Я — твой, а ты моя

— Отец, я не назову ее матушкой! — Серсея влетела к отцу в кабинет, разъяренно сжимая кулаки с зажатым в них подолом длинного платья. Ее грудь высоко вздымалась не то от подъема, не то от злости, а в глазах сверкали разъяренные молнии, еще более подчеркнутые пьяным румянцем на щеках. — Назовешь, — кивнул Тайвин не отвлекаясь от бумаг, даже не соизволив поднять на дочь взгляд. Королева раскрыла рот, словно выброшенная на берег рыба, но тут же закрыла его — отец так и не взглянул на нее. — Я говорила с ней, — холодно сказала женщина, все еще тщась привлечь внимание старого льва. Она чувствовала, как горели ее щеки словно от тысячи пощечин и желала сама залепить кому-нибудь хоть одну, но слуг рядом не было, а коснуться отца она, разумеется, не посмеет. Женщина прислонилась бедром к дверной арке, чувствуя, что кружится голова, и отчего-то думая, что ее поза, должно быть, выглядит несколько откровенно, впрочем, ей тут же стало не до этого — гнев сжигал в ней рассудок, заползая в голову алым как знамя Ланнистеров туманом, и тяжело, вязко оседал там, внушая неповоротливые, тягучие как мед мысли. — Хорошо, — кивнул Тайвин, не поясняя, сворачивая пергамент и откладывая его в сторону. Потом поднял взгляд на дочь и едва заметно мотнул головой так, словно что-то в Серсее ему не понравилось. — Садись, Серсея. Королева, поджав губы, последовала совету отца и, отодвинув стул — нарочно — со скрипом деревянных ножек по каменному полу, мягко опустилась на мягкое сидение, держа прямо спину и избегая смотреть отцу в глаза. — Ты пропустила королевский совет ради беседы с северянкой, — тихо, холодно начал Тайвин, и королева невольно бросила на отца быстрый взгляд, чтобы выявить, насколько он недоволен. Зеленые, но стальные глаза смотрели на нее спокойно, но с некоторым едва заметным презрением. Я пьяна, подумала Серсея, и мне это кажется — отец не посмел бы презирать меня, ведь я — его кровь! — Я ценю твое желание быть ближе к моей будущей супруге, но не стоит ради нее жертвовать обществом двора. — Слова Тайвина будто звучали в золотоволосой голове, и Серсея едва подавила кривую, едкую усмешку. Как ей хотелось ударить кого-нибудь! — Я — королева! — Сказала она, поднимаясь и высоко вскидывая голову, волосы красиво качнулись за ее спиной — тяжелые золотые волны. Если бы ее волосы и впрямь были золотом, Ланнистеры были бы куда богаче, вскользь подумала Серсея. Дыхание сбилось, под щеками пылал дикий огонь, он же горел в изумрудных глазах: она — львица! Львица Ланнистеров! — Я — королева. Вы — десница, отец. При всем моем к вам уважении я сама решаю, что правильно, а что нет. Я знаю, что мне делать и с кем проводить мои дни, и уж тем более, как возвеличить наш дом. Занимайтесь своими делами! — Язык ее произнес эти слова легко, не запнувшись, и лишь потом Серсея поняла, что сказала отцу. Она пьяна, боги, она пьяна, и вряд ли Тайвин не заметил этого. Львица незаметно взглянула на него, но лицо десницы короля было по обыкновению словно вырубленным из камня и столь же красноречивым. Однако в зеленых глазах сверкнули золоченые искорки, прожигая ее подобно молниям посреди шторма. Королева приложила руки к губам, не решаясь больше ничего говорить и самим своим жестом показывая свое раскаяние в подобных словах, и тут же одернула их, заставила свободно опуститься и сложиться на животе — она королева, взрослая львица и не будет дрожать ни перед кем. «Все это вино», — говорила она себе, невольно вспоминая такие слова мерзкого жирного вечно пьяного Роберта и внутренне содрогаясь. — Ты — моя дочь, Серсея, а что куда более важно, ты — Ланнистер, а потому все, что ты делаешь, является моим делом, — возразил Тайвин, и его тихий голос острым клинком пронзил сердце львицы. Она вздрогнула всем телом, надеясь, что