(не) бойся

Минсок всегда ассоциировался с безответной влюбленностью и всем оттуда вытекающим. Он был тем мальчиком, который ни с кем не общался, хвостиком бегая за предметом своего обожания и отмалчиваясь в компании его друзей. Его застенчивость еще и подкреплялась лишним весом, от которого Минсок не мог избавиться аж до третьего курса университета. Из-за его склонности к полноте, быть другом всеми обожаемого Ханя иногда ставало пыткой, однако Мин так сильно был рад тому, что имеет честь сидеть с этим принцем за одной партой, что все насмешки, избиения и издевательства просто меркли. Хань дорожил Мином, везде таскал его с собой и мстил обидчикам, успокаивая после этого своего Баоцзы в пустом классе и обещая, что больше никто его не тронет, ведь он, Хань, всегда будет с ним рядом. Ироничным было то, что говорил все это Лу во втором классе старшей школы, прямо перед каникулами, на которые он уехал в Китай. И больше не вернулся. Мин с тех пор сидел сам. Сидел сам и вспоминал их знакомство в первом классе средней школы, когда Хань только-только перевелся и очень плохо говорил на корейском. Минсок тогда был единственным в классе, кто мог сложить три слова на китайском, поэтому после первого же диалога Лу Хань привязался к нему. Он так часто благодарил его за то, что тот переводил ему что-то с корейского или объяснял на его родном языке, что Ким даже не принимался считать, сбившись уже на третьем часу их общения. Из-за того, что Хань так часто его с собой везде таскал и не отходил ни на шаг, Минсок не реагировал на смешки и издевательства, которые начались, стоило китайцу обзавестись друзьями, которые даже не знали такое словосочетания как «лишний вес». Хань не знал тоже, но, в отличие от своих дружков, никогда не акцентировал на этом внимание. Разве что дал Минсоку кличку «Баоцзы», постоянно коверкая его корейское имя из-за плохого произношения. И хоть после этого издевательства только усилились, Минсок никогда не сомневался в Хане, всегда верил ему и не ждал даже намека на удар в спину. До окончания того самого лета, после которого Минсок сидел один весь третий год старшей школы. И этот год дался ему особенно тяжело. Из-за того, что Хань уехал, все его бывшие дружки синхронно ополчились против Мина, задирая его, шарпая и иногда доходило даже до избиений и головы в унитазе. Минсок не понимал, почему именно он, почему именно ему такое, однако друзья Ханя это объяснять не спешили, заменяя адекватные слова на сбитые в кровь костяшки. И даже несмотря на инициативу со стороны преподавательского состава прекратить это безобразие — жизнь Кима не улучшилась. А стала лишь хуже. Обвиняя Мина в доносе, его начали избивать вдвое чаще и каждый день. И во время каждого такого раза Минсок вспоминал Ханя. Вспоминал, как тот его вечно защищал, спасал и орал на своих друзей за такое отношение. Он постоянно был рядом, постоянно говорил о том, что не сможет бросить своего Баоцзы. А потом просто уехал, не сказав ни слова, не оставив ни единого контакта. Минсок чувствовал себя настолько обманутым и преданным весь тот учебный год, что вся боль от ударов банально заглушалась той болью, которая настигала его куда чаще отбитых друзей Лу Ханя. И вот, сейчас, оканчивая третий курс университета на факультете психологии в Китае, Минсок совсем отличается от себя годичной давности. Еще год назад он шарахался от стенки к стенке Сеульского Национального, потому что школа не покинула его даже в вузе. Правда, в университете друзьям Ханя стало на него чуть больше наплевать, однако из-за марафонов по избиению на первом году бакалавриата они раз и навсегда лишили его статуса и друзей, поэтому, стойко вытерпев все унижения положенные его терпению два года, Минсок перевелся в Китай с какой-то наивной мыслью о Хане. Но не встретив его ни на одной из улиц Пекина, Ким окончательно выбросил из своей головы последние воспоминания о Хане и с головой погрузился в новую жизнь. Здесь он подружился аж с тремя китайцами, которые неплохо говорили на корейском и вечно таскали его с собой по разным уголкам Пекина. Несмотря на то, что из-за многочисленных стрессов Минсок сильно посадил зрение, из-за чего его глаз не видно за толстыми линзами больших круглых очков, и сбросил в весе настолько, что стал больше походить на полумертвую облезлую кошку, друзья его не гнушались, но часто поддевали и пытались нет-нет да преобразить Минсока хоть на какой-то несчастный процент. Особенно старался самый младший из них — Тао, который не мог и дня прожить, не упомянув неряшливый вид Минсока. Последний, в свою очередь, лишь отмахивался, вечерами сидя перед зеркалом и оттягивая непослушные темно-каштановые пряди. Ему и самому хотелось измениться, до конца забыть старого себя, а не взъерошивать волосы, вспоминая, как любил это делать Хань при каждой их встрече и во время очередного прощания. Это стало чем-то вроде привычки, которая невольно передалась и самому Минсоку, из-за чего полностью отпустить Ханя все никак не получается, хоть умом он и понимает, что давно пора. Лу его бросил и нет никаких надежд на то, что он снова появится в его жизни. По крайней мере, пока Мин таков: живущий наполовину в прошлом, а на вторую половину вечно смотрящий лишь себе под ноги и никогда на ноги рядом идущего человека.

