Балконская

***

Отнюдь не такого вечера я ожидала, когда пошла к Женьдосу с ночёвкой, чтобы посеять в ее голове мысль о примирении с Мишкой. В ход планировали пойти мои природные умения поддержать и направить на путь истинный. Ну и еда на вынос из ресторана, в который я забежала по дороге к дому подруги. — Ты в курсе, что детский алкоголизм не лечится? — именно с этой фразой Воробьева распахнула передо мной двери в свой дом. Она с подозрением покосилась на литровую бутылку с чем-то темно-красным у меня в руках. — Да компот это, идиотина, — засмеялась я и шагнула за порог, чтобы поскорее закрыть входную дверь. — Ну да. — Это реально компот. — Кто ж спорит-то, — Женьдос, пожав плечами, развернулась и пошла вглубь квартиры, куда я последовала за ней. Ее комната бы полной противоположностью моей: всегда убранная, опрятная, не найдешь ни единой пылинки. Ее обиталище, в отличие от моего, запросто бы прошло проверку Ревизорро. Завидовала ли я? Да. А как можно не завидовать Женькиному умению держать все в порядке? — Плюхайся, я сейчас посуду принесу. Я устроилась на полу и пододвинула к себе журнальный столик, на который сразу же начала выкладывать еду. Женька принесла тарелки с бокалами и принялась активно разливать мой компот. — Ну, за нас, двух брошенок, — торжественно произнесла она и сделала глоток. Ее лицо сразу же приняло кислое выражение, и мне пришлось очень постараться, чтобы не засмеяться в голос. — Бля, это реально компот? — Воробьева, особо не церемонясь, выплюнула все обратно в бокал. — Рано тебе пить, — с улыбкой отхлебнула из своего стакана, — Ты лучше ешь, чертова дистрофичка. — Нет аппетита, — она сморщила свой милый носик и отодвинула тарелку. Я решила не комментировать ее показные страдания, зная, что надолго Женьдоса не хватит. Эта женщина слишком любит еду и все, что с ней связано, чтобы так запросто отказываться от нее. А Воробьева еще пять минут натужно повздыхала, старательно изображая душевные муки, а потом с удовольствием притянула тарелку с пиццей к себе. — Черствый ты сухарь, Балконская. Никакой поддержки с твоей стороны. Эх, горе мне с такой подругой, — не заботясь об этикете, Женька все высказывала мне с набитым ртом. — Я тут вопросом, кстати, задалась. Смотри, если бы меня и Мишку взяли в заложники и предложили тебе лишь одного из нас, ты бы кого выбрала? В комнате повисла абсолютная тишина. Даже телевизор не работал, потому что Воробьева его выключила. Она смотрела на меня с серьезной миной на лице, ожидая ответа, а я пялилась на нее, силясь понять, с каких это пор подруга вернулась в детство, когда дружбу проверяли именно такими вопросами. Конечно же, думать об этом долго не могла, поэтому предпочла просто, подвывая, заржать. Я легла на ковер и, держась за живот, засмеялась в голос, пытаясь при этом вытирать проступившие слезы. — Ну вот, об этом я и говорила, — с тяжёлым вздохом Женька поднялась под мой громогласный ржач и пнула меня под зад. Смеяться я не перестала: только перевернулась на другой бок, перекрыв доступ к стратегически важной заднице. — Ты херовая подруга, Маш, ты в курсе? — Самая худшая, — кивнула я, пытаясь отдышаться. Получалось с трудом. — Но, несмотря на это, я единственный человек, который смирился с твоим ужасным характером. С тобой же трудно Женька! Только я тебя люблю и терплю… ну, и Мишка… любит и терпит, потому что любит. Закончив свою мини-речь, я села и посмотрела на Воробьеву, буравившую меня своим взглядом. — Он попросил тебя помочь? — Ты о чем? — Я о том, что Иванов попросил, чтобы ты помогла ему со мной помириться. — А, ты об этом. — с улыбкой начала кивать. — Ага… потому что любит, — облегченно выдохнула, когда увидела чуть обозначившуюся улыбку на женькиных губах. — И это, прости. — А? Да ладно. — она отмахнулась и посмотрела на их совместное с Мишкой фото, стоящее на комоде. — Ты понимаешь, Машк, все хорошо. Все будет супер. Все будет зашибись, но только с твоей помощью, — я недоуменно подняла брови. — Надо его проучить, чтобы он запомнил, что… — Блин, Воробьева, ты же сказала, что все хорошо! — А все действительно хорошо, но будет намного лучше, дурашка! — она обняла меня и, напевая, вышла из комнаты. Я, признаюсь, не поняла, что