Глава 11 - Летящие окна
25 сентября 2025 г., 14:42
Она так скучала по нему, его ей слишком не хватало.
Другой готов бежать за ней, но это лишь конца начало.
Время продолжало тянуться вязко и мучительно медленно. Слава уже начинал уставать от бесконечного рассматривания фотографий сына: экран телефона будто жил своей жизнью, превращая лицо мальчика в пиксельный танец. Если рядом с Настей он мог менять свой спектр эмоций — от нежности до горечи, от любви до злости, — то Демка оставался неизменной тихой гаванью. В этом ребёнке была гармония, чистая и неподдельная, и именно она становилась для Славы спасательным кругом посреди штормящего океана. После нескольких тягучих гудков на другом конце провода наконец послышался голос Людмилы Александровны. В её интонации сразу же сквозило раздражение, будто сам факт звонка был уже чем-то лишним, нарушающим её покой: — Здравствуй, Слава. Чего-то хотел? — сухо, с недовольной ноткой в голосе. — Я хочу увидеться с сыном, — без приветствий и обиняков ответил он. — Ха-ха, проснулся папа? — в голосе её зазвенел ехидный смешок. — Ну приезжай. Только Насти не будет дома, когда ты приедешь. Смех звучал натянуто, слишком явственно выдавая скрытый подтекст. Она словно нарочно подчеркивала присутствие имени дочери, ловко находя повод снова заговорить о ней. — Хорошо, — ровно произнёс Слава. — Так даже лучше, сами же знаете. Мне не нужны лишние эмоции. Мне и так до сих пор больно… Но с сыном увидеться нужно по-настоящему. — Ты куда-то уезжаешь? — моментально спросила Людмила Александровна, в голосе зазвенело любопытство. Ей хотелось подробностей, интриги, причины. — Нет. Просто соскучился. Приеду, куплю ему игрушки. Может, у него есть что-то любимое? — Да всё у него есть… Игрушек не надо. А вот если что — мишки «Барни». Он только их и готов есть. — Отлично. Тогда куплю ему их, побольше, — оживился Слава. — Нет, не стоит, — поспешила пресечь она. — Ты когда планировал приехать? — У меня времени только на выходных. Ведь у вас тоже только так, разве не так? — Можешь и среди недели, — заметила она, — но только когда я дома. — На пару часов приезжать… не хотелось бы, — перебил Слава, будто сам не до конца понимая, на что намекает. — Без ночёвок! Забудь! — резко оборвала она, не оставляя ни тени сомнения. — Понимаю, — он говорил спокойно, даже мягко. — Просто хотелось бы побыть с сыном подольше. — У неё другой! — взорвалась Людмила Александровна. — Не надо даже пытаться! Она решила, и так будет лучше для всех! — Не надо… правда, — тихо ответил он, словно закрывая дверь в разгорающийся спор. — На выходных, если ты соберёшься приехать… не знаю, будем мы дома или нет, — её голос снова стал холоднее, равнодушнее. — А Дёма? Он тоже уедет? — Нет, Дёма с мамой останется. Но нас дома не будет — значит, и тебя тоже! — подводила она линию, явно не желая встречи. — Вы не имеете права! Это мой сын! — голос Славы впервые дрогнул, сорвался. — О, папа права качать начинает! — язвительно усмехнулась она. — Всё! — резко перебил он. — Давайте так: мне в следующий раз с полицией приезжать или сами откроете? Заодно покажете свою власть. Вы меня вообще уже не слышите! Вот будет весело соседям в маленьком городе смотреть на такое. Обсуждать будут неделю, если не больше! — Да как ты смеешь! — вспыхнула она. — А вот так и продолжайте, — Слава не сдержался. — Кричите громче, чтобы соседи месяц не могли забыть. Но оно вам надо? Просто дайте мне увидеться с сыном. — Да ты ей даже покоя не даёшь, — внезапно голос Людмилы Александровны сменился на жалобный, растянутый, почти плаксивый. — Она бедная, вся на нервах из-за тебя. — Я даже её имени не произношу! — возразил он. — Сам избегаю. А вы мне говорите, что её не будет, — так и отвечаю: «Так даже лучше». И всё. Он говорил всё тише, словно уговаривая не её, а самого себя, пытаясь остановить бесполезный конфликт. — Не знаю, будем ли мы дома, — спокойно, почти устало ответила она. — Позвоните в пятницу. Если всё будет хорошо, приеду утром в субботу, — предложил Слава. — Не обещаю. — Понимаю. Но буду ждать, — твёрдо сказал он. — Хорошо. До связи, — сухо отрезала она. — До свид… — начал он, но не успел договорить: в трубке раздались короткие гудки. Она повесила. Остаток недели Слава провёл в ожидании звонка от Людмилы Александровны, словно в подвешенном состоянии. Он сознательно решил держаться подальше от мыслей о билетах, о Насте, о своей личной темнице. Заполнял дни привычным ритуалом: спортзал. Душ. Сауна. Магазин. Хлеб. Уточки. Казалось бы, простые мелочи, но в каждом предмете, в