***

Минсок ненавидит март. Вся эта неопределенность, когда еще снег, но для зимы слишком тепло, а для весны рано, жутко раздражает и заставляет нервничать. А бегающий вокруг него Тао с воплями о его скором празднике только сильнее доставляет. — У меня, наконец, будет повод повести тебя в салон и перекрасить твои эти ужасные секущиеся волосы! — радостно вопит в один из неприятных мартовских дней, довольно разжевывая купленный только что кекс. — А у меня будет еще более веский повод отказаться, — хмыкает в ответ Минсок, колупая что-то в йогурте пластиковой ложечкой. Попытки отколупать в этой жиже свой аппетит с треском проваливаются после очередного круга пластиковой ложкой, и Минсок предпочитает не мучить бедный пластик и просто выбрасывает его в мусорку около их обеденного стола. — Попробуй только, — бубнит с набитым ртом Тао, но тут же его лицо разглаживается, когда он видит на горизонте еще двух китайцев, стремительно к ним приближающихся. Мин поворачивается к ним и легонько приобнимает, приветствуя, затем возвращается в исходное положение и ворует у третьего китайца Исина бутылочку с холодным чаем. — С твоего позволения, — насмешливо говорит Ким и отпивает немного, стараясь не слушать слишком громкого Тао, который пересказывает все свои планы, касательно корейца, самому старшему среди них — Ифаню. Тот в ответ с участием кивает головой и бросает на Минсока сочувственные и чуть снисходительные взгляды, на которые Ким лишь хмыкает. — У меня есть идея получше, — внезапно вставляет свое слово Исин, отбирая свою наполовину опустевшую бутылочку и вытирая горлышко салфеткой. — Она поможет преобразиться Минсоку куда сильнее, чем обычный поход в салон. Тао недоверчиво смотрит на Чжана, но готов слушать, подпирая ладонью подбородок. — Да что ты говоришь, — мямлит Цзытао, словно за раз обесценивая всю речь Исина. Последний одаривает младшего коротенькой усмешкой и бросает взгляд на Ифаня, который выглядит так, будто уже знает всю подноготную. — В каких числах у тебя день рождения? — уточняет Син, достав блокнот с ручкой. Сняв колпак зубами, китаец проворачивает ручку в пальцах и поднимает взгляд на Мина, ожидая ответа. — Двадцать шестого, — меланхолично отвечает Мин, не желая показывать своей заинтересованности. — А сегодня какое? — на всякий случай спрашивает китаец, черкая пастой по листкам в линию. — Двадцать второе, — нараспев тянет Тао, будто предвкушает день рождения Минсока больше самого Минсока. — Как все хорошо получается, — задумчиво чешет шею Исин, затем захлопывает блокнот и отпивает немного чая. — К седьмому часу вечера чтобы был готов. — Можно я случайно забуду? — Можно, — кивает Чжан, — но только если у тебя есть лишние три тысячи юаней, чтобы оплатить отмену заказа. — Ифань присвистывает, а Минсок понимает, что ему придется поставить будильник или еще чего, потому что три тысячи юаней он вряд ли за четыре дня наскребет. — В семь вечера так в семь вечера, — разводит руками кореец и вновь крадет холодный чай у безмятежного Исина, нервно отхлебывая аж половину. — Просто расслабься и признай, что тоже ждешь, — подмечает тот и окончательно отбирает напиток, пряча его у себя в сумке, перед этим с брезгливостью на лице вытерев горлышко. — Хрен знает, чего от вас ждать, — бурчит Минсок, не чувствуя никакого желания узнавать о планах Исина, хоть и заинтересованности ему явно не занимать, потому что это впервые, когда ему хотят сделать сюрприз. Впервые, когда о его дне рождения в принципе помнят. Минсоку приятно, пусть и непривычно.

