Пустой горизонт

      Прохожие вокруг обретали лица и движения — словно оживали в глазах Славы. И пусть весна была еще далеко, в сердце парня теплился крохотный огонёк надежды. Его маршрут вёл в магазин детских игрушек. Слава мечтал скупить всё разом, будто хотел подарить сыну целый мир из пластмассовых чудес. Но разве нужны малышу все эти сокровища? Мысли застревали на книжках с картинками, где каждая страница могла стать окном в новый мир. Ещё Слава задержал взгляд на конструкторе из огромных, но лёгких блоков для самых маленьких — слишком рано, подумал он, но в голове засела эта мысль. Всё же книги казались верным выбором, а к ним в придачу — коробки мишек Барни, словно Слава позабыл, что едет всего на один день, а не на целый год.       Проходя мимо стеллажей с игрушками для ребят постарше, Слава заметил ряд пистолетов — металлические копии выглядели пугающе похожими на настоящие. В его голове тут же начал рождаться нелепый план, гениальный и абсурдный, как французский багет на завтрак у философа: вот Настя открывает дверь, а он берёт и стреляет себе в висок холостым. Что дальше? Увидеть её реакцию, поймать в глазах испуг или жалость? Но разве этим можно чего-то добиться? Какая вообще цель у всей этой затеи? Слава давно привык к подобным идиотским мыслям, вспыхивающим и гаснущим одна за другой. Гораздо сильнее тревожило другое — как будто внутри него сидела толпа, десятки голосов, которые словно тонкими нитями управляли парадом его бреда. Под шум этого внутреннего многоголосья Слава даже не заметил, как оказался у кассы — с книжками, пирожными и… тем самым пистолетом. Продавщица удивлённо подняла брови и спросила: — Пистолет в корзине тоже берёте? Проверяли его? — Пистолет?.. А… ну да, беру. Но не проверял, он ведь запечатан, там должны быть пульки, — пробормотал Слава. — Лучше сразу посмотреть здесь, чтобы потом не было лишних вопросов. — Спасибо, не столь важно. Уверен, всё с ним в порядке. — Как хотите. С вас… — женщина безэмоционально пробежала взглядом по экрану и назвала сумму. — Ну и дорогое же у вас игрушечное оружие. «Зачем я его вообще купил?» — эхом звучало в голове Славы.       Вернувшись домой, Слава первым делом достал из пакета пистолет. Даже незаряженный, при нажатии на спуск он выпускал короткую струю воздуха, будто выдыхал из холодного дула. Слава поднял игрушку, приставил к виску — щёлк. Металл слегка коснулся кожи, а лёгкое дуновение напоминало острожный, почти невесомый поцелуй. По телу пробежали мурашки, и в голове вдруг мелькнула забытая мысль о близости, о том, что когда-то приносило радость и утешение. Но времени оставалось мало — стрелять сегодня он всё равно не собирался. Быстро убрав пистолет в старую обувную коробку, Слава собрал сумку с подарками для Демы и поспешил в Полевской. Он не прокручивал в голове возможные диалоги — Людмила обещала только встречу с внуком и не более. И всё же Славе казалось невозможным представить сына в бабушкином доме без матери. Но Насти там действительно не оказалось. — Ты как так прибавил-то?! — с порога посыпались вопросы Людмилы. — У тебя уже другая появилась? Кто тебя так откармливает? — Да нормально, кушаю, спортом занимаюсь, — спокойно ответил Слава. Какая, в сущности, ей разница, отчего он выглядит здоровее? — Ну… честно говоря, неплохо выглядишь. В твоём-то положении. — В каком это положении? — прищурился Слава. — Да говорила я с твоей мамой… Ох, бедная женщина. Работу ты так и не нашёл, — протянула Людмила, возводя глаза к потолку, словно в небеса. — Да ничего не меняется. Как и у вас, — отрезал Слава. — Ну проходи, зять, с тебя всё равно нечего взять. Дёма-а! К тебе гости! И тут, из-за угла, будто из маленького заговора, важно вышел Демка — улыбаясь, пуская слюну и сияя радостью. Слава, не раздумывая, протянул сыну коробку с пирожными. Слюна потекла ещё сильнее, глаза мальчика вспыхнули восторгом. — Ой, куда ж ты столько привёз?! — засмеялась Людмила. — Ему ж столько нельзя. Максимум одну в день, а не целую коробку! Н-да-а… — Буду знать, — улыбнулся Слава. — Но ведь вижу же — нравится. — Дык, любимое. Нормальную еду есть не будет, зато Барни — за радость.       Дёма с воодушевлением взял коробку и тут же попробовал расправиться с ней. Картон оказался упрямым, но маленькие хитрые пальчики нашли слабое место — в месте склейки. Сын приложил усилие, и кисть уже пробила себе дорогу внутрь. Через несколько секунд на пол посыпались все мишки Барни, торжественно вытолкнутые из темницы маленьким победителем.       Слава смотрел на это зрелище и вдруг понял: эти несколько секунд счастья и изобретательности сына были дороже и интереснее всех последних его дней. Слава и Дёма играли так, словно переносились в иной мир — в особенную вселенную, куда сын щедро впускал отца рядом с собой. Неужели у этого крохи уже есть собственный космос, где Слава — самый долгожданный гость? Но пока мальчику было слишком рано выражать свои мысли словами. И, быть может, именно в этом заключалась прелесть: в беззаботных минутах рядом, в перелистывании картонных книжек с картинками, где каждая страница становилась порталом в новую вселенную.       Дёма то и дело отвлекался, оглядываясь по сторонам: он искал маму, но её рядом не было. А Слава смотрел на мир глазами сына — и видел в каждом его движении собственное отражение.       Незаметно для обоих пролетели два часа. Настя должна была вернуться совсем скоро, а Славе уже пора было уходить. Внутри него поселилось странное равновесие, наполненное пустотой: хотелось пролистать всю следующую неделю, словно ненужные страницы книги, только бы снова оказаться здесь, пусть даже на пару часов рядом с Демой. Так и шли дни по кругу: заказы, спорт, прогулки по местам былых свиданий. И каждый раз — нетерпеливое ожидание новой встречи с сыном.       «Запомнит ли он эти мгновения? Нужно ли это ему так же сильно, как мне?» — терзали Славу вопросы. Но Дёме было нужно лишь одно — чтобы отец был рядом.

