(не) бойся

Цветочная лавка открывается и закрывается, как часы, ни на минуту позже или раньше. В этом ее прелесть. Или, скорее, прелесть ее хозяина, который ненавидит опаздывать и задерживаться, а еще больше он ненавидит цветы. Он никогда с ними особо не ладил. Они с ним тоже, вечно увядая после очередной поливки, которую мать доверила сделать маленькому Чунмёну, занятая на работе. Маленький Чунмён тогда сильно получал за неисполнение просьбы и любой довод о том, что цветы поливались, пересекался на корню. Вопросу о том, почему же тогда цветы увяли, Чунмён не мог ничего противопоставить. Так и начались их сложные отношения, которые стали лишь хуже, стоило матери бросить работу в офисе и на наследство своей умершей сестры открыть цветочную лавку. Конечно, занимался ею Чунмён, потому что мать была вечно занята тем, что ссорилась со своим мужем из-за комичных мелочей, потому в лавку не приходила, считая, что плохая энергетика, исходящая от нее постоянно, сильно навредит ее обожаемым вазонам. И, несмотря на это, заведовать этим всем она поставила именно своего сына, который ненавидел цветы так сильно, что они начинали портится, едва появившись в небольшом, но очень уютном помещении. Чунмёну, конечно, влетало просто космически, но, дожив до девятнадцати лет, он научился на все это просто не реагировать или, на крайний случай, отвечать теми же твердыми фразами, которыми скормила его мать, едва тот начал говорить и понимать мир вокруг себя. В один из подобных дней, когда лавка открылась ровно в девять часов утра, к Чунмёну наведался юноша с жутчайшим акцентом. Он просил сначала розы, затем гвоздики, потом лилии, а в конце и вовсе хотел брать ромашки, но все же передумал. И Чунмёна это немного позабавило. Он украдкой наблюдал за задумчивым юношей, который все никак не мог определиться, какой же букет ему выбрать. — Ищите что-то особенное? — выдавил заученную фразу Чунмён, говоря медленнее, чтобы иностранец смог его понять. — Да… наверное… девушка, понимаете… встреча, — почти что на пальцах объяснял юноша и Чунмён сделал вывод, что его клиент — китаец. — Первое свидание? — уточнил он уже на китайском, из-за чего напряженное лицо юноши тут же разгладилось, а облегченная улыбка тут же растянула уста, создавая милейшую ямочку на правой щеке. — Да, — кивнул китаец. — Она занимается флористикой, поэтому очень боюсь выбрать что-то, что она может неправильно растолковать. Посоветуете мне что-то? Вы ведь должны разбираться. Китаец с надеждой глянул на Чунмёна, который тут же зарделся от таких слов. Он ведь ничерта не разбирался, потому что привык, что его клиенты всегда знают, что им нужно и не нуждаются в помощи продавца. Ему не хотелось позориться и выпалить в духе «выберите себе сами», но и посоветовать толкового он ничего не мог. Лишь бегал взглядом по вазонам, цветам, кущам и пытался отыскать ту, которая хоть бы на один процент понравилась ему самому. И взгляд его почти сразу же споткнулся о букет оранжевых лилий, стоящий почти в самом углу, за орхидеями, гвоздиками и алоэ. — Как вам этот вариант? — просиял Мён и тут же достал букет, стараясь обращаться с ним как можно аккуратнее, не дай бог, еще и завянет прямо у него в руках. — А что они означают? Чунмён тут же перебрал в своей голове древние рассказы матери о всех цветах, которые она только знала. Тюльпаны, хризантемы, азалия, незабудки… Вот, лилия! Что там… веселье, благодарность, вроде бы, правда, Чунмён совсем не помнил, о каком цвете лилий говорила его мать. То ли алая, то ли желтая… Ну, оранжевая, фактически, тоже подходит. В любом случае, она будет означать что-то хорошее и безопасное. — Веселье и благодарность, если не ошибаюсь, — ответил Чунмён и улыбнулся в ответ на широкую улыбку китайца. — Пусть будет, а то вдруг подумает, что я хочу намекнуть ей на что-то нехорошее, — размышлял вслух клиент и тут же начал рыться в карманах строгих чёрных брюк. — Сколько с меня? Как только китаец ушел, Чунмён ещё долго не мог отойти от него. Не слишком высокий, не чопорный, с симпатичным лицом и милыми глазами-полумесяцами во время улыбки. С уложенными назад угольными волосами и в строгом костюме. Ярче всего Мён запомнил узловатые пальцы. Бесспорно, насчет них у Чунмёна был особый пунктик, поэтому все, о чем он думал весь последующий день — это пальцы приезжего китайца с множеством колец на них. Думал о том, как было бы восхитительно, если бы эти прелестные пальцы очерчивали контур его губ, царапали за ушком, оглаживали шею и все, что ниже. Думал о том, что его, вероятно, охватил бы невероятнейший кайф, если бы эти пальцы, со стекающей по ним смазкой, долго и мучительно разрабатывали его, лишь легонечко задевая простату, потому что, к сожалению, длинны этим пальцам совсем чуть-чуть не хватало. Как и Чунмёну мозгов.

