Балконская

В общем, короче, дело обстояло так: с той памятной перемены прошло четыре дня. Я избегала Макса, как только могла, а это, поверьте, было сложно, если учитывать то, что он живет на этаж выше моей лучшей подруги и является моим классруком. Но получалось как-то не сталкиваться с ним: стоит заметить, что и к Воробьевой я ходила мало, постоянно думая о том, что она все узнает. Как итог мы имеем: учитель-лучший-друг-брата-к-которому-безумно-тянет, изнасилованная-лучшая-подруга-которая-скоро-возненавидит-меня и я, умирающая от мук совести в направлении обеих возникших проблем. — Ты сегодня придешь? — спросила Женька в телефоне. — Не знаю, Женьдос, столько дел, — пробормотала я в ответ, глядя на раскиданные по комнате всевозможные фантики и смятые бумажки. Первые были из-под конфет, а вторые — неудавшейся речью, которую я писала для историка и подруги. — Можно смело сказать, что я впадаю в депрессию. — От вековых еще ни одна баба не умерла, Марь, — фыркнула Воробьева. — Ну пожалуйста, приходи. Я не могу уже терпеть Юлю. Она вдруг вспомнила, что у нее есть младшая сестра, о которой нужно заботиться. — Ну и отлично, наконец-то вы на сестер станете похожи. — Дура, — красноречиво обозвала меня Женька. — Все, задолбала! Это я тут жертва в апатии. Беги в магаз за винчиком и дуй ко мне. — Жень, «Застолье» прикрыли, — наверное, это была первая грустная новость для нее за последние пять дней: все старались ей угодить после произошедшего. — Чего-о-о?! А как же винчик?! — она искренне негодовала по поводу закрытия алкомаркета, где продавали бухло без паспорта. — А теперь терпи до восемнадцати, дорогая, — я улыбнулась, услышав ее недовольное пыхтение. — Ну уж нет! У меня где-то остались бабушкины конфетки с ликером… — Окстись, они старше нас. Прикинь, что будет с нами потом. — Вот потом и узнаем. Так все, вали ко мне, — и она сбросила вызов, дабы я не успела отказаться. Она всегда так делала, чтобы добиться своего. Вздохнув, я посмотрела на кучу вещей, лежащую на стуле: я говорила правду про начинающуюся депрессию. Сил не было ни на уборку, ни на нормальную еду, ни на учебу — ни на что. А мне это все сходило с рук, так как мама считала, что это постшоковое состояние из-за прошедшего с подругой. Димас вообще смотрел на меня с жалостью, хотя я и не понимала причин этому. Вроде как пострадала Женька, но на нее он смотрит твердо, без жалости. Димас стал для Воробьевой каменной стеной за последнее время: постоянно был рядом, помогал… я им гордилась, наверное. А себя корила из-за того, что брат выполняет мои обязанности лучшей подруги. — Маша? — мама удивленно посмотрела на то, как я натягиваю на ноги кроссовки. — Мама? — я даже не подняла на нее взгляд. Хватит, не хочу видеть псевдопонимание в ее глазах. — Ты вышла из своей берлоги? — ладно, подъеб засчитан. — Как видишь, — разогнувшись, я потянулась за курткой. — Я к Женьке. На ужин не жди. За несколько дней погода на улице испортилась окончательно, о чем я не знала, поэтому и шла, кутаясь в тонкую куртку. Радовало лишь то, что снег выпал не в тот — не побоюсь сказать, — роковой вечер, а на следующий день. Я пересекла несколько дворов и вышла на дорогу, около которой стоял магазин. Наверное, стоит отвлечь Женьку от разговоров о произошедшем каким-нибудь вкусным тортиком. А она заведет этот разговор! Она с каким-то мазохистским удовлетворением лила слезы и рассказывала мне, как все произошло. Думаю, это весьма странная реакция. За пятнадцать минут медленной пешей прогулки я дошла до дома Воробьевой и с грустью посмотрела на надпись «домофон не работает». Ну класс, теперь ждать, пока Женька оденется и спустится за мной. Рука как раз потянулась к телефону, когда меня окликнули: — Маш! — я резко повернулась и судорожно вздохнула, увидев Иванова, идущего