***

      На следующей неделе рядом оказался не только отец, но и мать. Для Славы это было странно и тяжело. Ещё недавно она заявляла, что видеть его не желает, а теперь словно сама ищет встречи. Зачем? Чтобы снова сцепиться? Чтобы разжечь очередную ссору и в очередной раз убедить себя в правоте измены?       Настя никогда не красилась просто так, а теперь — платье, макияж, улыбка, будто натянутая специально для него. Она выглядела желанной, словно хотела, чтобы он это заметил. Но слова её с этим образом не вязались. Разговор начался спокойно, но быстро потемнел. Там, где когда-то было тепло и взаимопонимание, зияла трещина. Между ними стоял Дёма — ещё не умеющий говорить, но будто чувствующий беду: он схватил родителей за руки и тянул их друг к другу, как мостик, пытающийся удержать обрушивающиеся берега. — Помнишь, — Слава пытался поймать взгляд Насти, — ты ведь собиралась улететь в Чехию на полгода? Представь… если бы у нас не было Демы. Ты бы меня бросила? Настя выдержала паузу, её лицо стало каменным: — Полгода — большой срок. Вероятнее всего, да. Сердце Славы дрогнуло. Он понимал: в такие минуты нужно бы пасть на колени, умолять, доказывать, что она — единственная. Но он лишь держался за остатки спокойствия, словно на исповеди у священника. — Думаешь, я отдала тебе лучшие годы своей жизни? Нет. Мои лучшие годы ещё впереди, — её голос был тихим, но каждое слово резало, как нож. — Слышал, что в Европе красивых девушек немного, — усмехнулся Слава, стараясь скрыть дрожь. — Там ты точно станешь первой красавицей на деревне. — Для тебя я обычная, — Настя подняла глаза, и в них блеснуло опасное. — Но там… там я буду особенной. Там я лучше. Она замолчала, будто борясь сама с собой, а потом добавила мягче, с оттенком тоски: — Но одно я знаю точно: я никогда не полюблю никого так, как любила тебя. Так легко… так безрассудно… уже не получится. — Тогда зачем рушить? Зачем уходишь? — голос Славы сорвался. — Я не могу иначе. — Но ты ведь его не любишь? — Его любви хватит на нас двоих, — холодно бросила она. — Мне больно это слышать, — выдохнул Слава сквозь сжатые зубы. — Всё решено, — произнесла Настя. — Не деньги же возвращать за билеты. — Какие ещё билеты? — Слава приподнял брови, но внутри всё кипело. Он уже знал правду: билеты были, и вовсе не в Чехию. Её путь лежал в Москву. Настя резко обернулась, в глазах мелькнула паника: — Но как ты узнал про Москву?! Ты снова мои аккаунты взломал? Её голос задрожал, впервые сбившись с привычного холодного тона. Эта поездка должна была остаться тайной. Но Слава, или, может быть, неудачная синхронизация фотографий, или её собственная цифровая небрежность — всё сыграло против неё. Секрет раскрылся.       Да, она ехала в Москву. Да, хотела встретиться со своим французом. И уже было поздно скрывать это. Славу будто ударили. Он ждал, подозревал, но услышать это вслух — было всё равно что получить пулю в сердце. — Француз… — он почти прошептал, — ты ради него рушишь всё? Наш дом, нашего сына? — Не драматизируй, — Настя старалась держать лицо, но уголки губ нервно дёргались. — Мне нужно увидеться с ним. Это моё решение. — Твоё решение?! — Слава вскочил, кровь ударила в виски. — А Дёма? Он для тебя кто? Багаж, который можно оставить у бабушки, пока ты бегаешь по аэропортам? — Не смей! — Настя сорвалась, впервые повысив голос. — Я мать! Я забочусь о нём, как могу. Но я тоже имею право на свою жизнь! — На свою жизнь?! — Слава рассмеялся горько и страшно. — Ты называешь измену жизнью? Ты называешь предательство любовью? — Ты не понимаешь! — Настя прижала ладони к лицу, но быстро опустила их, глядя прямо в него. — С ним всё иначе. Он видит во мне то, чего ты уже давно не видел.       Дёма, сидящий рядом на ковре, испуганно замер и всхлипнул. Маленькие руки вновь потянулись к их ладоням, будто он пытался связать разрывающуюся ткань семьи. Но было поздно. Между Славой и Настей уже стояла стена — тяжёлая, холодная, как бетон.