***

В ночь с двадцать пятого на двадцать шестое марта Минсок не спал. Он до шести утра упорно пытался сомкнуть глаза, но не получал ничего, кроме белых пятнышек на черном фоне. Поэтому раздирает свои подслеповатые глаза он с удвоенным усердием, потому что уснуть до завтрашнего обеда в его планы явно не входит. В основном из-за того, что три тысячи юаней в его кармане все еще не звенят. Минсоку, конечно, жутко интересно, что это за сюрприз в его чуть ли не годовую стипендию, но решает, что если Исин все оплатил, то волноваться не о чем. Главное реально не облажаться, так что Ким решительно топит лицо в ледяной воде умывальника, испытывая боль в глазах от недосыпа, но не давая времени дать себе слабину, нацепляя на глаза огромные очки, причесывая волосы пальцами и укутываясь в не то зимнюю, не то наполовину летнюю одежду. Замотавшись шарфом по самый нос, Минсок думает, что выглядит несуразно с легкой курткой, футболкой, джинсами и туфлями на такой платформе, что, кажется, она больше самого Кима. Но он на это плюет и спешно закрывает дверь квартиры, семеня быстрым шагом к университету. Его пальцы немного подрагивают от предвкушения, хоть сейчас и не семь вечера, но Минсока трясет не хуже. У входа он пересекается с Ифанем, который сонно цепляется за лямки своего рюкзака, но Мина замечает, доброжелательно, хоть и устало, растягивая губы в улыбке и здороваясь через ненавязчивое объятие. — Как это ты без Тао на шее? — ухмыляется Ким, составляя компанию китайцу в ленивых попытках дойти до их общей аудитории. — Когда я ему утром позвонил, он оказался настолько подвижным и активным, что я решил пойти в универ без него. От греха подальше, все такое. — Ты от греха подальше или он? — уточняет Мин, возымев невеликое счастье попасться сонному Ифаню под руку со своим позитивом с утра пораньше. — Я от своего греха подальше, выразимся так. — Ифань, видимо, тоже вспоминает этот инцидент и в который раз смотрит с извинением, но Минсок отмахивается, входя в аудиторию и занимая место где-то в середине. Последние ряды уже успели заложить, говнюки. — Так что за праздник будет в мою честь? — спрашивает, развалившись на парте, Минсок, наблюдая за Фанем из-под полуприкрытых глаз, которые начинают медленно закрываться. — Исин мне голову оторвет, если я проболтаюсь, так что спроси что попроще. — Китаец достает какой-то небольшой блокнот и ручку, аналогично расплываясь сонной жижей по парте и полноценно закрывая глаза, надеясь урвать хоть несколько минут нормального сна до начала лекции. — Исин не дотянется, — зевая, констатирует Минсок, на что получает невеселый нервный смех собеседника. — Видно, что ты с ним три года не общаешься, — почти на грани шепота говорит Ифань и лицо его окончательно расслабляется, пока не разглаживается полностью. Фыркнув, Минсок принимает сидячее положение и пару раз хлопает себя по щекам. В его планы выговор помешанного на своем предмете преподавателя не входит, поэтому он не находит ничего лучше, чем весь оставшийся день профантазировать, дабы занять свою полупустую головушку с секущимися на концах волосами хоть чем-то. Получается откровенно плохо, потому что Ким и правда Сина совсем не знает, а оттого и варианты его «сюрпризов» все никак не хотят выстраиваться в сонном мозгу в мало-мальски возможные конструкции. В итоге Мин пускает все на самотек, не избавляясь от уставшего и сонливого состояния до конца учебного дня.