ко мне. Не думаю, что он что-то мне сделал бы, но я все равно опасливо оглянулась в поисках свидетелей, которых не было. Если что, размажу торт по его лицу и убегу. — Что ты здесь забыл? — это было весьма грубо с моей стороны, но он заслужил. И не только грубые слова. Как минимум, быть избитым. Ногами. — Уходи! — Не ори, Машк, — Миша почесал затылок. — Я к Женьке пришел… — Ну не-ет, — я нервно засмеялась, — ты так не шути, хорошо? Ты не подойдешь к ней ни на метр теперь! — Я хотел просто поговорить… — И ты не скажешь ей ни слова! Иначе я за себя не ручаюсь. Клянусь, ты пожалеешь, если даже подумаешь о ней! Придурок, ты вообще как посмел навредить ей?! — закричала я и сжала в кулаки трясущиеся руки. — Так вышло… — он вновь почесал рукой затылок. — Слушай, я перед ней извиниться хотел… — И попросить забрать заявление, наверное, да? Да ты не стесняйся, договаривай как есть. Но учти, я сама лично прослежу, чтобы этого не случилось. Ты, дорогой наш совершеннолетний Миша, одной ногой на нарах… — я пискнула от резкой боли, когда он сильно сжал мой локоть и потянул в сторону от подъезда. — Я буду кричать! Да, мне стало страшно. Как оказалось, Иванова-то никто не знает. Я думала, что его максимум — это постоянные измены, а не изнасилование собственной девушки. Кто бы мог знать, что отличник и фанат истории Миша способен на такое? — Пусти меня! — закричала я, чувствуя, как горло сжимается от страха. Он затащил меня за угол дома и прижал к стене. Больно и ощутимо. — Прекрати орать! — он выхватил торт из моей руки и отбросил его в сторону. Я весьма не женственно булькнула горлом и завопила, что есть мочи. — Я серьезно намерен тебе врезать, чтобы ты заткнулась! — он зажал ладонью мой рот. — Послушай, давай поговорим. Попробуй убедить Женю забрать заявление, и все будет хорошо. Я нечленораздельно промычала «пошел нахуй» в его руку и расширившимися глазами наблюдала за тем, как он уперся ладонью в мою грудную клетку, надавливая и делая больно. — Ты чертов предатель! Она любила тебя! — просипела я, чувствуя, как из глаз льются слезы. Мне было больно сделать вдох. — Но ты же об этом знала, Маш, почему не предупредила подругу? — он приблизил свое лицо к моему. — Ты ей вообще ничего не сказала. Даже после того, что случилось, верно? — я сморгнула крокодильи слезы, которые накопились во мне и постаралась отвернуться. — О, я прав оказывается. Машунь, ну какая же из тебя подруга, если ты не можешь признаться в своих грехах? Интересно, как Женя отреагирует на то, что ты все знала всегда. На то, что если бы не ты, она бы не пришла ко мне? — Она поймет, что я хотела как лучше для нее, — прошептала я и дернулась в сторону, но Иванов лишь сильнее надавил. Готова поклясться, я слышала, как хрустнули ребра. Боль была невыносимой. — Да ни черта, блять, она не поймет! — улыбнулся Иванов и отпустил меня. Я тут же судорожно, превозмогая боль, глубоко задышала. — Мы оба знаем, что она обвинит во всем тебя. Мы знаем это и знаем, что Женя — страшная эгоистка. Она просто найдет в тебе причину всему случившемуся и выкинет из своей жизни, как напоминание о плохом, — я посмотрела на него исподлобья, растирая локоть. Мне не хватило смелости, чтобы сказать, что он прав. — Но ты все равно ей скажешь, — подвел итог Миша. — Нет, не скажу, — я отрицательно помотала головой и посмотрела на торт в картонной коробке, одиноко лежащий на земле. — Скажешь, Маш, — ухмыльнулся Иванов, — потому что ты настоящая подруга, не Женя. Ты рано или поздно начнешь захлебываться в чувстве вины, видя, как твоя подруга день за днем страдает и винит во всем саму себя, и расскажешь, чтобы принять эту жертвенную роль изгнанной из ее жизни. Рано или поздно ты дашь ей возможность обвинить тебя, чтобы ей не было так больно. — Зачем ты это говоришь? — спросила