***

      Слава ушёл, не простившись. Дверь хлопнула так, что в доме дрогнули стёкла. На улице воздух показался ледяным и пустым, будто весь мир в одно мгновение вымер. В груди теснилась злость, обида и жгучая бессилие, а в голове гремело одно: «Француз… Москва… билеты…»       Он не поехал домой. Ноги сами привели его в ближайший бар рядом с вокзалом с мигающей вывеской желтой рыбы. Там было дешёвое пиво и шумные компании — чужие, весёлые, словно из другого мира. Слава сел за стойку и заказал кружку. Первый глоток показался тяжёлым, вязким, но с каждым следующим время внутри него замедлялось. Разговоры за соседними столами сливались в кашу, смех казался чужим и злобным. Он пытался слушать бармена, но тот лишь кивал и наливал, не задавая лишних вопросов. «Хотел поговорить, вылить всё, а получилось только глушить себя…» — думал Слава, не отрывая взгляда от мутного янтаря в стакане.       Телефон лежал на стойке, экран загорался и затухал. Он каждые несколько минут проверял его, будто ждал спасительного сообщения от той самой, которая и была источником всей этой боли. Один бокал сменялся другим. Кружка пустела быстрее, чем с неё успевала скатиться капля конденсата. Шум вокруг превращался в фон, в непонятный язык чужаков, и в этом потоке звуков Слава вдруг остро почувствовал — он абсолютно один.       Когда бар начал пустеть, а часы неумолимо подбирались к закрытию, Слава, шатаясь, всё же вызвал такси. Он вышел на улицу — ночной воздух ударил в лицо, но не отрезвил. Машина остановилась у обочины. За рулём сидел молчаливый мужчина с усталым лицом — мигрант, судя по акценту и внешности. Его взгляд был тяжёлым, но спокойным, как у того, кто привык работать ради чужих жизней, лишь бы прокормить своих детей. Слава плюхнулся на заднее сиденье и вдруг заговорил, не в силах сдержать поток: — У вас… наверное, семья? Да? Тяжело же… как вы всё это тянете? — слова путались, язык цеплялся за зубы. Водитель бросил короткий взгляд в зеркало, пожал плечами. — Семья есть. А работа… работа — это работа. Слава попытался улыбнуться, но получилось жалко. — Простите, я не хотел вас тревожить. Спасибо… за то, что вы есть. Водитель больше не отвечал. Слава, чтобы заткнуть собственный поток, закрыл рот рукой и так сидел до самого дома, чувствуя, как в груди всё гулко сжимается. Когда машина остановилась, он, вылезая, уронил телефон на сиденье, но даже не заметил. — Эй, парень! — крикнул водитель. — Телефон оставил! Слава поднял мутный взгляд, увидел протянутую руку с телефоном. — Оу… спасибо вам. — В этих словах было столько благодарности, словно ему вернули не вещь, а часть души. — Хорошего вечера, — сказал водитель и уехал.       Слава смотрел на экран телефона, зажатый в ладони. Мысли снова возвращались к ней. Ноги предали его — он упал прямо в слякоть под фонарём и заплакал, не стесняясь ни холода, ни чужих глаз. Огромная тень фонаря растекалась вокруг него, как напоминание: в этом мире он остался один.       Он поднялся не сразу. Долго сидел на холодной земле, уставившись на экран, будто тот мог дать ответ. Но ответа не было. Лишь пустота, бесконечная, как сама ночь. И тогда Слава, дрожащими пальцами открыв переписки, начал писать первым встречным девушкам — неважно кому, лишь бы заполнить зияющую дыру внутри. «Привет…» «Ты красивая…» «А правда, что у рыжих нет души?» — писал он рыжим, улыбаясь криво сквозь слёзы.       Слова рождались и улетали в пустоту мессенджеров, как бутылки в океан. Никто не спешил отвечать, да и сам он не ждал ответа. Главное — писать, стучать пальцами по экрану, чтобы заглушить мысли о надвигающемся смерче, о Насте, о её французе, о билетах. Каждое новое сообщение было как укол — боль не уходила, но притуплялась. Он цеплялся за любую иллюзию близости, лишь бы не чувствовать настоящего одиночества. Но ночью, перед сном, когда экран телефона погас, тьма снова накрыла его с головой.

