(не) бойся

А у безоблачности скромная улыбка, глаза полумесяцами и пальцы из тех, которыми впору играть, дразня ребенка в коляске. Но Чонун в коляску уже немного не поместится, да и не ребенок он давно, а все равно ассоциируется с облаками, теми, которые в мультиках о принцессах или других диснеевских. Чонуну не подошло бы быть принцессой — Кю знает наверняка, однако вырисованная пастельным картинка в голове добавляет только больше единиц к настроению, вроде бы больше к смелости, но как-то нет. Кюхён все так же замирает у входа в зоомагазин, боясь дернуть ручку и полюбоваться на милого продавца, имя которого он узнал только из-за бэйджика. Дергает себя за пальцы, которые намного длиннее чонуновских, но мужественности ему это не прибавляет. Как загнанный котенок, Кю только сильнее топчется на месте и тут же стартует с него. В сторону своего дома. И краснеет, горит просто нещадно, закрывая лицо руками и улыбаясь глупо-глупо — убегая, он увидел в окне, как Чонун мило гладит черепашку, положив около нее голову. Захлопывает дверь в квартиру громко и оседает на пол, чтобы послушать свое сердце, которое бьется, точно канарейка в клетке. Резво, сильно, почти сгибая прутья. Такая маленькая, но смелая, целеустремленная — Кю было бы чему поучиться у неугомонной птички. Чонун напомнил ему июньское утро, стоило мужчине войти в зоомагазин, чтобы присмотреть себе живность домой. Невысокий, круглолицый и не шибко громкий продавец моментально создал вокруг себя ауру беззаботности и всеобъятной доброты. У Кю подкосились тогда ноги и небо по швам затрещало. Слишком мило потому что. Тогда он как-то тоже позорно смылся, не забыв на всю жизнь запомнить и милые пальцы, и изучающий взгляд из-под отросшей челки, и несмелую улыбку, и… Да все, в общем-то, не забыл запомнить. А после этого смелости так и не хватило. Не то, чтобы ее до этого было, хоть объешься, но после он уж точно голодал. А от Чонуна все так же пахло беззаботностью и немного сладкой ватой — он-то не знал, какую школьницу сделал из взрослого мужика, который замдиректор крупной фирмы, между прочим. Да-да. А запал на продавца в зоомагазине — и все. Из сурового начальника с бескомпромиссным взглядом превратился в девственную старшеклассницу с кривыми ногами и такими же нервами. А все потому, что новый опыт спотыкания о любопытство в чужих глазах (отсюда и кривые ноги) как-то знатно мужчину подкосил, отрезая по самые щиколотки. Было, скажем, непривычно. Настолько упорно ему в глаза еще никто не смотрел. И поэтому Чо-хватит-оправдывать-себя-может-начнешь-действовать Кюхён, наверное, не столько смущался появляться на глазах того парня, сколько попросту боялся. Еще спотыкнется опять о хомячка какого-то, как только в магазин войдет, кульдыхнется жопой кверху… не-не, спасибо, но нет. Утешая себя тем, что ему это не нужно и вообще, он мужчина очень самостоятельный и независимый, Кюхён потрудился уснуть, ставя задачу гипнотизировать себя этим еще и во сне. Но, кажется, что-то пошло не так (может, это была часть плана?), когда среди ночи Кюхён проснулся от того, что не смог выдержать зрелища покрасневшего, растрепанного и полностью беззащитного под ним Чонуна, который только и мог, что скулить, как девочка из хентая, и протяжно стонать кюхёновское имя. Вот уж спасибо, мозг. Вот же удружил.

***

Рабочий день выдался говно, хоть Кюхён и знал, что войдя в здания фирмы (при всем уважении) он уже был не фонтан. Мракобесный сон, который выжал из него все силы, которые ушли на дро… в смысле, на расстановочный разговор с самим собой (который дошел до дрочки), не давал никак сосредоточиться, потому что… ну блять, потому что стонущий под ним Чонун (которого он видел раз в своей жизни, но почему бы и нет. Все же так делали? Ну вот) как-то поувлекательнее дел бумажных и насущных будет. Начальство, правда, этого в упор не понимало, поэтому выговаривало Кюхёна по всем фронтам, флотам и железным дорогам. Мама не горюй. Горюй Кюхён, потому что Чонуна в сны (то есть здорового сна) у тебя не будет, как минимум… никогда. В итоге, Кюхён изменил своему железному правилу штурмовать вход зоомагазина чуть ли не до закрытия, надеясь то ли на манну небесную, то ли на инициативу Чонуна, зарываясь с головой (в которой все еще бесновался никем не забытый Чонун) в дела, бумаги, выговоры, еще раз бумаги, кофе… ну, короче. И вот даже посреди всего этого бедлама типа разлитого кофе и разъяренного начальника над душой, Кю как-то умудрялся совмещать в себе жестокого извращенца с фетишем на мальчиков с детскими пальчиками и вроде бы ответственного работника, ответственность которого, правда, утопала в фетише на мальчиков с детскими пальчиками. Потому что сюжет. Завязка, кульминация, развязка. И если сейчас у вас в голове план сочинения по русскому языку, то у Кюхёна в голове эти слова принимали со-о-овсем другой подтекст. В котором (вот уж неожиданность) очень и очень фигурировал Чонун. Причем фигурировал так, что Кю поневоле аплодировал своей фантазии сидя, потому что начальник над душой. — Кюхён, может, тебе выходной дать? — не выдержал мужчина, надеясь собрать свои нервы в ком-то более ответственном, чем его незаменимый замдиректор. — Может, — буркнул Кю, все еще мозгами где-то возле Чонуна, на колесе обозрения или на кровати в своей квартире… не принципиально. Главное, что далеко и надолго, не возле начальника и его благородных намерений точно. — Тогда подними свою задницу и уберись уже отсюда, ради бога.

