(не) бойся

Тао был тем, кто вечно считал, что если он проигрывает — его оппонент мухлюет. Это можно было спихнуть на инфантильность и неумение признавать поражение, но в случае с Ифанем он был прав. Его извечный оппонент мухлевал до того открыто и нескромно, что Тао не успевал захлебываться возмущением — его место сразу же занимали стоны. Блядский Ифань. С ним нельзя было сдерживаться не потому, что он может обидеться или сделать хуже — элементарно не получалось. Ни в шахматах, ни в отношениях. Отношения?.. Увольте. Из Ифаня, как и из Тао, были отличные игроки, но любовники слишком уж так себе. Тао был слишком импульсивным, диссонансным даже и чересчур активным. Ифань — полная ему противоположность. Тем не менее, они делили кровать на двоих и пили часто из одних и тех же кружек. Сближала их лишь любовь к тупым фильмам и слишком философским книгам. Особенно сильно Тао любил цитировать что-то наиболее пафосное и жесткое, пока с его ключиц сцеловывали родинки, не слишком унывая из-за неудач. Ифань не слышал, что младший бормотал своими этими вечно красивыми и измучанными острыми зубами губами. Он даже красил их блеском специальным, чтобы Ифаню было не противно целовать (да, он думал об этом. Иногда), но потом все равно сгрызал нежную кожицу вместе с блеском. — Прекрати уже, ребенок, — усмехался постоянно Ифань, легонько шлепая несколькими пальцами по вновь искусанным губам. Тао морщился, как от резкого шума, но отодвигаться не любил. Любил ловить подушечки пальцев языком и улыбаться чуть смущенно, хотя Тао не то чтобы синоним к застенчивости. Скорее омоним. — Ты всего лишь на год старше, придурок, не обращайся со мной так, — с вроде бы жестокостью отрезает Тао, но Ифань лишь улыбается и нежно водит по совсем не нежным губам, все время спотыкаясь о неровности в виде погрызенной кожицы. — Но старше ведь, маленький. Ифань не ведет себя с Тао, как с ребенком. Тао не ребенок, а его полноценный любовник, хотя полноценности в этом плане ему еще стоит подучиться. И тем не менее — не как с ребенком. Для Тао это унизительно, для Ифаня — тем более. — Тогда… дяденька, — Тао хрюкает себе в руку, ведь хмурый Ифань — зрелище чуть более чем слишком угарное, — приготовьте мне покушать, а то я не дай бог что-то переверну еще. Маленький же. — Засранец, — с любовью отзывается Ифань, поднимается со своего места и заставляет подняться Тао. Притягивает к себе и целует совсем не как ребенка. Полноценно, тягуче, несладко — как они любят. Тао проще не вспоминать, что он типа ребенок и любовник вообще дерьмо, ныряя под Ифаневу домашнюю футболку. Он бегает по спине пальцами, словно переставляя фигуры и Ифань впервые согласен на детский мат. Иронично, кстати. От детского в них только то, что они ни разу не видели друг друга полностью нагими — хрен знает почему. Встречаясь больше года, пора бы перейти к чему-то более… взрослому… но, кажется, ни одного из них это не волнует так, как должно волновать. Им нравится чувствовать себя в какой-то мере защищенными, поэтому Ифань не стягивает с Тао мешковатую футболку, а лишь греет свои руки о горячее юношеское тело. У Тао ток пробегается просто оттого, что он ярко чувствует размер чужих ладоней, которые надавливают на спину, чтобы прижать ближе и перебраться к шее. Это не эрогенная зона, но мальчишка все равно издает короткий стон, потому что ему не нужно давить на какие-то точки, чтобы доставить удовольствие. С Ифанем Тао и есть сплошная точка. С Ифанем Тао полностью состоит из нервных окончаний. С Ифанем у Тао даже пятка чувствительнее, чем у некоторых особо откровенные места. — Я голоден, Ифань, — шепчет Тао, пока старший считает ребра через одну, словно они шахматная доска. У Тао нет сил закончить игру, поэтому он просто продолжает и поддается на любую провокацию со стороны оппонента. Ему не стыдно было проигрывать Ифаню. Он честно признавал, что тот играет намного лучше. Да и вообще. Он в принципе намного лучше. Даже когда ходит в носках и тапках. Даже когда небритый. Даже когда вместо волос на его голове куриное гнездо. Тао даже не понимает, как так случилось, что этот во всех пониманиях «лучший» достался именно ему, такому детскому, глупому и не умеющему признавать хоть толику своей же вины. Может, они вместе, потому что Тао слишком вцепился в того, который постоянно обеспечивал ему «завтра», не томя в ожидании, наступит ли оно вообще. С Ифанем наступало. «Завтра» с Ифанем всегда было красивым, холодным и насыщенным — так Тао научился подниматься в пять утра. Потому что тогда даже в его непроглядно-карих глазах блестело что-то зеленоватое, может, желтое. С Ифанем он увидел, как красивы его глаза. С Ифанем он перестал запудривать свои мешки под глазами, данные от рождения. Они были хреновыми любовниками, хорошо разбирались лишь в шахматах, но Тао постоянно кричал о нечестном сопернике. Ифань был именно таким соперником. Но Тао тогда впервые не кричал об этом. Наверное, не хотел, чтобы судья пересадил его за стол к другому. Тао просто не хотел, чтобы Ифань вообще был созвучен с кем-то другим. Поэтому он каждый раз затыкался, когда Ифань выигрывал очередную партию и беспечно ловил его поцелуи и подстраивался под узловатые пальцы. А вскоре вообще забыл о ничьей в цейтноте.