произошло, но заморачиваться не стала: сработало ведь. А потом по всей квартире раздался дверной звонок. Поднявшись на ноги, я пошла в коридор, где, согнув ноги в коленях, под дверным глазком сидела Женька. — Ты дверь собираешься?.. — отчаянное женьдосовское «тщсс» заставило меня замолчать, беззвучно вопрошая ее. — Там наш историк, — прошептала она и втянула голову в плечи под мой отчетливый смешок. В месть мне она могла придумать что угодно. Любой ее вариант я могла просчитать. Любой, но не этот. И самое главное то, что там, под дверью, из-за ее шутки стоит и ждет вполне реальный человек. — Не смешно, — я попыталась оттолкнуть ее от двери, но Воробьева схватила меня за руку и дернула вниз так, чтобы я села рядом с ней. — Машка, не открывай, слышишь! Этот индюк исторический выследил нас. Он убьет меня и тебя, Машка, инфа за триста! — и столько искренности в глазах, что я невольно на секунду поверила. Но в следующую секунду, пнув Женьку под зад, я повернула ключ в двери и распахнула ее. «Чудно. Она еще и классрука попросила подыграть ей!» — пронеслось в мыслях прежде, чем до меня смогло дойти, что даже Воробьева на такое неспособна. На меня смотрел Максим Романович собственной персоной. Его трехдневная небритость, на которую я не обратила внимания в школе, сейчас вопила о интимности сего момента. Да и, стоит сказать, выглядел мой учитель весьма по-домашнему: растянутые спортивки, заостренная футболка и шлепанцы — это все, что на нём было, не заостряя внимания на полотенце, висящее на его плече. Смущенно кашлянув, историк дал понять, что предпросмотр окончен и стоит заняться делом. Я проморгалась и постаралась сделать вид, что сия ситуация вовсе не выбила меня из колеи. Скрестив руки на груди, я задрала нос и сказала: — И снова здравствуйте, — учитель удивленно моргнул пару раз, все еще находясь в ступоре. — Не ожидал, — наконец-то он сориентировался, и на его лице появилось спокойное выражение лица. Историк был расслаблен. Будто не он сейчас стоит передо мной в штанах с отвисшими коленями. — Девушки, я ваш, — он посмотрел на меня, — или ваш, — на Воробьеву, — новый сосед. — А-а, помню, сестра мне что-то говорила об этом, — все еще настороженная, Женька выглянула из-за моей спины. — А вы, собственно, по какому вопросу, Максим Романович? Тут не школа, видите ли, у нас личная жизнь бурлит, — я ощутимо наступила ей на ногу. Историка никак не задел язвительный тон ученицы: передо мной снова стоял собранный мужик с красным дипломом. Он, как ни в чем не бывало, с улыбкой начал сообщать нам совсем не веселую новость: — Моя новая квартира — ровесница Сталина, как и трубы в ней, которые, кстати, пару минут назад прорвало. Собственно, пришел за тем, чтобы сообщить вам эту информацию. Повисло красноречивое молчание. На моем лице застыла ужасно широкая натянутая улыбка, чтобы хоть как-то сгладить неудобную и неловкую ситуацию. Классрук растерял все свое равнодушие. А Женька… — Бля-я, — а Женька развернулась и побежала в ванную. — Не, ну бля-я, — проскулила она оттуда. — Юля мне голову оторвет! Ее даже не будет волновать, что я не виновата. Она просто меня кокнет! — Юля — это ее сестра, — с улыбкой сообщила я, чтобы как-то убрать напряженность историка. Он считал себя виноватым. — Да вы не стойте в проеме, примета плохая, заходите, — я втянула его в квартиру и захлопнула дверь, чтобы соседи по лестничной клетке не стали свидетелями женьдосовского концерта. Стоило повернуть ключ, как я поняла, что это была плохая идея. Находясь в чужом жилище, такой внушающий уважение мужик еще больше стушевался, глядя на двух сумасшедших учениц: одна с громогласным матом сапожника носилась в поисках тряпки, а другая — улыбалась, как умалишенная. Ну уж простите, Максим Романович, все делаем, как можем. — Пройдете на кухню? — с той же улыбкой предложила я. Учитель кивнул. — Прямо по коридору. Я сейчас подойду. Отправив классрука на поиски кухни, я побежала к Воробьевой, которая в ванной во всю орудовала тряпкой, собирая воду с пола. — Все не так уж и плохо… — Это, Машка, пиздец как плохо! — пыхтя, заявила она. Женькины джинсы все промокли и потемнели, но подруга, не замечая этого, продолжала собирать воду тряпкой, — Подумать