Балконская

— Мне нужно осмотреть тебя, чтобы зафиксировать следы изнасилования, — произнес врач, натягивая перчатки. От этого звука Женька вздрогнула и лишь сильнее вцепилась в мою ладонь. Она дрожала, словно ей было холодно. Еще бы, даже я чувствовала себя неловко, находясь здесь. А для нее это был первый прием у гинеколога, да еще и по такой причине. — Марь, он сделал это, — прошептала Женька, обняв меня за ноги. Она лежала на заднем сидении, положив голову на мои колени. В тишине машины ее шепот слышали все. — Я начала подозревать, что он бабу завел другую. Долго пыталась его пропалить, но получилось только вчера… — И почему вам дома не сидится? — в никуда спросил Димас. Он снял с себя куртку и накинул на плачущую Воробьеву, закрывшую лицо руками. — Вспомни себя в семнадцать, — хмуро ответила я. — Трахал баб на право и налево… — Да, но я, блять, их трахал исключительно по обоюдному согласию! — закричал он. — Я не позволял себе насиловать девушку! — я видела, как он вцепился рукой в свои волосы. — А тем более любимую… — Нелюбимую, — тихо сказала Женька, всхлипнув. Один Макс молчал, тихо вел машину в направлении своего дома, потому что мы решили, что это будет самый оптимальный вариант. Он не спорил, ничего не говорил, но я видела, как побелели костяшки на его руках. Уверена, на месте руля он представлял шею Иванова. Мы въехали во двор обычной девятиэтажки, где жили Макс и Женька, и историк заглушил машину. Вот только никто не спешил вылезать на улицу. — Надеюсь, ты собираешься написать заявление, — впервые за последние двадцать минут подал голос Максим. — Какое заявление? — Женька приподнялась на локтях и непонимающе посмотрела на учителя. — В полицию, Женьк, — я положила руку ей на плечо и сжала его. — И не говори, что не сделаешь этого. — Но, Маш, это же Юле расскажут… — Плевать! — Димас порывисто повернулся к нам и, взяв Женьдоса за подбородок, посмотрел ей в глаза. — Я поговорю с ней. Она тебе ничего не сделает. — Мне страшно, Дим, — прошептала она, плача. Как мы уговорили ее — неясно. На следующий день Димас пошел с Женькой к Юле, а потом они все вместе отправились писать заявление. Я искренне надеялась, что Миша понесет наказание, ведь ему уже есть восемнадцать. А еще молилась, чтобы подруга не узнала, что я была в курсе похождений Иванова. Страшно представить, что будет. — Ну вот и все, — сказал доктор и принялся стягивать перчатки. — Я все напишу в заключении. Но, девочка, позволь дать тебе совет? — Дайте, — прошептала Женька, зажмурившись. — Не зацикливайся на этом. Жизнь не окончена. — Легко вам говорить… — Не скажи. Мне, наверное, даже тяжелее, чем тебе. Знаешь, почти каждый день ко мне приходят такие, как ты, изнасилованные. Сломленные. И каждую я должен осмотреть. И каждый раз должен описать в заключении, что произошло. И каждый раз я понимаю, что мои слова — пустой звук, ведь этой девушке сделали больно. Тогда появляется желание убить тех ублюдков, что делают это с вами. У меня ведь тоже есть дочка, твоя ровесница. Иногда мне становится страшно. — Бойтесь. Страх — это хорошо, — пробормотала Женька, слезая с кресла. На ее глазах опять навернулись слезы. — Я дам тебе больничный. Две недели посиди дома, успокойся. Запишись к психологу, это нужно тебе. И главное — постарайся забыть. — Разве можно забыть, как тебе сделали больно? — Воробьева резко повернулась к врачу. — Не только физически. Я любила его, а он… поступил так со мной, даже не обращая внимания на мои мольбы остановиться. Разве можно это забыть? — Можно, — горько вздохнул врач и протянул ей бумажку с заключением. — Приходи через неделю, я должен наблюдать твое восстановление. — Хорошо. Спасибо вам, — Женька переоделась за ширмой, и мы вышли из кабинета. Я взяла ее за руку и обняла. Она постояла пару секунд в нерешительности: это были наши первые объятия с тех пор, как мы приехали к Максиму домой. Подруга сама не шла на контакт, замкнулась в себе. Постоянно молчала, лежа в постели. Я искренне недоумевала, как ей помочь. Секунда-другая. Ее руки обнимают меня, и я чувствую, как по щекам катятся слезы. Снова. В какой раз за последние четыре дня?