***

У Кю мозги где-то под облаками, а дар речи не существует в принципе, когда он случайно спотыкается о знакомое любопытство, стоит ему войти в продуктовый магазин. Чонун, весь такой обычный, но по-прежнему скромный, улыбается ему и проходит мимо, прихватывая жвачку. А Кюхён давится воздухом и пытается придать себе мужественности, но она как-то обреченно машет ручкой и уходит как можно дальше, потому что за жалкого Кюхёна стыдно немного. У него потуги подойти познакомиться, как у тех ботаников из типичных американских сериалов. И не то, чтобы Чонун самая популярная девочка в школе, а он задохлик с брекетами, но что-то такое в этих отношениях определенно есть. — Я давно Вас не видел, — Кюхён подскакивает вместе со своими кишками и внутренностями в целом, боясь повернуться на мелодичный голос, который тут же выскрёбывается на коре головного мозга, запоминаясь просто до косточек. — Да… не было времени… зайти. — Вот же пиздит, ну. Времени у него не было. Как же. Для чего для чего, а для этого время Кю всегда находил. Поэтому и краснеет от собственной лжи, но, кажется, Чонун все просек и до этого. — Сейчас время появилось? — продавец смотрит вот настолько пронзительно, что даже слишком и недостаточно одновременно. — П-появилось, — рывками кивает Кю и боится-боится посмотреть в глаза и от этого так мило, что Чонун не сдерживается и коротко усмехается. Кю не замечает, потому что всецело поглощен амурностью ситуации и ему не до коротких изучающих взглядов миловидного продавца зоомагазина.