***

После университета желание поскорее упасть и поспать начало перевешивать здравый смысл, который заключался в отсутствии трех тысячей юаней, однако Минсок стойко держится, покупая себе двойной эспрессо и надеясь, что его возьмет и не отпустит хотя бы до вечера. И хоть Ким знает, что кофе на него практически не действует, наивная детская надежда все не отпускает, когда он заканчивает небольшой стаканчик и морщится от насыщенности напитка. Возможно, думает Мин, стоило попросить коньяка туда бахнуть, так, чисто символически, но быстро отметает эту мысль, не желая без повода смелеть у всех на глазах. Дойдя до квартиры и получив от Исина сообщение встретить его в лучшем виде из всех, на которые кореец в принципе способен, Ким немного, все же, жалеет, что не попросил грамм двадцать какого-нибудь ликера, потому что эспрессо своих денег не стоит и сонливости ни на процент не убирает. Минсок потихоньку принимает как факт свое отключение посреди вечеринки, а оттого и наряжается без особого энтузиазма. Исин звонит совершенно внезапно, прямо за полчаса до своего прихода. Минсок, доканчивающий еще одну кружку кофе, удивленно смотрит на дисплей, но трубку поднимает. — Прими душ, — без здрасьте и до свидания в лоб говорит Исин, а Минсок на секунду думает, за кого этот тормознутый китаец его вообще принимает. — Принял как только из университета пришел, — обиженно бубнит Мин, однако Исин не спешит распадаться в извинениях. — Сейчас прими тоже. Вымойся так, чтоб аж скрипел. Я проверю. Все, скоро буду, пока. Минсок еще с несколько секунд ошарашено смотрит на давно погаснувший экран, а затем с недоуменным видом плетется в душ, с причитаниями скидывая с себя бережно выглаженную одежду. Аккуратно ее сложив, Мин залезает в душевую и начинает спешно мыться, по рекомендациям Исина натирая себя мочалкой с банановым мылом до скрипения и блеска. Проходится даже по гладко выбритым ногам, которые он начал мучать бритвой, едва переехав в Китай, так, от нечего делать. К тому же, он видел, как много китайцев таким промышляют, так что это быстро вошло в привычку. Правда, остальное тело брить ему было впадлу, поэтому он немного заморачивается, смывая мыло с волос на паховой части. Закончив вместе со звонком Исина в дверь, Минсок, довольный проделанным делом, шлепает босыми и все еще мокрыми ногами к входу, накинув лишь одно несчастное полотенце на бедра, чтоб уж не совсем гостеприимно. Китаец за его дверью в доброжелательном расположении духа, а потому без спешки отправляет Мина одеваться и наново укладывать волосы. — Так куда мы идем? В порно сниматься? — решает поинтересоваться Минсок, приглаживая челку. — Почти, — без тени смущения или возмущения отвечает Син, на ответ которого Ким замирает. — То есть?.. — кореец медленно поворачивает голову к Чжану, который на это раздраженно фыркает, подходит к Киму и, отобрав расческу, взъерошивает волосы, после чего чуть ли не насильно вытаскивая из дома, подождав лишь с минуту для того, чтобы Минсок зашнуровал свои туфли. — То есть просто расслабься и отпусти тормоза. Тебе понравится. Минсок старается верить, но кончики пальцев предательски подрагивают от волнения и некоего страха перед неизвестностью. Исин лишь незаметно закатывает глаза, однако говорить ничего не спешит, считая, что слова все равно ничем не помогут. Успокоить Минсока можно лишь открытием всей подноготной сюрприза, а делать этого Исин не собирается вплоть до самого начала праздника. Да и тогда уже не будет потребности — Ким не маленький мальчик, быстро сложит что к чему. Минсок не считал, сколько они шли до места назначения, поэтому даже вздрагивает, когда китаец приоткрывает ему тяжелую металлическую дверь и с заговорщицким лицом приглашает войти. Мин повторно сглатывает, но заходит, чувствуя клокочущий в горле интерес, который вот-вот готов выпрыгнуть из глотки потоком вопросов, тем не менее, Ким сдерживается. Ему кажется, что лучше промолчать и догадаться обо всем самому, получая своеобразный кайф от собирания картинки по кусочкам. Син проводит его через хмурое помещение и открывает еще одну дверь, которая ведет в куда более нескромную обитель. Минсок через раз дышит от того ненавистного им барокко, которое прям верещит о своем присутствии в