***

— Епифанченко, Иван Грозный был ненормальным человеком, а не матерью Терезой. С чего ты его таким ангелом выставляешь? Три, — Антон счастливо выдохнул и забрал свою работу. — Балконская, два. Пересдача через семь дней. Я даже отвечать не стала. Воткнула наушники в уши и посмотрела в окно. Зима близко. А без Женьки одиноко и холодно. Хотелось, как всегда, положить голову на ее плечо и подремать. Телефон завибрировал, сообщая о новой смс-ке. «Зайдешь сегодня ко мне?» «Конечно» «Спасибо» «Люблю» Вздохнув, я отложила телефон и посмотрела на классрука, тут же сталкиваясь с ним взглядами. Пришлось приложить усилия, чтобы он не заметил, как дрожь прошлась по моему телу. Его взгляд… Он снова смотрел на меня… Вот так вот. Неотрывно, с интересом, но, отнюдь, не тем, какой возникает при разглядывании чего-то необычного. Такой интерес возникает у мужчины, когда он видит симпатичную женщину. Звонок заставил меня вновь вздрогнуть. Уверена, теперь это было заметно. Одноклассники тут же повскакивали со своих мест и направились к двери. — Маша, задержись, — я, собственно, и собиралась так поступить. Вздохнув, кивнула и выдавила из себя кислую улыбку. Собрав сумку, я поставила ее на стол, заслоняясь от взгляда Макса. Он, наверное, хотел, чтобы я что-то сказала, но я не собиралась, стойко молчала, прячась за сумкой, как за каменной стеной. Молчание затягивалось, дверь давно уже захлопнулась за последним одноклассником, а классрук так и не сказал ни слова. — Может хватит? — спросила я. — Ты о чем? — историк подошел ко мне и сел на соседний стол. — Да обо всем, — закрывая лицо руками, пробормотала я не силах скрыть нервозность. — Ты прекрасно знаешь, о чем я. — Возможно, — согласился он и погладил меня по голове. — Как Женя? — Плохо, — прошептала я и посмотрела на него. Максим стоял рядом, являясь образцом силы и надежности. Ему хотелось открыться, ведь я помнила наши разговоры на его кухне за кружкой чая. Это было совсем недавно, но, кажется, столько воды утекло. — Что мне делать? — Набираться терпения, наверное, — пожав плечами, ответил он, — и ждать. Так быстро это не пройдет. Дай Жене время. — Ей тяжело. — Как и тебе, — он не спрашивал, а лишь утверждал. — Как и мне, — согласилась я. — Я просто… Я просто не знаю, как мне теперь жить с этим. — О чем ты? — Макс непонимающе нахмурился. — Да ни о чем, — махнув рукой, я почесала нос. — И все же? — Максим… — Просто Макс. Я глупо хлопнула глазами пару раз. Раньше он никогда не просил обращаться к нему по сокращенному имени. А ведь не так давно у нас отношения были лучше, чем сейчас. — Я о том, что, если бы я сказала Женьке еще тогда, что Мишка изменяет ей, то они не были бы вместе. Он бы не сделал ей ничего, — и снова слезы. Когда они уже кончатся? — Это все моя вина, понимаешь? Я виновата в том, что мою лучшую подругу изнасиловали! — я вскочила на ноги и встала прямо перед Максом. — Но я же не хотела этого. Я думала, что поступаю правильно, — вцепилась в ворот его рубашки. — Она же любит его… Любила. — Успокойся, — произнес Максим, беря мои ладони своими руками. — Ты мне веришь? Я хотела как лучше! — он прикрыл глаза. — Маш… — Нет, а чему я, в принципе, удивляюсь?! Это же я. У меня все через задницу, да? Я странный человек. Девушка из меня никакая, неженственная я. Как выяснилось, и в дружбе — полный профан, — я задрожала всем телом и, уткнувшись носом в шею Макса, наконец разревелась. — И самое худшее заключается в том, что Женька не винит меня. Потому что она еще не знает, какую свинью я ей подложила. Макс! Что произойдет, если она узнает? — я вопросительно посмотрела на мужчину и поджала губы, заметив темное пятно от туши на его рубашке. — Не знаю, — прошептал он и погладил большим пальцем меня по щеке. — Я не знаю, Марь… — Как ты можешь не знать? Как ты можешь, черт возьми, не знать?! Ты же гений-психолог, блин! — Даже гениям не суждено знать все. — Не говори глупостей, ты чертов учитель. Ты обязан… — Не говори глупостей, — улыбнулся он. Мы замолчали. Я перевела взгляд на часы, висящие на стене. До звонка осталось две минуты. Вздохнув, подняла взгляд и посмотрела в глаза Макса. Он стоял так близко, пробуждая в моей голове мысли о том, какой он… Горячий, что ли, как бы пошло это не звучало. И ведь он был действительно горячим. Словно у него жар. — Поцелуй меня, — это я сказала? Видимо, мой собственный пораженный взгляд, поразил историка еще сильнее, от чего он завис. Просто стоял, глядя на меня. — Маша? — А? Тут прозвенел звонок, заставив нас обоих вздрогнуть. Я чуть улыбнулась и пожала плечами. — Не судьба. Господи, какая идиотка говорит свои мысли вслух?! Макс так и не отвис: удивленный моей просьбой, он стоял и пялился на меня, не выпуская из своих объятий. — Э-э… У меня сейчас окно… — А у меня урок, Максим, — я, похлопав его по плечу, высвободилась из кольца рук. — Я могу отпросить. — А я тянусь к знаниям. Серьезно, не стоит. — Ты уверена, — историк взял меня за руку. Я засомневалась. Нет, я хочу остаться здесь, с ним. — Ну, я, как и любой школьник, была бы рада прогулять урок, но… Сейчас литература, — подхватив сумку, я быстрым шагом дошла до двери. — Ну, бывай. — Маша… — фак. Быстро вышла за дверь, даже не дожидаясь дальнейшего его ответа. Господи, ну и что это сейчас было, а? Судя по всему, апофеоз тупости и неловкости. Блять.