каждом движении таилась её тень. Он словно просил у судьбы и у этого города невозможного — вернуть утраченное, хотя бы в словах, хотя бы в намёках. Приподнятое настроение после разговора с мамой Насти и эфемерная картинка предстоящей встречи с сыном быстро разбивались о молчание телефона. Аппарат спал, и вместе с ним засыпала надежда. Слава поймал себя на том, что его настроение зависло в нейтральной точке — в пустоте, где не было ни взлётов, ни падений. Он принял это состояние. Принял пустоту. Ничего. Нейтраль. Привязанность и зависимость он ощущал, как героиновый наркоман, сорвавшийся с иглы после долгих лет. Слава понимал: если избавиться полностью не удастся, нужно научиться жить с этим грузом. Да, он больше не мог вспорхнуть в чувствах, как раньше, но мог оставаться на одном уровне — рядом с воспоминаниями, которые хоть и терзали, но несли в себе тепло. Ноги сами вели его в знакомые места. Он покупал любимые маковые булочки — те самые, с которыми они пили чай. Сходил в тот же кинотеатр, где когда-то смеялись вместе. Гулял по парку, по тем же аллеям, только теперь один кормил уточек. Но, вопреки привычке, он не представлял Настю рядом, не погружался в тяжесть воспоминаний. Поднимался на метеовышку, чтобы посмотреть на закат. Слава заставлял себя повторять снова и снова: он остался один. «Да, я остался один! Но разве это значит, что я не был счастлив? Был! И не просто счастлив — я был самым счастливым и любимым человеком на этой планете! Каждый шаг, пройденный рядом с ней, я сохраню и пропитаю радостью наших встреч! Приумножу их и подарю этому миру в несколько раз больше!» Стало быть, тебе досталось остаться тенью прошлого — тем самым фото, сделанным на фоне приклеенного к стене бежевой комнаты листа ватмана. Тогда это было всего лишь для новых документов, но в тот момент ты не просто взяла мою фамилию — ты забрала мою жизнь вместе со всем моим прошлым и будущим. Я нажимал на спусковой крючок фотоаппарата и видел, как его еле слышные моторчики взводят затвор, а фокус настраивается только на тебе. Оставалось лишь дожать курок, и ты навсегда сохранялась в моей памяти. Лёгкое усилие пальца, щелчок, движение шторки, вспышка света на матрице… Но почему теперь это другое? Разве может быть что-то губительное в таком простом, но запоминающемся мгновении? И почему ты навсегда осталась такой молодой и красивой? Ты словно одна из тех моделей среди десятков тысяч сохранённых фотографий, где чужая девушка вдруг вызывает ревнивый вопрос: «Ты такой озабоченный? Что за тёлки у тебя в профиле?!» Но никогда не будет того стандартного: «Кто это такая?», — ведь никто не поверит, что когда-то ты была рядом, что ты была сном наяву. Ты была той, ради которой хотелось открывать глаза по утрам, и одновременно — той, из-за которой теперь не хочется просыпаться, чтобы не прерывать сон, в котором у меня всё ещё есть возможность всё изменить. Ты — то фото на документы, что мы сделали дома, когда у нас не было денег. Чёткое и красивое в памяти, но размытое в момент самого щелчка. Лучшее из того, что могло остаться от тебя — светлой, живой. Если бы я умел признаваться в чувствах, ты бы ушла ещё раньше: моя любовь испугала бы тебя, занесла бы меня в чёрный список навеки. Если бы я умел быть прагматичным, ты бы никогда не полюбила. И мне теперь невыносимо — лишь оттого, что я стал своей собственной тенью, а ты стала всем. Как тяжело нести этот груз, и как легко дышать в уральскую зиму, разрезая себя морозом и своими тёмными мыслями.***
Пару часов обязательных прогулок по местам, где когда-то их было двое, становились для Славы священным ритуалом. Эти маршруты приносили одновременно и сладкую радость, и покой, словно наложенные повязки на раны. Заряженный странной мотивацией, он поднимал всё большие веса в спортзале и брался за самые трудные заказы. В глубине души он всё ещё продолжал обманывать себя: вот Настя, как в прошлый раз, заберёт заявление о разводе, и тогда всё снова будет хорошо. Но тут же — через минуту — он словно хлестал себя по лицу, пробуждаясь от мнимых надежд. Слава тренировался с фанатичной усердностью, загружая себя всем железом, что попадалось под руку: и спортивным, и компьютерным. В один из таких дней, после десятка сыгранных матчей подряд, в личные сообщения постучался незнакомец. Представился Лоиком, студентом из Парижа. Он хотел пригласить Славу в свою команду. Как признался Лоик, за последние дни они много раз оказывались по разные стороны баррикад в онлайн-сражениях, и ему хотелось бы видеть такого противника в составе своей