(не) бойся

Чондэ читает очередную энциклопедию по астрономии, а Чанёль думает, что тот чертовски прекрасен, когда рассказывает о том, как космический мусор может разрушить планету. Его вдохновленности впору бы завидовать, но Чанёль завидует лишь себе, потому что ему доступно лицезрение этого Солнца, вокруг которого собственная система из окружающих его людей. Не то, чтобы Пак умеет в метафоры, но с Кимом он молчит до того долго, что начинают появляться даже неглупые мысли в голове. Чондэ, правда, об этом не узнает, поскольку Чану приятнее, когда его мило называют дурачком и объясняют то, что он понял и с первого раза, ероша и без того не шибко послушные волосы и улыбаясь до того светло, что никакое Солнце не идет с этим худощавым угловатым мальчишкой ни в какое сравнение. Чондэ в принципе несравним. Он похож на своих сверстников, потому что мало ест и волнуется о банальных вещах, но в нем читается цветение индивидуализма, а Чанёля к таким тянет, поэтому он и присел на хвост юному любителю астрономии еще со средней школы. Сейчас они уже в выпускном классе, а их дружба и влюбленность Чана по-прежнему крепкая. Ёлю, на самом деле, многого и не нужно, а его дружба с Кимом тому прямое доказательство, потому что Чондэ сам по себе маленький, хоть и старается отдавать вдвое больше положенного. Причину Чан, правда, не узнает, поскольку Чондэ приятнее, когда на него смотрят с убежденностью о солнечном мальчике и солнышке в целом. Он морит себя оптимистичностью рядом с Паком и может быть искренним только тогда, когда говорит о вреде одного объекта другому. Чанёль считает это интересным бзиком и не особо задумывается, потому что думать вообще не приходится, стоит Чондэ улыбнуться. В такие моменты он заставляет всех вокруг забыть о своих проблемах и у него получается. В отношении всех получается. В отношении себя — не особо. Чанёль также не узнает, что Чондэ нашел себя в одной из планет, о которых так много читал. Чанёль ведь думает, что Чондэ — это созвездие, это самая главная звезда в их Солнечной системе, это то пылающее Солнце, которое так согревает всё, до чего способен дотянуться его жар. На самом же деле, Чондэ — TrES 2b. Другими словами — планета, поглощающая свет. И это очень иронично, что он, как и планета, с которой он себя ассоциирует, находится очень близко к своей звезде, которая является источником света. Чанёль ведь даже не подозревает, что именно он тот, кто излучает непомерное количество света, которым никак не может насытиться Чондэ, поэтому и удивляться длительности их дружбы не приходится. Но не удивляется один лишь Ким, маскируя свой голод под вычитками из энциклопедий и прогулок с высоким другом, который часто теряется в своих ногах, не отрывая взгляда от Чондэ, а оттого и не замечает надвигающийся на него столб. Но его замечает Чондэ и тут же дергает Пака на себя, сокращая их расстояние до 4,8 миллиона километров, а если понятнее — до стычки носами. Так они и замирают в ходе очередной прогулки, пока люди косятся на них, не представляя даже, с какой силой плавится Ким в чужих руках, но не перенасыщаясь, так же, как и планета, черно-красным пятном красующаяся в энциклопедии, одиноко валяющейся в упавшем с угловатого плеча портфеле. Чанёлю же кажется, что момент его сгорания слишком близок, будто он не уткнулся своим носом в чужой, а Солнце сменило ориентиры и теперь неумолимо надвигается на свои планеты, обдавая жаром даже Плутон. И, словно спасаясь от этого, Пак резко отдаляется от замершего в его руках Чондэ, не видя, как у того екает внутри из-за отдаления источника так необходимого ему света. — Ты в порядке? — спрашивает Чанёль и ему, почему-то, кажется, что они заговорили впервые за все время их общения — до того непривычно слышать свой голос и задавать такой вопрос Чондэ, который даже вздрагивает, словно чувствует то же самое. — Да, — отвечает он и ему так дико не пытаться добавить в свой голос цвета, что он смотрит на Пака с неким страхом того, что тот не узнает его голоса, у