отец этого не заметил, и тут же поправила выбившуюся на лицо прядь, одновременно этим хитрым жестом прикрывая лицо ладонью. — Сядь, Серсея, — приказал Тайвин, и женщина подчинилась раньше, чем сообразила, что снова сидит на стуле. Отца, казалось, ничуть не тронул ее порыв — когда женщина из-под ресниц нерешительно взглянула на него, то не заметила ни малейшего признака гнева. — Мне не нравится, что ты делаешь. Я не хочу угрожать тебе, но буду вынужден приставить к тебе свою стражу, чтобы они исполняли свой долг куда лучше твоих гвардейцев. — Мне не нужны ваши шпионы, милорд. Хватает и пташек Вариса. Или они тоже подчиняются вам? — нежданная мысль скользнула в голове Серсеи, и та выплюнула ее раньше, чем успела обдумать последствия своего вопроса. — Пташки Вариса подчиняются Варису, а Варис подчиняется королю, по крайней мере, убедить всех в этом — единственное его желание, — строго сказал Тайвин, и по его недовольному тону королева поняла, что больше десница ничего не скажет. — Но пташки меня не волнуют. Меня волнуешь ты. — Серсея подняла глаза на отца, ожидая его слов. — Ты, королева-регент, перенявшая слишком много привычек у своего покойного супруга. Львица возмущенно открыла рот и снова закрыла его, не зная, что сказать, как ответить на это оскорбление — оскорбление! — отца. Весь ее пыл, все ее гневные слова куда-то пропадали, скрывались, прятались в глубине пьяного тумана под пронзительными глазами десницы. — Я понимаю, отец, — скорбно кивнула королева, красивым жестом складывая изящные руки перед собой, вторя привычке отца, думая, что этим заслужит большее его расположение, крепко сцепляя напрягшиеся пальцы и все отчетливее понимая, насколько она его ненавидит — расчетливого, великого, но чужого. «Он никогда не был хорошим отцом», — мелькнуло в голове Серсеи. Хорошим лордом — да, умеющим взять власть, сохранить ее и извлечь из нее всю возможную выгоду, хорошим десницей — был, надежным, крепким, как Утес, и жестоким, чтобы вселять страх в сердца врагов короны. Только отцом он ей никогда не был, ни ей, ни Джейме, ни даже треклятому карлику. Королева улыбнулась быстро, криво, остро, жестоко, надеясь, что отец не увидит этого маленького знака ее болезненной скорби. Он всегда был их лордом, человеком, что раздает приказы и управляет их жизнями. «Смотри у меня, отец», — думала Серсея, отчасти понимая, что пьяна, и надеясь, что неправильные мысли растают утром под золотым взглядом солнца. — Я — королева, ты — лорд, теперь приказываю я. А я хочу, чтобы ты оставил меня в покое и не указывал мне, что и с кем делать». И еще королева хотела Джейме, очень, вино ли, гнев ли были тому виной, лишь он мог принести счастье в ее душу, покой в ее сердце и наслаждение ее телу. А вместо желанного брата рядом сидел отец: не нежный, не мягкий — властный, строгий — и смотрел на нее, будто ждал чего-то. Королева поняла, что уже слишком долго молчит. — Милорд-отец считает, что я слишком много пью? — прямо спросила Серсея, смело глядя деснице в глаза, невольно — или вольно — подчеркивая голосом слово «отец». Боги, как она желала, чтобы у нее появился отец — хоть на миг, но отец, который защитил бы ее от всех врагов и вселил смелость в ее сердце. Как Джейме. Королева длинно выдохнула, опуская глаза под взглядом Тайвина. Ей бы такие глаза, и все бы склонялись к ее ногам, не решаясь посмотреть в лицо королевы во второй раз. — Ты слишком много ошибаешься, и, я смею надеяться, что это вино тому виной, — сказал Тайвин, не отрывая от дочери пронзительного взгляда, который та, даже не поднимая глаз, чувствовала на себе. — И в чем же? В чем же я ошиблась, милорд? — криво усмехнулась королева и подняла глаза на отца, чувствуя себя так, будто решается на смертный бой. Некрасивая улыбка растягивала ее