***

Чонун как-то слишком сразу приглашает пойти в кафе и Кюхён даже не реагирует нормально, просто кивает, бубнит что-то там, но не то, чтобы Чонун его слушает. — Как Вас зовут? — сбивая размышления Кюхёна, спрашивает мужчина. Кю поднимает на него взгляд и только сейчас замечает, что Чонун идет… ну, как-то близко очень. Очень. — К-кюхён, — после секундной запинки отвечает он и хочет отвести взгляд, но… у Чонуна в глазах мир куда более увлекательный, чем под его ногами. И Чо зависает. — А я Чонун. Приятно познакомиться, — не широко и мягко улыбается продавец и приглашает в кофейню, названия которой Кю даже не замечает, опять подвисая. Кажется, еще чуть-чуть, и на его лбу прорисуется синий экран. Они входят и согреваются в теплых оттенках интерьера, занимая столик вдали ото всех — единственный свободный. Но Кю не знает точно — он даже стены-то еле заметил. И столы, пока не проехался бедром о край одного. Чонун издевательски молчит и просто смотрит, в то время как Кюхён не может найти себе позу и в себе мужественность. Ты уже заебал с этим, Чо Кюхён. Чонуна, наверное, тоже, потому что он вздыхает вот непонимающе, типа, как можно быть таким взрослым мужиком с повадками выпускницы средней школы, на которую обратил внимание самый популярный мальчик класса? Ей-богу, Чонун уверен, что он младше, но чувствует себя реально самым популярным мальчиком класса. — Сколько Вам лет? — спрашивает Чонун, когда они заказывают два кофе. Вернее, заказывает Чонун, а Кюхён крякает что-то невнятное каждый раз и бесит только больше. — Двадцать шесть, — выпаливает Кю как-то громко, чем даже немного удивляет продавца. — А… Вам? — Тридцать, — с усмешкой отвечает мужчина и наблюдает, как мило изо рта Кю испаряются любые намеки на речь, а глаза шокировано округляются и грозятся вывалиться к черту из орбит, но Чонун по-прежнему считает это милым. — Вы… совсем не выглядите на свой возраст, — откашлявшись, произносит Кюхён и опять опускает взгляд. У Чонуна от этого нервы сдают и глаза непроизвольно сужаются. — Давай на «ты». — А голоса не меняет, паршивец. Продолжает создавать иллюзию чего-то беззащитного и подтверждает фантазии Кю об облаках, но вот если бы только Кюхён взглянул в его глаза… То роль скулящей девочки из хентая перешла бы к нему. Сто процентов. — Давай… хён, — у Кю от непривычности ребра сжимаются и мозги едут, а глаза по-прежнему опущены. Им приносят кофе и Чо слишком пропускает, когда официант подает Кюхёну кофе прямо на рубашку, чтобы тот почувствовал не столько аромат свежемолотого кофе, сколько любовь, с которой он был приготовлен. Такая обжигающая любовь, знаете. Горячая, пылкая, все такое. Кюхён не кричит даже, а Чонун доволен собой, и лишь подмигивает официанту, когда тот смотрит на него с удивлением и упреком. — Вот же незадача, — с деланным волнением качает головой Чонун. — Пойдем, нужно с этим что-то сделать. — Чонун буквально вытягивает опять безвольного Кюхёна и его это бесит, но не сказать, что прям перекрывает ту сильную симпатию, которую он испытывает к Кю взаимно, пока последний не знает, куда себя деть и как себя вести. Он уже сам от себя бесится. — Чонун-хён, — Кюхён порывается что-то сказать, но все это прерывается поцелуем, стоит старшему захлопнуть дверь в туалет. — Обидно, что ты перестал приходить, Кюхён-а, — усмехается Чонун и прижимается до того плотно, что дышать становится затруднительно. — Я же видел, как ты смотрел. И вижу, как смотришь сейчас. — Мужчина заглядывает в глаза и облизывается, а Кюхён чувствует себя вдвое ниже и младше, беззащитнее, настолько, что невольно подгибаются колени и брови к линии волос ломаются. — Чонун-хён, пожалуйста… — у Кюхёна не хватает воздуха и смелости сказать то, что можно прочитать по его глазам и по самому нему в принципе. Чонун это и делает, водя пальцами по его телу, как слепой читает книгу для слепых, так Чонун читает ощущения младшего, очерчивая мышцы под рубашкой, считая ребра и затрагивая пояс штанов. У Кюхёна нет возражений, да и слов в целом, и он не то, чтобы знает, что делать. Просто выгибается до хруста в позвоночнике, когда Чонун припадает своими губами к его груди, кусая, целуя — у Кюхёна вместе с паром изо рта уходит жизнь. Потому что слишком. У него апогей уже тогда, когда Чонун резко и умело дергает пояс на его джинсах и начинает шептать что-то глупое и пошлое, вместе с недвусмысленными движениями на белье. — Было бы прекрасно слышать высокие стоны от такого мужчины, как ты, но повременим с этим, — усмехается, вернувшись к лицу, Чонун и опять целует. А потом сует в чужой рот свои пальцы, чтобы стоны выражались в мычаниях и сладких вздохах. У Чонуна едут мозги, пока Кюхён пробует жвачку со вкусом арбуза, целуя чужие губы и чуть ли не сгрызая с них кожу — его рвет на части и по швам, на то, чтобы что-либо хоть пискнуть нет ни желания, ни какой-либо энергии. Кюхён просто следует за движениями чужих пальцев, а после и языка, подставляясь, выгибаясь, теряя связь с реальностью и возобновляя ее в дерзких засосах старшего. На самых видных местах, к слову. Чужая рука на кюхёновском члене начинает двигаться быстрее и грубее, из-за чего Кюхён не знает, куда себя деть, мечась и кусая чонуновские пальцы, выстанывая в них какие-то тупые ругательства. А Чонун находит это милым и возбуждающим, проталкивая пальцы глубже и почти сразу вытаскивая их, чтобы собрать с живота сперму и пройтись ею по губам Кю. Для Кюхёна это было бы почти мерзостным, если бы у него был хоть грамм здравого смысла. А пока что он активно слизывает свою же сперму и от распирающего возбуждения слезы скапливаются в уголках. Чонун их зацеловывает. Кюхён оседает на пол и учится дышать, прикрывая глаза. — А ты? — спрашивает он на грани шепота, потому что сил на нормальный голос нет вообще. — Что я? — Чонун садится рядом и приобнимает младшего, укладывая его голову себе на плечо и попутно поправляя всю одежду и стирая туалетной бумагой сперму с живота. — Ты не хочешь, чтобы я… ну… — ты заебал вот с этим вот, Чо Кюхён. — Отсосал? Подрочил? — беззаботно спрашивает старший и делает вид, что не замечает стремительно краснеющегося лица Чо, увлеченный вытиранием живота. — Ну… да. — Хочу, конечно, но не в этом туалете же, — Чонун смотрит на него, как на ребенка, который не понимает очевидные вещи, и помогает встать, крепко держа за талию. — Можем… поехать ко мне. — Кюхён несмело заглядывает в чужие глаза и теряется в спектре тех чувств, которые они показывают. У него самого начинается извержение из противоречий и удовольствия, но разобраться с этим как-то не хватает времени. Наверное, потому, что Чонун многообещающе улыбается и с хищным «можем» утаскивает его прочь из туалета, а вскоре из кофейни. — Можем. Еще как можем.