которого практически нет расцветки. Но Чанёль в ответ лишь улыбается, поднимает чужой портфель и протягивает Киму, чувствуя себя впервые не одной из планет, а ближайшей к Солнцу, которая не пригодна для жизни и, кажется, двигается по направлению к своей смерти, постепенно сгорая. Их метафоры так расходятся, что впору бы объяснить им разницу и посмотреть на реакцию, не сдерживаясь от разрывающего живот смеха, который последует после наблюдения за сменой выражений на лицах. Дальше они идут молча, потому что Чондэ никак не может вспомнить, как называется их планета и на какую похож сам. Забывает о космическом мусоре и вакууме, в котором человек ни за что не выживет. Он просто идет рядом с таким же молчаливым Паком, который бросает короткие взгляды на гаснущее Солнце и желает сгореть на месте, лишь бы дать своей главной звезде топлива для тепла и горения. Поэтому Чан бросает что-то глупое про фильм у него дома и тянет Чондэ, не желая объяснять ни единого своего слова, хоть Чондэ и не спрашивает. Ким просто семенит следом, крепко держа огромную грубую ладонь, и думает, что еще чуть-чуть и он подавится светом своей звезды, которая сокращает между ними расстояние все стремительнее. Достаточно иронично, потому что, едва они переступают порог паковской комнаты, как к нему прижимаются намного ближе, чем на 4,8 миллиона километров, несдержанно целуя сухие тонкие губы и заваливая буквально TrES 2b всем светом, который у него имеется. Чондэ хочет кричать о том, что он ужасный и не заслуживает этого, но удается только всхлипывать, когда его шею зацеловывают просто до отметки «слишком» нежно и любовно; когда его выступающие ребра гладят с нездоровым вожделением, без желания накормить, а с желанием любить и заботиться, чтобы они случайно не разорвали тонкую кожицу. Хотя Чанёлю все равно кажется, что он не убережет это тощее тельце, потому что сердце под его ладонью бьется так сильно, что, кажется, даже ребрам не устоять в попытке удержать доставляющий боль своими частыми ударами орган. Чанёль бросает взгляд на Чондэ и ассоциирует его с Марсом из-за цвета юношеского лица, а потом глупо ухмыляется, потому что это все этот Ким Чондэ. Это он привил ему одержимость астрономией и теперь сам от этого же почти страдает, путаясь в Чанёлевом сознании между планетами, созвездиями, галактиками и рассуждениями о жизни где-то там. Хотя Чондэ и считает, что на его планете никто не в состоянии поселиться, Чанёль думает, что ему удастся посеять что-то эдакое, которое потом разрастется и сделает Кима пригодным для жизни. Чанёль понимает, что перестает ассоциировать Кима с Солнцем, порхая поцелуями по каждой родинке на бледном теле, которое вздрагивает и, кажется, взрывается внутри каждый раз от незначительных касаний пальцами. Чанёль ведь не знает, что находился все это время так близко, а теперь, кажется, приземлился на саму планету, умирающую от бушующих внутри извержений и землетрясений, продолжающую питаться безграничным светом и давящуюся им в конце концов, потому что невозможно маленькое расстояние не дает и секунды на то, чтобы вздохнуть между поглощением пищи. Чондэ зарывается своими костлявыми и не шибко аккуратными пальцами в жесткие волосы Чана и поднимает его спускающееся к выпирающим тазовым косточкам лицо, приближая к себе и предпочитая задохнуться и умереть в долгом, несдержанном и разрывающем их обоих поцелуе. Чанёль не в силах оторваться от искусанных губ, а Чондэ не может прекратить наслаждаться мягкостью чужих. Они распухают, становятся еще больше и краснее, но Ким не может вот так отдалиться. Его тянет к этой самодостаточности, которая делает его несамостоятельным, и своеобразной идеальности, создающей вокруг его планеты атмосферу. Чондэ с характерным звуком отпускает губы Чанёля, когда тот создает атмосферу окончательно. А она все равно не спасает от того жара, который полыхает в таком маленьком и тощем тельце. Чондэ придерживался теории, что TrES 2b поглощает свет из-за отсутствия атмосферы, но теперь он в