каждой завитушке на диване. Все такое пижонское, яркое, смелое, поэтому Мин на секунду теряется в этом всем, словно неуместная вещица, негармонирующая с общим стилем, а оттого и растворяется из-за своей серости, одновременно раздраженно бросаясь в глаза. Исин, несмотря на свою пятирублевую простоту, чувствует себя в своей стихии и продолжает вести Мина за собой, здороваясь с персоналом. А Ким все не может ничего сложить в своей голове, потому что на ресторан не похоже, для особняка слишком много народа, похожего на клиентуру; для какого-то клуба все слишком официально, будто зашел не непонятно куда, а к нотариусу. Минсок не решается спросить, пришли ли они оформлять кредит на машину или нанимать адвоката, поэтому рассматривает все вдвое внимательнее, однако ответ продолжает застревать на стадии кабинета какого-то прокурора. Однако все становится более прозаичным, когда они поднимаются на второй этаж, где их встречают три достаточно узких, но длинных коридора с отдаленными друг от друга дверьми. Минсок прикидает вариант об отеле и даже почти соглашается с ним, пока Исин не открывает перед ним дверь в номер. Мин почти блюет от той пошлости, которая пропитала огромную двуспальную кровать, к слову, единственную из предметов мебели в помещении. — Исин, если ты забронировал этот бордель для внезапно выпрыгивающих клоунов с шариками и хлопушками, то у тебя настолько хреновый вкус, что я даже не постесняюсь тебе это сказать, — на одном дыхании выпаливает Мин, скептически осматривая каждую складку на одеяле. — Минсок, если ты до сих пор не понял, зачем мы сюда пришли, то у тебя настолько мало извилин, что я даже не постесняюсь обосрать тебя в твой же день рождения, — парирует китаец и заталкивает краснеющего от возмущения Мина в комнату, сажая на кровать. — Не возмущайся и не пыхти, — предупреждает Син и возвращается к двери, возле которой Минсок только сейчас замечает небольшую черную тумбочку, из которой Чжан вытаскивает широкую черную ленту. — Это что, реально бордель? — сипло спрашивает Ким и недоверчиво, с примесью страха, смотрит на ленту, которой подошедший Син собирается, видимо, завязать ему глаза. — Фу, как невежливо, — морщится тот. — Хотя, грубо говоря, да. Только здесь не просто трахаются, а занимаются кое-чем более прозаичным. Так что советую меньше рыпаться, быть послушным и хорошим мальчиком, если хочешь получить максимум удовольствия. — И как перепих с каким-то непонятным парнем поможет мне поменяться? — выгнув бровь, интересуется Мин, покорно ожидая, пока Исин справится с лентой. — Тебе все возьми да скажи, — фыркает китаец, завязав ленту на узел. — Так, моя часть работы окончена. Теперь сиди и жди. — Минсок слышит, как Исин направляется к двери и рвано выдыхает от предвкушения, когда эта самая дверь легонько закрывается. Ким послушно сидит, стараясь не слишком много фантазировать и предполагать, однако только это и спасает от громко бьющегося сердца, которое все не может успокоится от незнания, что произойдет в следующую минуту. Минсок совсем не против переспать с кем-то, однако делать это с закрытыми глазами, не зная даже, используют ли здесь контрацепцию или надеются на святого духа, немного непривычно, оттого и страшно. Правда, не успевает Мин поддаться своей мнительности, как слышит поворот ручки в двери и чьи-то неспешные шаги, которые раздаются в его сторону. Ким замирает, не замечая, как перестает дышать, пристально вслушиваясь в каждое движение вошедшего. Его язык словно прирос к нёбу, хоть и столько всего хочется сказать и спросить, чтобы убить в себе чувство тревоги и нездорового предвкушения. Он не замечает, как начинает крупно дрожать, однако это, видимо, не укрывается от глаз незнакомца: подойдя к Киму, парень (или мужчина, Минсок сходу не скажет, однако в том, что это лицо мужского пола он уверен стопроцентно) прикасается к его шее и ловит чужое вздрагивание еле-слышной усмешкой. — Не волнуйся, — шепотом успокаивает прокуренный мужской голос, от которого у Мина мурашки в пятках и знакомые ощущения внутри. Он повторно вздрагивает от легких движений пальцев на его шее, на что парень (Ким делает вывод, что он именно парень, потому что для мужчины голос высоковат, а для юноши младше него — слишком низкий) наклоняется