***

Пробыв весь день, как перед встречей с богом, Чунмён решил, что дома ему стоит сесть за какую-то документалку, иначе он совсем двинется кукушкой. Думать о китайце, имени которого ты даже не знаешь? Молодец, этап пройден. Следующий на очереди — неделя поведения, как у самки перед родами, и дикий рев раненого кабана в платочек, потому что вы больше никогда не встретитесь. Но все это потом. А пока что нужно потерпеть еще пять минут, и можно будет, наконец, закрыть эту ненавистную лавку со всеми этими воняющими и постепенно увядающими цветами. Они совсем не разделяли чунмёновской феерии и продолжали чернеть, как они всегда делали, когда Чунмён оказывался рядом. Однако стоило Чунмёну потянуться за ключом от шторки, закрывающей вход, как раздражающий колокольчик зазвенел, оповещая о клиенте. Киму стало настолько любопытно, что же это за поздняя птица, что забыл о полочке над его головой и, попытавшись подняться, смачно стукнулся макушкой о древесину. Словив несколько звездочек перед глазами, Чунмён, поскуливая, таки поднялся, рассматривая явно недовольного китайца с некрасивыми лилиями в руках. Вероятно, они уже побывали на асфальте и вероятно, что сейчас познакомятся с перекошенным от боли лицом Мёна. Но, кажется, жалости китайцу не занимать. Рассмотрев продавца, он лишь со вздохом опустил букет и зарылся пятерней во взъерошенные волосы, подходя ближе. — Вам следовало сразу сказать, что вы в этом не разбираетесь, — тихо начал он и бросил букет на прилавок. Засунув руки в карманы и не смотря на вновь покрасневшего Чунмёна, юноша продолжил: — она сказала, что оранжевые лилии означают отвращение и ненависть. Бросила мне их в лицо и ушла. Я даже номер ее телефона не успел взять. Досадно. — Извините, — промямлил Чунмён, не решаясь поднять взгляд на китайца. — Давайте я верну вам деньги. — Нет, — моментально остановил его клиент, даже высунув руку из кармана и протянув ее вперед в сопротивляющемся жесте. — Извините, — повторил Чунмён, чувствуя себя отвратительно в данной ситуации. — Меня зовут Исин, — внезапно представился юноша, легко улыбаясь. От былой грусти на лице не осталось и следа, что заставило Мёна онеметь на пару секунд. — Ч-чунмён, — придя в себя, отозвался продавец, вновь алея от стыда. Никогда еще так много и часто он в своей жизни не краснел, как за один этот несчастный день. — Вы очень милый, Чжунмьен, — улыбнулся Исин, чуть исковеркав имя продавца на китайский манер. — Поэтому мне удивительно наблюдать, как настолько милый человек может так сильно ненавидеть цветы. Чунмён аж воздухом подавился, таращась на китайца. — Т-травма детства, — выпалил в ответ он. — Досадно. Что ж, до свидания, Чжунмьен. Хорошего вечера. — И вам. Чунмён тогда закрылся на целых сорок минут позже, бессмысленно таращась на входную дверь.

