(не) бойся

Кёнсу говорил на немецком и мог лирически описать любые сумерки, его плотно сжатые губы всегда были красными и пухлыми — право, Чанёль ни разу не видел бледноту на аккуратных, не искусанных губах. Он одевался опрятно, никогда не поправлял галстук или бабочку, потому что те всегда лежали идеально. Он был отличником и нет, и Чанёль хотел бы взять у него пару уроков, послушать лекции на тему того, как быть таким восхитительным. Без преувеличения, хотя гиперболизация была вечным спутником Пак Чанёля во всех разговорах и жизненных позициях. Он знает, что Кёнсу чистой воды идеальность, симметричность, жесткий удар под дых и абсолютизм. Бескомпромиссный скепсис и нежелание быть где-то присутствующим. Чанёль всего лишь капитан баскетбольной команды, но знает, что Кёнсу сложнее, чем кажется, и что, похоже, Пак Чан был бы не против решить этот алгоритм или найти корень уравнения, синус или косинус… тангенс, может быть. Кёнсу был тесно связан с математикой. Лирик-экономист? Чанёль считал, что люди, предрасположенные к точным наукам, могут лишь писать оды и стихи, посвященные теореме Пифагора или формуле энного члена. Но Кёнсу был олицетворением разорванного шаблона, и Чанёль думал, что ему нравятся впечатленные парни-балагуры, но нет. Он встречает его в столовой, помогая достать булочку с верхней полки и улыбается очаровательно, так, как умеет, без лукавства, искренне. Кёнсу не замирает, не теряется и не задерживает свой романтичный взгляд на белых зубах Чанёля, а лишь кивает в благодарность, что-то там бурчит на ульсанском диалекте и принимает булочку, после быстро уходя, не удостаивая разбитого капитана даже взглядом или полуоборотом. Ему бы хотелось увидеть лицо Кёнсу в три четверти, потому что он знает, что его профиль чем-то греческий, а анфас чисто корейский, с примесью наивного поселка или провинциального городка с разоренными пекарнями. Чанёль не разбирается, но знает точно, что его внешность трогает и интересует, хотя вроде бы смазливая и обычная, особенно, когда волосы отрастают и Кёнсу их закалывает какой-то дешевой заколкой. Второй раз он задевает его плечом в раздевалке и удивляется, одновременно стыдясь. От него пахнет не лавандами, но Кёнсу даже не замечает, улыбаясь подошедшему Чонину и вручая ему багет с чем-то высококалорийным. Чонин улыбается фальшиво и так, как улыбается всем, но Кёнсу не замечает, потому что цепляет взглядом пухлые губы, которые искусаны и потресканные, неухоженные и такие, каких у самого Кёнсу никогда не будет, но. Его восхищает непохожесть, темная кожа и поверхностный взгляд миндалевых глаз, которые смотрят сверху вниз и не только из-за роста. Чонин инквизитор, а Кёнсу не замечает, как ужился в роль наивной ведьмы. Чанёль знает, что Кёнсу разбит, когда собственноручно приготовленная им еда падает на грязный пол школьного коридора. Он видит Чонина за ручку с Кристал, а Чанёль замечает, что Кёнсу хочет умереть. К нему подходит Бэкхён и утаскивает куда-то. Чанёль ненавидит его сейчас больше, чем когда-либо. Тогда Чан уходит позднее всех и не знает, почему. Просто хочется дольше посидеть на лавке в гардеробе и бездумно потыкать в телефон. А потом медленно начать одеваться, думая о Кёнсу, думая о его больших глазах, которые, наверное, станут меньше, чтобы не ухватывать столько света и Ким Чонина. Он шокировано замирает, когда Кёнсу с другого конца коридора двигается к нему излишне стремительно и так, как Чанёль всегда хотел. Он делает шаги на встречу и Кёнсу не проходит мимо, а резко останавливает прямо перед ним, смотря в его грудь. — Я знаю, что ты чувствуешь ко мне, — говорит спессивно, но взгляда не поднимает. Чанёль вздрагивает и молчит. Не от нехватки слов, а потому что знает, что Кёнсу будет говорить дальше. — Через час мои