к нему неприлично близко, дыша на кончик носа, а затем легонечко целует в скулу, вновь успокаивая. Минсок отчаянно хочет спросить, не Лу Хань ли его партнер, но сдерживается, боясь в очередной раз разочароваться. Он столько себя настраивал на то, чтобы забыть своего друга и свою первую любовь по совместительству не для того, чтобы в такой момент вновь о нем вспомнить и, получив отрицательный ответ, расплакаться прямо здесь, на непредназначенной для этого кровати, и послать по пизде все, что для него приготовил Исин и готовит этот парень. Голос которого так сильно похож на голос Ханя, что впору бы разрыдаться даже без всяких вопросов, сетуя на несправедливый мир, но Минсок делает несколько глубоких вдохов, пока парень продолжает массировать его шею, ожидая, пока он успокоится, и мысленно дает себе пощечину, настраиваясь на то, чтобы забыть о Лу Хане именно здесь и сейчас. Потому что это лучшая возможность из всех, что у него была. И Минсок обязан ею воспользоваться. Когда он успокаивается, пальцы партнера покидают его шею, невесомо двигаясь ниже и цепляя края легкой футболки. Он помогает скинуть неуместный кардиган и также скоро лишает Мина этой самой футболки, аккуратно снимая ее через верх, следя за тем, чтобы не сползла лента. Затем он проходится хаотичными и легкими поцелуями по худощавому телу с выпирающими ребрами, от чего Мин перебирает меж пальцев мягкое одеяло и чуть выгибается, учащая от непривычных ощущений дыхание. Он аккуратно подается вперед на каждое прикосновение губ и пальцев, которые невесомо царапают тазовые косточки, пока нежные губы зацеловывают на ключицах родинки, неспешно спускаясь ниже. Минсок от этого контраста нервно облизывает губы, не зная, в какую сторону податься. Парень тем временем резко проходится ногтями обеих рук снизу доверху и из легких Мина упархивает последний воздух. Его буквально подкидает вслед за движением рук, на что парень нежно целует прямо возле уха, после чего резко кусает мочку. На этот контраст Минсок реагирует куда ярче, издав короткий, но звонкий стон, эхом разошедшийся по полупустой комнате. Парень издает очередной тихий смешок и осторожно толкает Мина в плечо, намекая, чтобы тот лег на кровать. Ким смиренно ложится и напрягает от предвкушения живот, в котором тут же взрывается кокон с бабочками, когда пальцы партнера легонько проходятся от паховой зоны, все еще скрытой штанами и бельем, до часто двигающегося от постоянных глотков слюны кадыка. Минсоку хочется схватить эти пальцы и расцеловать их, а потом наброситься на самого парня, потому что эта осторожность и невесомость настолько сводит его с ума, что он не удивится, если через минуту съедет с катушек. — Я постараюсь быть с тобой осторожным, но если что-то все-таки пойдет не так — схвати меня за руку, — хрипло говорит ему парень в самое ухо, понижая свой голос до прорезающегося шепота, от которого Минсоку слишком хорошо и плохо одновременно. — Нет… — вдруг выпархивает из его уст, на что партнер удивленно замирает и, наверное, округляет глаза — Мин не скажет точно, но сам бы сделал точно так же. — Не осторожничай со мной, — чуть смелее поясняет Ким. — Я не твоя младшая сестра и не принцесса какая-нибудь. Хоть и полудохлый, но я все еще парень. Понял? Минсок не ожидает (как и, скорее всего, его партнер), что эти слова, которые в собственной голове казались мольбой, выйдут такими дерзкими, абсолютными и нетерпимыми. Но, кажется, парню над ним это не портит настрой, и он, прошептав лишь покорное «как скажешь, золотце», грубо, точно и совершенно неожиданно сжимает полу возбужденный член Мина, на что того подбрасывает к самому вакууму, а потом так же резко опускает на ту кровать, матрац которой прогибается под выгнувшимся телом Кима. Его голос, который ударяется о стены в виде протяжного стона и еще нескольких коротких, ломается до высоты голоса какого-то подростка, но едва ли Мин думает об этом, подаваясь бедрами еще и еще, хныча и выстанывая просьбы. Затем он чувствует горячее дыхание парня на своих пересохших от частого втягивания воздуха губах и почти подается вперед, но партнер резко переключается на чувствительное ухо, повторно сжимая грубую ткань штанов. — Сними, — приказывает парень и Минсок с излишним