команды. — Как я буду с вами общаться? — удивился Слава. — Ты же понимаешь английский? Вот и говори по-английски. Я остальным переведу, — спокойно ответил Лоик. Что за совпадение? — ворчал про себя Славка. — То в России французы попадались, теперь снова Франция… других стран что ли нет? Но в глубине души он с удовольствием принял приглашение. Живая нехватка общения жгла его, и пусть теперь оно происходило через сеть, пусть через двойной языковой барьер — это всё равно было лучше, чем тишина. И в этом неожиданно обнаружились даже свои плюсы. Слава быстро влился в коллектив молодых безработных студентов, которых во Франции звали шомерами — тех, кто жил на пособие и коротал дни за компьютером. Оказалось, что между вчерашним студентом российского вуза и французскими ровесниками, уже выброшенными на дипломную помойку, было слишком много общего. Их объединяла ненависть к настоящему и одинаковая любовь к компьютерным играм. Среди всей компании именно с Полем Слава завязал настоящую дружбу. Тот был двадцатилетним безработным, уже второй год не выходил из своей комнаты, жил в компьютере, но в Славе вдруг увидел оправдание собственной зависимости. Поль предложил простой и честный обмен: он учит Славу французскому, а тот в ответ помогает ему с английским. Всё — в дружеской, игровой атмосфере. Постепенно их сессии в французском тимспике стали тянуться по двенадцать часов подряд. Слава даже гордо сохранял скриншоты этих рекордных разговоров и прятал их рядом с копиями самых важных файлов. Так он окончательно завернулся в кокон своих проблем. Но, к сожалению, из этой гусеницы не вышло ничего более прекрасного и порхающего, с новыми силами и цветами. Слава перестал принимать своё настоящее, всё чаще воображая себя частью другого мира — вымышленного, созданного самим же им. — А что это за девчонка у тебя на фото? — как бы невзначай спросил Поль. — Эта? — Слава ответил с усталостью, слишком знакомой от повторяющегося за годы вопроса. — Да, красивая такая! — продолжал Поль, и даже присутствие его девушки рядом не смущало его откровенности. — Это… моя сестра, — вдруг сорвалось у Славы. — Эх, я бы с ней познакомился! — усмехнулся Поль. — Горяченькая! У вас все девушки такие красивые? — Поль, я никогда не обращал на это внимания, — Слава говорил размеренно, будто отстраняясь от собственных слов. — Да, она красивая, но это обычная красота для нашего региона. Типичная. — Значит, будет повод приехать к… — Поль не успел договорить: его фразу резко оборвал звонкий удар по голове. Имя этому удару было простое — Манон, его девушка. Женская интуиция удивительна: можно не понимать ни слова из чужой речи, но мгновенно уловить суть разговора. Без суда, без лишних вопросов — сразу приговор. И что самое важное — приговор правильный. Женщина читает интонации, улавливает паузы, инстинктивно анализирует голос и манеру речи. Доли секунды — и вердикт готов. Молоток ей не нужен: вместо него летит ладонь. Так работает типичный женский суд — суровый, неумолимый в руках любой женщины, вне зависимости от национальности. Лишь с возрастом в нём появляется тень гуманизма.***
Самыми тяжёлыми для Славы становились часы, когда отключался компьютер. Тогда, оставшись один на один с темнотой, он попадал в лапы кошмаров — они разрывали его кокон, превращая ночь в поле боя. В пустой квартире он ходил кругами, сжимая в руке телефон, снова и снова набирая номер Насти. Гудки тянулись, но для него это уже был разговор: он слышал её голос, представлял ответы, прокручивал диалоги. Когда гудки обрывались, он вновь нажимал вызов — до тех пор, пока батарея не садилась окончательно. И вместе с отключением телефона рушилась та хрупкая, мнимая связь, которую он сам себе выстраивал. Потолок квартиры давил всё сильнее, становился тяжёлым, словно каменная плита. Стоило колоссальных усилий даже поставить телефон на зарядку — что уж говорить о том, чтобы найти работу или решать настоящие проблемы. Вдруг темноту прорезал свет экрана. Пришло сообщение от Людмилы Александровны: «Мы выходные будем дома, можешь приехать».***
Девять однотонных слов Манящее момент мгновенье Как отпущение грехов Пустого сердца пенье Девять одинаковых врагов Подходят без прошенья И не натопчут там следов И не оставят утешенья Девять не изнывающих рабов Забывших про повиновенье Речкой встанут меж шагов И вместе разомкнут мгновенье Девять покинутых ослов Тянущих ношу в тишину И в сердце боль колоколов Медленно тонущих в глубину Девять ноющих гудков Пока ты трубку не берешь Наполнят пылью тупиков Пустого ожиданья ложь