родители уедут. — И, всучив Чану смятый, наверное, от волнения листок, Кёнсу резко развернулся и ушел, оставляя капитана разочаровано смотреть ему вслед. Он стоял у его дома больше, чем шел к нему, потому что рука отказывалась стучать, а еще в горле было сухо и хотелось пить. Ровно так же, как и уйти. Но Чанёль не ушел. Он просто дернул за ручку и вошел, зная, что Кёнсу ждет его за дверьми и так оно и было. Он стоял удивленно, но максимально уверенно, на нем было мало одежды, однако Чанёль отметил, что пижама у Су довольно-таки милая. Кёнсу не ожидает, что Чанёль первым проявит инициативу и приблизит к себе за подбородок, чтобы поцеловать нарочито быстро, тут же отстраняясь и, будто играя, повторяя это вновь. Кёнсу стоит молча, не двигаясь и еле успевает отвечать. Он не говорит, Чанёль молчит тоже. Потом Кёнсу обнимает его за талию и тянет на себя сильно, так, как Чан не ожидал. И целует уже по-нормальному, кусая чужие губы и позволяя истязать свои. Целуется умело, чего Чанёль ждал и нет. Его обнимают за шею и прижимают ближе. Еще ближе, чтобы чуть ли не удариться лбами, чтобы срастись. Кёнсу это нужно, а Чанёль предоставляет. Он невыносимо неумело шарит руками по спине, как-то грубо и неправильно, не романтично и в худших традициях голливудских кино с рейтингом 18+. А Кёнсу и не понимает этого, повторяя за ним, доставляя наслаждение, хотя Чанёль знает, что вместо его худощавого тела Су представляет мощное тело Чонина. Он вздыхает в поцелуй, но продолжает вживаться в роль, молчаливо властвуя над подтянутым телом, зная, чувствуя, как хочет этого Кёнсу от Чонина. Может быть, в носу у него щипало, а в уголках глаз скапливалась влага, но все это было в себя. Чанёль продолжал тягуче целовать, не говоря ни слова и не заставляя Су открыть глаза. Су очень не хотел открывать глаза — он знал наверняка. — Чон… Ин… — по слогам выдыхает Кёнсу, когда Чанёль кусает его шею и сминает в ладонях ягодицы, которые оказываются достаточно упругими для неспортивного Су. У Пака аккурат дергает внутри от боли и жалости, но внешне это не отражается никак и он перебирает пальцами позвонки на выгнутой спине, пока губы несмело зацеловывают наливающиеся алым засосы. Кёнсу выгибается сильнее, демонстрируя гибкость и желание быть под, в то время как Чанёль нависает и показывает, что он над. Ему хочется стонать бесконечное «Кёнсу». По слогам, буквам, звукам — неважно. Ему хочется тянуть это имя вдоль своих движений, чтобы хангыль этот вырезался на ребрах настолько сочно, чтобы не стерся больше. Чтобы не забыть, как ему сейчас больно. Чтобы не забыть, как он глотает стоны вместе с внезапной слезой и покоряется желанию Кёнсу, когда: «я готовился, Чонин-а, ты можешь войти в меня». «Насколько сильно ты ненавидишь меня, Кёнсу-я?» — спрашивает у самого себя Чанёль, вытрахивая из Кёнсу те самые стоны, о которых он грезил, которых жаждал и которые получил, но адресованы они были совсем не ему. Кусая себе губы, сдирая с них кожу и оставляя на коже Кёнсу наливающиеся кровью отметены от своих ногтей, Чанёль толкается глубже и глубже, желая и ненавидя эти стоны одновременно. Пак разрешает себе всхлипнуть, когда Кёнсу громко кричит, пачкая постель спермой. Су продолжает лежать с закрытыми глазами, пока Чанёль собирается как можно тише, пряча всхлипы в складках одежды. — Я люблю тебя, Чонин-а, — мурлычет До, зарываясь носом в подушку и блаженно улыбаясь. Чанёль аккурат прикрывает за собой дверь, сжимая ручку пальцами так сильно, что те синеют. Он уходит, а вместе с ним уходит то самое пьяное желание любить Кёнсу и сжимать того в своих медвежьих объятьях. И просыпается в противоречиях снова, стоит на следующий день остаться в раздевалке подольше и пересечься там с Кёнсу. — Мои родители все еще в отъезде… Пак Чанёль.