и в этом запахе чувствовалась пустота, слишком открытое пространство только теперь сверху. — Ну, мать вашу, открытая… — шепнул взрывник, прислушиваясь. Он положил ладонь на стену камеры, будто пытался услышать пульс. — Слушай, как гул идёт? Это камера гуляет.       Славе стало холодно, хотя жар от горячей породы всё ещё жёг дыхание. Контраст был убийственный: телу душно, а душе ледяно. — Давай быстрее, — крикнул кто-то. — Зарядим и съёбываем!       Слава снова принялся вязать заряды. Пальцы двигались машинально, но каждое движение верёвки отдавалось в висках, как стук сердца.       Вдруг посыпался мелкий песок. Сначала чуть-чуть, как будто кто-то встряхнул старый мешок. Потом заскрипели камешки, под ногами побежали осколки. — Ох, ебана мать! Уёбывай! — взревел взрывник.       Он сорвался с места, а Слава замер. Стоял, не понимая, что происходит. Мир будто замедлился: песок сыпался сверху тонкими струйками, фонарь дёргался, тень плясала по стенам. Лишь когда гул усилился, он бросил всё и рванул к черту. Чёрный туман породы обрушился следом. Воздух застонал, будто сама шахта рухнула на грудь.       Мы сидим за общим обеденным столом. Снова вместе. Где мы? Как я сюда попал? Каждый хотел показаться горячо любимым, успешным, красивым, словно ожившая лента лучших фото. Мы все так же выглядели счастливыми и не важно какой повод мог нас снова объединить. Кто все эти люди, почему возле меня другая? Все мешается и расплывается. На каком языке мы разговариваем? Почему так тепло и уютно, откуда весь этот свет? Мы хотели показаться нужными другим и быть теми желанными. Почему у тебя на голове венок из желтых одуванчиков? Почему все исчезает? Почему все пропадает... — Славка! Славка!       В ответ - ничего и только в ком-то вспышкой потухшее воспоминание о желтых одуванчиках ...и долгожданная свобода.