***

Несмотря на свою надежду встретиться с Исином еще раз, Чунмён очень удивился, встретив его у входа в цветочную лавку — трясущегося и совсем бледного. К открытию оставалось двадцать минут и это время обычно тратится Чунмёном в компании кофе в кафе напротив, однако этот день с самого своего начала пошел кувырком. Чунмён сразу же поднял шторку и открыл дверь, впуская замерзшего Исина в теплое и светлое помещение. Не найдя, что сказать, продавец решил соорудить горячий чай и сбегать за печеньем и пледом, ведь жил он через дорогу, но до жути холодная рука Исина остановила его, когда он шел в сторону выхода. — Чая мне будет достаточно. — Это мне говорит человек, сидящий тут в легком костюмчике? Я скоро вернусь, а ты присмотри за чайником — сам он не выключается. — Спасибо, Чжунмьен, — поблагодарил Исин закрытую дверь. Чунмён вернулся почти сразу же, однако на восстановление сбитого во время бега дыхания ушло несколько долгих минут, во время которых он продолжал прижимать к себе клетчатый плед и пачку овсяного печенья. Отдышавшись, он тут же укутал Исина и сел напротив него за совсем маленьким столиком, поставленного в углу лавки, а чтобы было еще меньше заметно, то вход к этому маленькому раю лежал через взрослый амарант, который не позволял разглядеть почти ничего сторонним глазам. — Здесь волшебно, — восхитился Исин, отогревшись. Чунмён все время следил за бледноватыми пальцами, которые вечно двигались и заставляли его чуть ли не ловить собственные слюни — слишком уж был у него развит этот чертов «пунктик», — а потому и не расслышал фразы китайца, подвисая на ухоженных ногтях и с удовольствием подмечая, что они достаточно короткие для того, чтобы не поцарапать его внутри. От этой мысли он невольно дернулся и додумался посмотреть на собеседника, а потом дернулся повторно, потому что лицо Исина, доселе милое и гладкое, стало абсолютно нечитаемым, даже несмотря на легкую ухмылку, которая бы подкосила продавца, если бы он уже не сидел. — Как дела… с той девушкой? — откашлявшись, спросил Мён и принялся заедать неловкую ситуацию печеньем. — Какой девушкой? — слишком бархатно, глубоко и как-то интимно переспросил Исин, играя с ручкой кружки своими восхитительными пальцами. Чунмён тогда закрылся на целый час позже, сидя в неловкой тишине и с неспокойными мыслями, и с Исином, который мерно похлебывал чай, будто бы его эта тишина не смущала. Чунмён думал, что Исина вряд ли что-то смутит, потому это его привилегия.

***

На следующий день Исин все так же поджидал Чунмёна в восемь часов у его цветочной лавки, все в том же тонком костюме и все такой же трясущийся. В день после этого все повторилось. И так день за днем. И каждый раз Чунмён закрывался все позже, а открывался как можно раньше. Он не без удивления замечал, что цветы больше не вянут, а наоборот, словно становятся лишь краше, стоит Исину навестить их. Что касается его самого, то Мён ловил кайф от одной лишь заботы о странном китайце и от их непонятных отношений, которые становились все страннее день за днем. Например, когда Исин подошел к Чунмёну сзади, пока тот готовил очередную порцию чая, прижался и начал играть своими пальцами с краями чужой рубашки, прекрасно зная, что Ким смотрел и кайфовал от этого зрелища. И ведь он действительно кайфовал. Или когда он притянул Мёна к себе за шиворот и усадил на колени, обнимая и почти что засыпая, если бы не ерзающий продавец. Или когда он смахнул крошки от печенья с его губ, задерживая свои пальцы на устах дольше приличного. Слишком много «или» произошло за все то время, что они находились вместе и единственное, о чем Чунмён думал, это о том, как же Исин сексуален и как же сильно он хочет его пальцы. Ну и самого Исина в придачу. В один из холодных зимних дней, когда Чунмён уже изнывал от желания, Исин решил вдруг прекратить любые поползновения и это бы сильно удивило продавца, если бы тот не был настроен так решительно. — Чжунмьен, — позвал Исин, видимо, желая спросить, где у него тут корица, но стоило ему обернулся, как его тело тут же оказалось прижатым к маленькой тумбочке, на которой он и шаманил себе чай. — Если ты, дорогой мой Исин, думал, что тебе вот это вот все просто сойдет с рук, то твоя стратегия знатно проебалась. — Чунмён резко потянул на себя парня и потащил его к их райскому уголку, закрытому амарантом. Однако, как только он отпустил ворот китайца, тот резко перехватил инициативу и уже сам продавец был прижат к столу. — Что ж, я думал, что сначала мы пройдем конфетно-букетный период, но раз уж ты так решительно настроен… Не буду сдерживаться. Чунмён тогда подумал, что ему нравятся цветы хотя бы из-за того, что они умеют хранить любые тайны.