только: новый ремонт, Юлька на него полгода копила! А тут… этот… — Это не он, это трубы, — несогласно промычала я, но не стала сильно спорить, потому что Женьку в таком состоянии не переубедить. — Короче, ты греби, а я пойду на кухню. Только не матерись так громко, хорошо? — Ага, счаз! Я еще буду решать, как мне материться! Не став ее дослушивать, я закрыла дверь в ванную и пошла на кухню, где уже сидел вновь собранный классрук. Его состояние собранности и растерянности меняются слишком часто. — Вы не беспокойтесь, — я приземлилась на соседний стул. — Раньше такое тоже случалось: бабка, которая продала вам квартиру, любила поставить набираться ванну и случайно уснуть перед телевизором, — беззаботно трещать у меня выходило лучше, чем отвечать параграф по истории, поэтому я быстро вошла в раж. — Так что Женька привычная, не переживайте. Она просто не хочет расстраивать сестру: у той и так проблем много. Я замолчала, глядя на улыбку учителя. Он сидел, откинувшись на спинку стула и сложив руки на груди. Мышцы на его руках были такими объемными, что я невольно сглотнула скопившуюся слюну, случайно сопроводив это звуком. Сразу же покраснела, теряя весь настрой на непринужденную беседу. Историк на это только хмыкнул. Ну конечно, у нас же баб много: вон какие мы сексуальные красавчики! — Может чаю? — пытаясь убрать тишину, спросила я. Мужчина кивнул. Поднявшись на ноги, подошла к шкафу, достала чашки, поставила чайник, засыпала чай в заварник. Все это сопровождалось тишиной. Трещать без умолку я могу, при этом мне не нужно думать, слушает меня собеседник или нет. Сейчас же я не могла вести нормальный разговор, потому что банально стеснялась нашего учителя, сидящего на кухне моего второго дома. — Как мне связаться с сестрой Воробьевой? Я бы хотел обговорить оплату за принесенный ущерб, — вновь услышать его глубокий голос с хрипотцой было настолько неожиданно, что я чуть не ошпарила руки кипятком. Повернулась и с непониманием посмотрела на мужчину. — Но вы же не виноваты в том, что трубы прорвало. — Я виноват в том, что являюсь хозяином квартиры. Я должен оплатить ущерб. — Но вы же не специально, — как маленькая протянула я. — Мария, вы рассуждаете как ребенок, а не взрослый человек, — без вас знаю. — Но в данной ситуации нужно смотреть именно как взрослый. К примеру, у вас есть собака, которая кого-то покусала. Оплачивать лечение пострадавшему будете вы, а не собака. Хотя здесь вы тоже не виноваты, понятно? — он улыбнулся, а я кивнула и поставила перед ним кружку и сахарницу. — Юля сейчас в отъезде, поэтому связаться с ней будет сложно. Поговорите об этом лучше с Женькой, — Максим Романович кивнул, и мы принялись пить чай. — Как, кстати, ее отношения с молодым человеком? Не помирились еще? — как будто вам, дурацкий Максим Романович, интересно. Ладно, поддержим разговор. — Я, следуя вашему совету, решила помочь. — Помогла? — Помогла, да не очень. Теперь Женька будет пытаться сделать пакость Мишке. А меня она приплела уже как сообщницу. Вот, — я поморщилась и, пожав плечами, посмотрела на учителя, который, не сдерживаясь рассмеялся. — Чего? — Вы, подростки, такие нелогичные. — А сами-то давно вышли из этого возраста? — Давненько. Уже лет семь как, — он тоже пожал плечами. Я улыбнулась, он тоже. Наш маленький разговор казался мне каким-то нереальным и запоминающимся. Я знала, что эта ситуация навсегда останется нашей тайной, и никто ее не узнает. — Так, я закончила, — в кухню вошла вся мокрая Женька. — Ой, вы еще тут? — она сразу же надулась, а историк встал из-за стола, предлагая место даме, так как на кухне было всего два стула. — Я хотел связаться с вашей сестрой, чтобы обговорить оплату ущерба, — он отошел к столешнице и облокотился на нее. — Я дам вам номер, — Воробьева взяла блокнот и написала телефон. — Только связывайтесь с ней сами. Юлька сейчас в командировке в Африке в каком-то поселении. Связь там ни к черту, поэтому она сама звонит. — Учту, — кивнул Максим Романович. — Что ж, леди, я удаляюсь, дабы не отрывать вас дальше от вашей личной жизни. Провожать не надо. И он ушел. А когда за ним захлопнулась дверь, Женька выразила наши с ней общие чувства емким и красноречивым: — Пиздец.