***

      Настя боялась последнего шага — вылета. Ей мерещилось, что Слава может появиться в аэропорту в самый неожиданный момент. Что он будет ждать её у входа, преградит дорогу, вцепится взглядом, который она так хорошо знала. И странное дело — она этого боялась и… хотела одновременно.       В глубине души Настя жаждала, чтобы он остановил её. Чтобы сделал то, чего не сделал тогда, в поезде до Франции, когда она уезжала впервые. Чтобы вырвал билеты из её рук, заставил развернуться, закричал, что без неё не может жить. Но этого не произошло. Несмотря на все её слова, холодные переписки и натянутые улыбки, она всё ещё хотела вернуть то безрассудное, лёгкое чувство, что когда-то связывало их. И когда самолёт оторвался от земли, Настя ощутила, что отрывается и сама — окончательно. Не только от Славы, но и от той части себя, которая могла любить так беззаветно.       В Москве Настя всё же встретилась с французом. Он ждал её в отеле, слегка взволнованный, сдержанный — словно и сам до конца не верил, что она действительно прилетела. — Ты уверена, что мы поступаем правильно? — спросил он, сжимая её ладонь, будто ища подтверждения. Она лишь улыбнулась, качнув головой: — А что здесь может быть неправильного?       Сначала всё шло неловко. Он смущался, тело не слушалось. Но Настя не отстранилась. Она медленно спустилась к нему, её губы коснулись его кожи — и напряжение растворилось. Желание прорвалось наружу, и он потерял контроль. Первый раз оказался быстрым, слишком быстрым, словно накопившееся ожидание вырвалось в одно мгновение. Но дальше всё стало иначе. Они почти не выходили из номера, и ночь перетекала в день, а день — снова в ночь. Их тела сплетались снова и снова, пока время переставало существовать.       Парадоксально, но если он ещё задавал себе вопросы — правильно ли они поступают, стоит ли рушить чужую жизнь, — то Настя даже не пыталась искать оправданий. Она жаждала близости. После долгих месяцев без ласки её тело требовало этого, и она отдавалась без остатка.       Для неё это была не измена, а освобождение — от холода, от одиночества, от пустоты, которая росла внутри последние месяцы.