я. — Да чтобы херово было не только мне… — Отойди от нее! — вмешался третий голос в наш междусобойчик. Я посмотрела в зеленые глаза Макса и, всхлипнув, кинулась в его сторону, чтобы он меня защитил. Не от Миши. От правды, грядущего одиночества и самобичевания. — Здравствуйте, Максим Романович, — поздоровался Иванов, продолжая смотреть на меня. — А я уже ухожу. — Поторопись, — кивнул классрук. — Я только что из участка. Думаю, полиция уже у тебя дома, поэтому, если ты не хочешь дополнительных проблем… Миша не прощался. Я наблюдала, как его спина быстро удаляется от нас. Макс наклонился и поднял с земли коробку, приоткрыл и сообщил, что торт почти не пострадал. Я не ответила, только судорожно прижалась лбом к его плечу и выдохнула. — Ты к Жене пришла? Пошли, — он взял меня за руку и пошел к подъезду. Приложил ключ-магнит к домофону и открыл передо мной дверь. Мы вошли внутрь дома и направились к лифту. Женька не жила высоко, но я не была способна подняться по лестнице на трясущихся ногах. Что это было? Иванов только что сделал надбавку к своему сроку? Если с локтем все в порядке, то на рентген ребер я обязательно схожу. И ради чего все это было? Почему он так быстро отошел от темы забранного заявления? Зачем столько разглагольствований о эгоистичной Женькиной натуре и моей компетентности в роли подруги? Захотел выкопать яму и мне? Возможно, у него это вышло. Двери лифта распахнулись и я вышла на лестничную клетку. Прямо напротив квартиры Воробьевой. Вдруг пришла мысль, что я даже не поздоровалась с Максимом. Обернулась и посмотрела на классрука. Он подарил мне ободряющую улыбку. Ни осуждения, ни злобы за то, что я его обломала, а потом игнорировала. Только участие. Захотелось войти обратно в лифт, обнять его и молчать. Хотя, наверное, банальное «спасибо» было бы вполне к месту. — Я хочу рассказать ей все, — Макс удивленно вскинул брови, а я почувствовала себя большей эгоисткой, чем моя подруга. Даже не поблагодарила. — Наверное, это правильное решение, — он кивнул и нажал на кнопку своего этажа. Двери старого лифта начали медленно закрываться. Мысль проскочила позже, чем ноги сделали один шаг вперед. Макс, увидев это, выставил руки, не давая дверям разделить нас окончательно. Я приоткрыла рот, не зная, что именно сказать. Господи, было столько всего, что я была готова произнести! Вариантов бесчисленное множество. — Поставь чайник, — прошептали мои губы. — Наверное, через несколько минут у меня больше не будет подруги. И, пока порыв не исчез, я, подпрыгнув, чмокнула его в губы, а затем оттолкнув его руки, дала лифту с грохотом закрыться и увезти его на этаж выше. Несколько шагов в направлении двери квартиры, звонок, топот босых ног по полу с той стороны. — Машк, ну наконец-то! — Женька кинулась мне на шею. — Без тебя тут тоскливо и страшно, — она отстранилась. — Он звонил мне несколько раз на телефон, я боялась, что придет сюда… почему ты ревешь? — Я… — я улыбнулась, понимая всю абсурдность и глупость моего поступка, ведь возможно, что Женька никогда не узнала бы обо всем. Вытерла обеими руками слезы со щек. Торт так и остался в руках Макса. — Я хочу тебе кое-что рассказать…

***

За то время, что прошло с моего последнего визита, опять сменилась входная дверь. Теперь я стучала в новую, железную и красивую защитницу квартиры. Я не скрывала рыданий. Уверена, что ревущая Женька, всхлипы которой я слышала аж отсюда, и идущий в коридор Макс слышали их. Он щелкнул замком и распахнул дверь. Я тут же вошла в квартиру и оказалась в объятиях историка. Вцепившись руками в его футболку на спине, уткнулась лицом в его грудь, некрасиво булькнула горлом и зарыдала навзрыд. Меня было кому пожалеть, а вот Женьку — нет. — У меня больше нет подруги, — прошептала я, осознавая, что теперь это действительно так.