(не) бойся

Чондэ смотрит в потолок, потому что знает, что будильник прозвенел на пять минут раньше и у него еще есть время поваляться в постели. Вместо этого он изучает штукатурку над своей головой и думает, почему глаза не смыкаются. Наверное, потому, что Чондэ выспался или потому, что знание того, что сегодня произойдет, не дает ему уснуть. Скорее всего, второе. И оно наиболее вероятное. У Чондэ неприятно крутит в животе во время очередной мысли, которая посещает его голову каждое утро. «Куда он ударит сначала?» И этот вопрос имел место быть, поскольку каждое утро в школе у Чондэ начиналось по-разному. Понедельник — рассеченная бровь, вторник — сломанная скула, среда — вывихнутый нос, четверг — окровавленные губы, пятница — подранный подбородок. И так по кругу. Сегодня среда и Чондэ нервно трогает свой нос, что становится уже какой-то больной привычкой — трогать какую-то из частей лица в соответствии с определенным днем. Вздохнув, Чондэ таки поднялся с кровати и лениво побрел к шкафу. Мать внизу уже шумела посудой и это утомляло Кима наравне с каждодневными издевательствами парня из параллели. Чондэ не утруждался в том, чтобы запомнить его имя, вроде, начиналось оно на Б… впрочем, от побоев его это не спасало. Так что и думать об этом ему не стоило. Тем не менее, насильщик имя его запомнил почти сразу же, и теперь произношение этих двух слогов певчим голосочком вызывало у Чондэ нервный тик, паранойю, которая проявляла себя в снах и мелких деталях, и неприятный узел в кишках. Спустившись в не глаженной рубашке и подранных от вечного знакомства с полом джинсах, Чондэ сел за стол и моментально закинул себе в рот несколько кусочков сыра, после запив свежезаваренным кофе. — Я делала его без любви, — осведомила мать, мешая что-то в сковородке. Чондэ не ответил ничего, прекрасно зная, как эта женщина волнуется за его здоровье, но продолжает заваривать двойной эспрессо без сахара каждое утро. Потому что Чондэ любит этот напиток, а она любит Чондэ. — Спасибо, вкусно, — через какое-то время поблагодарил Ким и поднялся с места, направляясь к двери. — Чондэ, — мягко позвала женщина, когда её сын уже обувался, — ты уверен, что все в порядке? Я волнуюсь за тебя, ты ведь… Женщина запнулась, словно вспомнив, что не должна этого говорить, и с извинением посмотрела на преспокойно продолжающего обуваться Чондэ. — Я ведь унаследовал здоровье от отца, который умер, заболев обычным гриппом. Я помню, мам. — Ким, закончив шнуровать ботинки, повернулся к почти плачущей матери и слегка приобнял ее, целуя в вечно горячий лоб. — Все в порядке. Если вмешаешься — сделаешь только хуже. Я пошел. Не дав женщине вставить и слова, Чондэ прихватил пальто, шарф, портфель и выскочил из дома, одеваясь на ходу. Он вяло наблюдал за серым осеннем пейзажем, который лишь омрачался вечно идущими дождями. И Чондэ не обратил бы на это внимания, не будь его организм так чувствителен к этому. Последний раз, когда он простудился, пробыв под дождем дольше положенного, его везли в реанимацию и проснуться он смог только лишь через неделю с небольшим. На секунду даже его самого хватил страх от того, что он может умереть вот так просто, в то время, как люди и после падения с многоэтажки могут прожить до восьмидесяти. Чондэ еще несколько дней тогда не мог совладать с собой и пойти в школу, потому что каждую минуту его накрывала новая волна истерики, которая сменялась меланхолией, а потом вновь истерикой. Может, после этого его крыша и поехала, потому что теперь каждое дуновение ветра он воспринимал, как предупреждение. Каждую капельку дождя, как звук молота судьи, выносящего приговор. Каждый новый день, как милостыню. Как шанс его прожить. Но Чондэ бессовестно тратил одну половину этого дня на позволение себя истязать, а вторую на школьные книги и домашние задания. Чондэ думает, что он живет зря, но это не мешает ему идти по накатанной и переживать день сурка постоянно. Когда он доходит до здания школы, у него остается еще десять минут и Чондэ уверенно шагает ко входу. Ему не хочется злить этого парня из параллели, который вряд ли обрадуется, не отсыпав Киму с утра пораньше. Он встречает его на крыльце и с предвкушением смотрит, как тот расплывается в улыбке. — А говорят — утро добрым не бывает, — поет парень и подходит к нему, утаскивая вглубь школы. Чондэ послушно семенит следом, чувствуя, как безразличие и страх смешиваются во что-то сумбурное и непонятное, но преследующее его постоянно. Он не понимает, зачем позволять так с собой обращаться, но не делает ровным счетом ничего, чтобы это прекратить. Защищается лишь, когда чувствует, что все это близко к смерти, которая вечно дышит в затылок. Парень швыряет Чондэ в