губы, превращая лицо в жестокую гримасу-издевку, а изумрудный взгляд метался от глаз отца к губам, словно призывая того поскорей ответить. Голову королева склонила чуть назад и к плечу, открывая тонкую шею, чтобы посмотреть на отца из-под чуть опущенных век — презрительно, дерзко, жестоко. Тайвин в ответ смотрел на нее, сложив руки перед собой в замок и играя большими пальцами, чуть прищурив глаза и нахмурившись. И молчал: тонкая чуть розоватая складка вместо рта даже не дрогнула. Серсея улыбалась какой-то жуткой шуткой над улыбкой, а отец продолжал смотреть на нее — колко, неприятно. Изредка их взгляды скрещивались подобно мечам и как мечи же с искрами расходились в стороны — Серсея отбивала удар за ударом то влево, то вправо. И наконец снова опустила взгляд, убирая с лица улыбку и грустно кивая головой. Она проиграла. Опять. Ну да ничего, когда-нибудь это про нее будут слагать песни, а про отца все забудут. Когда-нибудь она воссядет на высокий престол, осиянная милостью богов, а отца в холодной земле будут грызть черви. Когда-нибудь великий Тайвин Ланнистер, подобных которому нет, в тени которого жили все его дети, сам станет лишь тенью позади дочери, и чем ярче она будет сиять, тем чернее будет память о нем. О нем не вспомнят без мнговенного упоминания о ней. Он умрет — а она будет жить, долго, ярко, богато — и своими деяниями затмит любую память о нем. И тогда никто уже не испугается взгляда лорда-десницы, потому что его глаза съедят в первую очередь. Только сейчас она проиграла, а победоносный лорд Тайвин снова победил. Отец не торопился с ответом, словно давал дочери посмаковать собственное поражение, как следует понять, почувствовать его так, словно оно изначально жило в ней, как только она родилась дочерью Тайвина Ланнистера. — Вино убило больше королей, чем клинок, — пожелал наконец разлепить губы лорд-десница, и голос его был тверд и сдержан, но Серсея, как ей казалось, приметила, что пальцы отца сжались сильнее обычного — неужели гневается? — Но еще больше королей погубила глупость, — медленно продолжил отец так, будто рассказывал непутевому ребенку сказку, чтобы каждое слово отпечаталось, осталось в памяти — а ведь он никогда не читал им сказки, никогда. — Ты считаешь себя великой королевой, Серсея, но ты лишь вдова покойного короля и мать-регент нынешнего. Ты не получишь короны и не займешь Железный трон. — Слова отца резали хуже мечей, а от жестокости его тона у Серсеи защипало глаза, и она тут же вскинула голову — никогда, никогда не сметь плакать, львы не плачут, она знала это с самого детства, львицы никогда не плачут, уж тем более при отце. Почему же она чувствует себя так, словно отец по обыкновению твердой рукой поворачивает в ее сердце кинжал? Однако отцу этого показалось мало. — Ты выйдешь замуж за Лораса Тирелла и родишь ему детей, но для этого ты должна оставить свои глупые привычки и слушать то, что я говорю, — Тайвин смягчил свой голос так, что он прозвучал почти нежно, почти по-отцовски, но Серсее хотелось вскочить со стула и влепить отцу пару хлестких пощечин так, чтобы голова дернулась в сторону. Несбыточная мечта — она никогда не посмеет сделать подобное. «Тирион бы посмел, — подумала она, — пусть это бы и стоило ему жизни». В маленьком уродливом тельце карлика таилось больше храбрости, чем в ней. Она хотела выть, кричать, метаться, выцарапать глаза — себе, отцу, рвать волосы, причитать, молить, кататься по полу, воя как раненый лев, но вместо этого ее губы вытолкнули лишь чужое и холодное «нет». — Нет, - громче повторила она, сомневаясь, что отец ее услышал, чувствуя, как что-то — гнев? – умирает у нее внутри и коченеет подобно трупу. — Нет, — снова сказала она, твердо, уверенно, как отец, только голос ее дрогнул, как и губы. — Нет. — Слово было коротким