этом совсем не уверен, потому что Чан продолжает предлагать, а Ким не в силах отказаться. Его первый стон звучит хрипло, сорвано, но Чанёль все равно его крадет, накрывая чужие губы своими и продолжая оживленное движение щедро смазанным пальцем внутри умирающего от распирающих ощущений юноши. Паку хочется кричать о том, как же сильно он желает сгореть вместе с ним и для него, но получаются лишь громкие поцелуи и полыхающие болью засосы. Но Чондэ не против такой боли. Он отдается ей полностью, потому что эта боль, в отличие от той, которая сопровождает его всю жизнь, кажется демонстрацией безграничной любви и нежности, и Ким даже не представляет себе, насколько он чертовски прав. Он шепчет что-то неразборчивое и откровенно бредовое — думает Пак, улавливая лишь «ужасный… я такой ужасный…», а потом сильно кусает нижнюю распухшую губу, зло смотря на замершего Чондэ. — Видимо, я плохо стараюсь, раз у тебя есть время на такую хрень, — рычит он и добавляет второй несмазанный палец, приподнимаясь над вздрагивающим телом и наблюдая за реакцией Кима. Тот изворачивается и, видимо, не знает, как совладать с распирающими чувствами, но подобного больше не повторяет. Лишь громко стонет и подмахивает мальчишескими бедрами, которые совсем не сочные и не упругие, но ради которых Чанёль все так же готов умереть, как если бы они соответствовали всем социальным стандартам. — Чанёль… Чанёль… Чанёль!.. — умоляюще повторяет Чондэ, кажется, находясь в бреду и не в силах выдавить из себя полноценную мольбу, но Пак его понимает, потому что подмахивания становятся куда более активными и двусмысленности под собою не имеют. Чанёль пристраивается и думает, что Чондэ это что-то смешанное между Марсом и Солнцем, потому что внутри него настолько горячо, что впору бы сгореть или расплавиться, но он не так жесток, как главная звезда их Солнечной системы, к тому же, общий цвет его лица отлично подходит под окрас Марса. Пак удивляется, как его хватает на такие глупые шутки, так что выбивает из мыслей последний намек на мысли, а из груди испаряет кислород, начиная оживленно двигаться и смотря на Чондэ с таким вожделением, что тому кажется, будто еще чуть-чуть — и атмосфера вновь пропадет вокруг его планеты, а он опять начнет давиться светом сокращающей между ними расстояние звезды. Но Чондэ, кажется, именно этого и хочет. Подавиться, взорваться, распылиться по космосу и перестать истязать свою звезду, которая все еще каким-то чудом не истощена. Чондэ на грани слез и фантастики, когда ему мерещится калейдоскоп из созвездий, потому что ничего более прекрасного его мозг подкинуть не в состоянии. Поэтому Чондэ кончает с именем своей звезды на губах, которая почему-то читается ним абсолютно в каждой звезде этой Вселенной. Чанёль может кричать имя Чондэ вечно, поэтому оно пробует себя в разных частотах пробирающего баритона, когда Чан кончает секундами позднее. Но лучше всего оно звучит, когда Пак прижимает к себе обмякшее тело, и шепчет на ухо так, словно это единственно слово, которое он знает. Скорее, это единственное слово, которое приходит на ум находящемуся в экстазе Чану. Чондэ смотрит на него с искренним желанием вернуть весь поглощенный свет, но у Чанёля его, кажется, и так некуда девать, когда он прижимает юношу к себе и целует в лоб. А потом резко шлепает по и так многострадальной заднице. Чондэ вздрагивает от шлепка и несмело поднимает взгляд на строго смотрящего на него Чана. — Мне нужно объясниться, Ким «ятакойужасный» Чондэ? — Нет… — тихо отвечает Ким, чувствуя себя жутко глупо из-за собственной фразы, которая вылетела так случайно, глупо и совершенно не к месту. Чанёль вздыхает, потому что, кажется, ему подноготную тоже объяснять не надо, и сжимает тощее тело крепче, внезапно руша самолично созданную атмосферу и позволяя питаться Чондэ его светом до бесконечности, лишь бы планета не почернела окончательно. А Чондэ судорожно хватает неожиданно гигантские порции и, кажется, чернота плит на его поверхности постепенно светлеет.