энтузиазмом слушается, стягивая вместе со штанами и белье. — Думал сам тебя раздеть, но раз ты у нас тут не моя младшая сестра и не принцесса какая-нибудь, то будешь делать многое сам, — добавляет с каким-то раздражением и кривлянием, но Минсок не собирается тушеваться. Ладонями он нащупывает стан парня и резко тянет на себя, так, что тот от неожиданности валится всем своим нелегким весом и въезжает носом прямо во впалую щеку Мина. — Будешь ерничать — сдеру к ебеням эту ебучую повязку и самолично выебу, имей ввиду, — рычит Ким, не желая играть в смущенную девицу. Его так выводит подобное к себе, как к пассиву, отношение, что он уже даже тянется к плотной повязке, но парень быстро приходит в себя и хватает чужую руку за запястье. Подносит к губам и целует поочередности каждую фалангу, словно извиняясь. — Понял, виноват, — между поцелуями говорит парень и отпускает руку, опускаясь к обнаженной нижней части тела, покусывая нездорово выпирающие тазовые косточки. Минсок потихоньку растворяется и теряет весь свой дерзкий нрав полностью, когда мягкие губы касаются его члена. Однако эта аккуратность длится всего мгновенье, потому что в следующую же секунду парень несильно сжимает член в руке и начинает без малого грубо и размашисто ею двигать, вырывая из груди Мина череду рваных и перебивающих друг друга стонов. Минсок распахивает глаза под повязкой от наплыва ощущений и пытается справиться с дыханием, но воздух так не вовремя отказывается проникать в легкие, что Ким почти плачет от невозможности со всем этим справиться. Его неопытность и некая боязнь лишь подстегают и без того неровное состояние, которое обещает Минсоку скорую кончину от настолько незамысловатого удовольствия. Но парень над ним решает смиловаться, поэтому прекращает движения рукой на члене, однако быстро пальцы сменяются горячим ртом и распухшими непонятно от чего губами, которые возводят ощущения с нервными окончаниями в психоделический абсолют и Мину хочется кричать, потому что невыносимо, но голос исчезает вместе со здравым смыслом и Киму не остается ничего кроме безутешных метаний и звонких стонов. — Перестань… церемониться, — с прорезающимся из шепота в полноценный звук голосом молит Минсок, который не может терпеть и вообще не может. Ничего не может, кроме блядского развода ног и не то чтобы монашеских стонов. Парень его слушает, хоть и хмыкает как-то скептически, будто зная, что беспрекословное повиновение навредит им обоим. Минсок замирает, пока его партнер рыскает в той самой тумбочке у двери, и успевает подумать, что повязка на глазах — лучшее, что произошло с ним в его жизни. Наверное, будь он без нее, даже в свой первый раз не получил бы обостренных вдвое ощущений от незнания следующего шага партнера. И в то же время Мин считает атласную ткань, лишающей его зрения, своим проклятием, потому что в голову никто, кроме Ханя, не приходит, хоть Ким и старается выдумать себе какого-то долговязого мускулистого китайца с ежиком на голове и кучей татуировок, однако смазливое личико из старшей школы даже под натиском лошадиных стараний не размазывается, становясь в самые яркие моменты четким до невозможности. Минсок почти готов расплакаться, но поток его мыслей вовремя прекращают повелительным тоном: — Раком. Минсок тут же поворачивается на живот и поднимается на руках, невольно прогибаясь в спине и оттого сильнее оттопыривая задницу. — Хороший мальчик, — довольно хмыкают в районе ягодиц и тут же на них — Мин уверен — остаются глубокие следы от внезапного укуса, который вынуждает Кима жалобно простонать, напрягаясь всем телом. Укус перекрывается сильным шлепком, за которым следует негромкий вскрик, и Минсок уже хочет парня отругать, как в следующий же момент его задницу начинают мягко поглаживать, играя на контрасте, причем довольно успешно, потому что Мин вздрагивает и выгибается чуть сильнее, довольно мыча. Но напряжение не заставляет себя ждать. Через несколько десятков секунд приятных поглаживаний, от которых член дергается, призывая к вниманию, на промежности Мин чувствует холодную жидкость, которая мягко стекает к его сфинктеру, заставляя худощавое бледное тельце замереть. Когда чужой палец начинает собирать смазку и мягко проникает вовнутрь, Минсок опускается с рук