и тяжелым, и камнем упало на пол, так и не долетев до цели. — Я не спрашивал тебя, Серсея, — напомнил Тайвин, а та лишь помотала головой, не в силах сказать хоть что-либо кроме тихого «нет». Джейме! Как она без него? Он – ее брат, ее близнец, тот, что делает ее целой. — Нет! — такое невозможно жестокое слово. Джоффри? Ее принц, нет, теперь король Джоффри, золотоволосый и прекрасный, как отец, унаследовавший красоту матери и упрямую решимость отца, но еще такой маленький львенок, только-только показавший зубки. Как она оставит его? — Нет, — неповоротливое слово едва пролазило между плотно сжатых губ, а руки бесполезно обнимали плечи, не в силах согреть от жуткого мерзкого холода — похолодало где-то внутри. Мирцелла, Томмен, ее лучики солнца, ее теплые милые детки, те, ради кого она живет после Джоффри, ее наследники, ее ласковые маленькие львята, такие далекие от интриг, хоть и выросшие посреди них, такие прекрасные, такие чистые, словно слезы праведника. Она ведь не сможет разделиться с ними. — Нет, — слово застревало между зубами, обжигало губы горечью вина, и Серсея через силу проталкивала его прочь, сплевывала его разъедающий нутро яд. А корона? Как она оставит свою корону? Она не носила иного золота на голове кроме волос, но всегда была королевой. А кем она будет — леди Тирелл, как сморщенная старуха Оленна? — Я хотел сказать тебе позднее, после своей свадьбы с леди Сансой, — встрял между ее попытками отказаться от происходящего отец, но его голос прозвучал для Серсеи тихо и как будто издалека, она едва ли слышала что-то кроме яростно протестующего крика в своей голове, а ее слова были лишь жалким отражением того, что творилось у нее внутри — пылающий огонь ярости смешивался с мертвенным льдом осознания неизбежности. — Я королева, — в который раз сказала Серсея и подумала, что эти ее слова ничего не значат — отец прав, она — вдова и мать королей, не более. Зазнавшаяся золотогривая львица. Львица, которая с радостью перекусит стебель золотой розы пополам, невзирая на острые шипы — ее клыки острей. Отец не стал возражать, хотя королева ждала, почти желала этого, жаждала в странно-сладком влечении к боли. — Мне нужно заняться делами. Иди к себе, Серсея. — Королева сжала челюсти и поднялась со стула, на котором сидела — и ноги подкосились, подвели ее, так, что она оперлась на отцовский стол, чтобы не упасть. — Отсылаете меня как служанку? Я для лорда-десницы не королева? Я лишь средство для достижения большей власти? — горько, но уже без злости спросила львица, чувствуя, как что-то рушится у нее внутри, а сердце словно сковывает каменный панцирь, опираясь ладонью на стол и едва видя комнату перед собой. — Ты — моя дочь и Ланнистер, не заставляй меня повторяться, — отозвался отец. Серсея хмыкнула — будто бы хоть что-то могло заставить ее отца совершить поступок против его воли. — Ты — богатство и наследие нашего дома, — Серсея отчего-то поежилась, когда услышала эти слова, — в твоей крови величие многих тысяч лет, и лишь о нем ты должна думать, когда решаешься на поступок, Серсея, — наставлял Тайвин, а сердце львицы подпрыгнуло в груди — не то радостно, не то настороженно — отец никогда не льстил и не заглаживал вину. Зачем он говорил ей все эти приятные глупости? Надеется так склонить к своему решению? — Занимайтесь делами, милорд отец, – изобразила на губах улыбку Серсея, прежде чем присесть в легком реверансе и наконец повернуться к отцу спиной, облегченно выдыхая, понимая, что больше не надо держать лицо и сдерживать неровное дыхание. Чувствуя в глазах злую жгучую влагу — это все вино — королева тихо прошипела: — а я займусь своими, — и, подобрав юбки, покинула кабинет отца, намереваясь как можно скорее найти Джейме и, поведав ему обо всем, забыться в его надежных объятиях.