сторону умывальника школьного туалета и с удовлетворением замечает, как морщится доселе гладкое лицо от неприятного знакомства ребер с мраморным ободом. — Ну что же… начнём? — вновь поет он, но Чондэ вдруг вытягивает руку вперед и смотрит умоляюще. — Подожди секунду, пожалуйста, — хрипит он, держась за рёбра. Парень напротив него немного сбит с толку и лишь непонимающе выгибает бровь, но потом видит, как Чондэ не может найти себе нормального положения, постоянно морщась и постанывая. — Что такое? — растерянно спрашивает он. — Я, кажется, ребро сломал. Извини, мы можем продолжить потом? — Чондэ выдавливает из себя эти слова настолько мучительно, что парню напротив него не по себе за собственное поведение. Его бледные щеки вдруг покрываются румянцем от стыда. Он не знает, из-за чего вдруг хочется извиниться перед Чондэ за все смертные грехи, из-за чего вдруг он понимает, насколько отвратительно себя ведет. — Тебе нужно в больницу, — нелепо произносит парень и подходит к Киму, пытаясь помочь. — Нет, нет, — Чондэ вновь выставляет руку вперед и парень останавливается. — Я позвоню маме, она приедет за мной. Пожалуйста, ты не мог бы подать телефон? Обещаю, потом ты сможешь отыграться за этот день, только… — Да заткнись ты, идиот, — раздраженно шикает парень и рыскает в поисках телефона. — Не буду я тебя больше трогать, — добавляет он тише. Достав из недр портфеля желаемое, он протягивает мобильник Чондэ и все же подходит ближе, придерживая подмышками. Чондэ слабо тычет на сенсорный экран и набирает номер матери, нервно сглатывая. Ему жутко больно, такое чувство, что сломанное ребро куда-то упирается и это доставляет ему еще больше дискомфорта при каждом движении. — Алло? — слышится на том конце провода. — Мам, забери меня пожалуйста. Я сломал себе случайно ребро и, кажется, оно мне куда-то уперлось. Не могу двигаться. Мне больно, мам… Я сижу в школьном туалете, мам, пожалуйста, быстрее… — Чондэ как-то неожиданно начинает плакать. Неожиданно для всех, но не для себя. Он боится того, что произойдет дальше, боится, что это нелепо сломанное ребро будет стоить ему жизни и боится, что после этого его начнут слишком сильно опекать. — Я сейчас приеду, дорогой. Держись. Чондэ хочется осесть на пол, подогнуть под себя колени и разреветься, но вместо этого он глотает всхлипы, крепко держась за придерживающую его руку, о владельце которой он почти сразу забывает. Все место в мозгу занимают навязчивые мысли, которые сеют панику в худощавом нутре только сильнее, а оттого и слёзы в скором времени он перестает контролировать, как и переход от плача к рёву. Стоящий возле него парень не может выкинуть ни слова, бестолково находясь рядом. Ему хочется забрать эту боль, потому что ему чрезвычайно стыдно за свои поступки, за свое отношения и за себя в принципе. Он и не думал, что доступность его жертвы характеризируется слабым здоровьем и хрупкими костями, из-за чего у него на душе становится в один момент так погано, что хочется расплакаться вместе с Чондэ и поменяться с ним местами. Он даже и не знает, зачем тронул это хрупкое существо из параллели, ведь тот даже не знает его имени и никогда не смотрел в его сторону. Они незнакомцы и, тем не менее, именно сейчас находятся в зоне чрезвычайного доверия друг к другу. Особенно Чондэ, которому рядом со своим насильником спокойно. Он не чувствует былого кома в горле, сейчас для него показателем является то, что его до сих пор не избили к чертовой матери. Поэтому он доверчиво сжимает своими дрожащими пальцами чужую руку с отчаянным желанием прижаться, но без возможности реализации оного. Его все сильнее накрывает истерика, потому он даже не замечает, как на его голову ложится чужая ладонь и начинает ее утешающе гладить. — Как… Как тебя зовут? — между всхлипами интересуется Чондэ, подставляясь под поглаживания. — Бэкхён я, — слабо отзывается парень из параллели. Ему, может, и неудобно сидеть в три четверти, чтобы свободной рукой дотянуться до головы Кима, но желание хоть так искупить свою вину превышает чувство комфорта. — Когда ты встанешь на ноги — давай начнем все сначала? — смущенно предлагает Бэк, зарываясь носом в чужие волосы, лишь бы не показывать своего нелепого покрасневшего лица. — Я могу оказаться геем, — уточняет Чондэ, чувствуя некоторый страх, который тут же прерывается, стоит двери в туалет открыться. Женщина подлетает к Чондэ моментально и помогает ему подняться, а после и выйти за пределы туалета, благодарно кивая Бэкхёну. — А я могу оказаться влюбленным в тебя, — вырывается из уст Бэкхёна и он надеется, что Чондэ уже ушел. А Чондэ надеется, что если он завтра придет, то вместо крови на своих губах он почувствует нечто более прозаичное.