на плечевые суставы, зарываясь лицом в скомканное одеяло. Одной рукой парень поглаживает напряженные половинки, в то время как средний палец второй аккуратно проникает в горячее и узкое нутро, с каждым последующим движением проталкивая палец глубже. С каждым новым толчком стоны, заглушенные одеялом, становятся все четче и громче, на что парень вновь слышно усмехается и добавляет безымянный, предварительно собрав с промежности немного смазки. — Глу-убже-е, — отрывисто молит Мин, кусая собственные пальцы от удовольствия, которое скапливается внутри его задницы и пьяно начинает растекаться по ногам, животу, затрагивая также член, который вновь призывно дергается, но остается проигнорированным. Но Минсок не спешит себя удовлетворять, то ли от ангельского терпения, то ли из-за банальной беспомощности, которая делает его похожим на пьяного подростка, чьи конечности словно скисают и становятся ни на что не годными. Правда, Минова задница не наливается чем-то по типу свинца, начиная активно двигаться навстречу уже трем пальцам, щедро обмазанных смазкой. Ким собирает языком слюну, которая начинает стекать с уголка его рта, и уже собирается кричать о том, чтобы ему вставили, как неожиданно пальцы исчезают, а вместо них вгоняют по самое основание твердый член. Минсок даже не ловит выпрыгнувшие из глаз искры, забывая и об искрах, и о своем имени, протяжно простонав все ругательства на одном дыхании. Он шепчет лихорадочное «еще», точно наркоман, требующий дозы, и ему ее дают в виде грубых, сильных и размашистых толчков, которые вскоре находят простату и нещадно выбивают из Минсока мольбу за мольбой. Ким упускает момент точно так же, как и исчезнувшие искры, когда из его губ вместо «еще-еще-еще-еще» с завидной частотой вырывается «Хань-Хань-Хань-Хань». Он коверкает это чертово имя в разных высотах своего мелодичного, хоть уже и немного охрипшего, голоса, сжимает бедное одеяло, которое отвратительно парит и так взмокшее тело, но стонать не прекращает, признаваясь в любви и желании убить одновременно. Мин слышит хриплые стоны над собой и сам уже подается вовсю, самолично натягиваясь на чужой член, умоляя быть с ним грубым, потому что больнее ему уже некуда, а значит, он может позволить себе все что угодно. Когда из его глаз начинают стекать первые слезы, стоны своей протяжности и насыщенности не убавляют, однако становятся сорванными, чередуя себя с всхлипами, которые ничуть не охлаждают воздух вокруг них: Мин все так же неистово продолжает двигать тазом навстречу, из-за чего от всех четырех стен разом отбивается эхо пошлых шлепков, и выстанывать по гласным почти забытое имя. Перед его глазами то самое лицо, от которого он пытается избавится, но не сейчас. Сейчас Мин ни на что не годен, а оттого и не пытается, поддаваясь своей пожизненной слабости и глупо надеясь, что именно Хань над ним рычит-стонет, вжимая свои сильные пальцы в его костлявую задницу, на которой потом будет полумесяц из отметин, но это все после. Не сейчас. Минсок чувствует, как улетает слишком высоко даже для птицы, теряя дыхание, слух, зрение и вестибулярный аппарат, а потом резко шмякается об землю, но вместо крика боли у него вырывается несдержанное, полное удовольствия и наступающего оргазма: — Ха-а-а-а-а-нь!.. Его голос, кажется, срывается, когда он молча, лишь дыша, как загнанная лошадь, плюхается всем телом на кровать, чувствуя, как на его спину толчками выплескивается горячая сперма. Но Мин не в том состоянии, чтобы наорать или даже вякнуть хоть слово. Ему даже повязка не мешает, поэтому в таком положении он и лежит: распластанный, весь в сперме и в удовольствии, которое начинает неспешно, мягко спадать, оставляя после себя лишь донельзя приятную усталость. Парень над ним, кажется, пытается научиться заново дышать или что-то типа того, а затем вдруг смеется. Хрипло, тихо, но так знакомо, что у Минсока, если бы он стоял, подкосились бы коленки. — Ну и вымотал же ты меня, Баоцзы, — произносят мягко, тепло и так привычно, что слезы опять наворачиваются на покрасневшие глаза. Минсок резко подрывается и срывает с себя повязку, хоть и знает, что в подтверждении своих мыслей нет абсолютно никакой потребности. И сидящий перед ним счастливый Хань тому прямое доказательство.