(не) бойся

— Что ж, вероятно, это знак, чтобы дать людям свободу, ты так не думаешь? — бархатистый рычащий, идущий изнутри, голос прокатился по огромному пустому помещению, отбиваясь от стен, которые уходили далеко ввысь, за облака. Говорящий, находящийся в полусонном состоянии, чуть приоткрыл сияющий лазурным глаз, внимательно рассматривая обеспокоенного собеседника. Его ноздри раз за разом выпускали почти прозрачный пар, однако он вскоре стал вполне себе видимым — говорящий раздражался от молчания, которое повисло после его слов. — Ты меня слышишь, Кирин? — голос повысился, а формальное обращение заставило гостя вздрогнуть. — Люди такие глупые, когда дело касается человеческих жизней, — пронесся по помещению уже более ласковый голос. Его хозяин понурил голову и опустил взгляд в пол. — Такие мелочные… прямо сейчас они готовы посадить невиновного, Сейрю! И знаешь, почему? Потому что судье заплатили. А я не могу это предотвратить. И не знаю, почему. Повисло молчание. Но через несколько минут раздался звук движения чешуйчатой кожи по почти что прозрачному и неосязаемому полу. — От них уже, так или иначе, нет никакой пользы, — произнес раскатистый голос, похожий на удар грома. — Они больше не приносят жертв, не молятся и не посещаются храмов с первичными целями. Тебе стоит принять это и найти себе другое занятие. — Если я так сделаю, скоро тебе нечего и не от кого будет здесь все охранять. После этих слов тишину заменил цокот лошадиных копыт, который стремительно отдалялся, вместе с исходящим от него эхом, оставляя гигантского Лазурного Дракона одного в огромном пустом помещении. — Ну и идиот, — заключил Дракон, сворачиваясь обратно в полусонный клубок.

***

Кирин скакал вдоль горба, который вел к огромному мегаполису. В его миндальной формы глазах плескалось беспокойство, а сам он думал о том, как правильнее будет поступить. С какой-то стороны он был согласен с Драконом, но собственная сущность противилась тем словам, потому весь путь Кирин проскакал в замешательстве, пока не добрался до зала суда. Его взору открылась процессия, которая выводила подсудимого под руки из здания и, видимо, направлялись они в какое-то конкретное место. Подскакав ближе, Кирин внимательно прислушался, стараясь не шевелиться, чтобы не смутить не видящих духов людей порывом ветра, который мог бы заставить их где-то уединиться. — Он должен быть доставлен к сегодняшнему вечеру. Идите через лес Тенгу, там меньше всего лишних любопытных глаз. Все понятно? — мужчина, говорящий это, был весьма настойчив и даже немного нагнулся к слушающему военному, будто бы хотел надавить на него еще сильнее. Кирин замер после упоминания о лесе, но больше его занимало, что же такого они готовят этим вечером. — Но, сэр, этот лес… — военный пытался быть деликатным, но дух почувствовал его нервозность и сочувственно улыбнулся. — Боже мой, еще один! — почти что вскрикнул мужчина. — Это все сказки. Еще скажи, что ты в зубную фею веришь, — недобро оскалился мужчина. — И даже если эти вороны все еще там, то пусть заклюют повешенного до смерти, авось и вообще от него ничего не останется. Услышав это, Кирин сорвался с места, создавая стремительный поток ветра, который смёл с головы того жуткого типа очаровательный парик, однако дух уже этого не видел, несясь вровень с ветром. Он бежал в тот самый лес просить о помощи, а потому и не жалел копыт, цокая ими так, что если бы он не был духом — было бы слышно на всю округу. В его голове не укладывалось, что в современном, гуманном и развитом мире все еще могут убивать невиновных. Ему казалось, что после войны все утихомирится, но, видимо, дух сильно ошибался. В скором времени впереди него чернел жуткий лес Тенгу, который старались по возможности обходить даже туристы. Множество недобрых притч, рассказов и легенд было связано с этим местом, однако Кирин относился к этому лесу с неким трепетом: там он впервые познал любовь к пакостному существу, и там же он предал доверие брошенного ворона, которого подобрал по случайности и в которого так банально влюбился. Влюбился так, что даже после нескольких столетий продолжал жалеть о бездумно брошенных словах, которые, он понял это только погодя, слишком сильно ранили недоверчивого Тенгу, который открылся только ему, Кирину, абсолютно противоположному существу. Кирин притормозил, переводя дух — ему предстояла не самая лучшая встреча, учитывая, что тот самый колючий и острый на язык Тенгу являлся хранителем всего леса и просить о помощи нужно было именно его, а не какого-нибудь охранника территории, поскольку они бессильны без одобрения свыше. Дух понимал, что времени у него ничтожно мало, но все никак не мог совладать с собой и стремглав бросится на другой конец леса, где и обитал хранитель. Кирин знал это, потому что часто обходил этот лес кругами, вглядываясь вглубь, чтобы увидеть знакомые мощные крылья с одним лишь белоснежным пером на сгибе — подарок Кирина, который, несмотря на свою сущность, одолжил у какой-то прекрасной птицы чудесное перо и преподнес ворону, аргументируя это лишь тем, что белый ему невероятно к лицу. Как и доброта, которая проскальзывала ничтожно редко, но которую тогда погруженный в заботы Кирин совсем не замечал, а потому они и разошлись так, как разошлись. Без единого хорошего слова. Дух остановился напротив входа в лес, даже не смотря на охрану, которая, тем не менее, прожигала его взглядом до косточек. — Я к Чунмёну, — бросил он и его пустили. Видимо, несмотря на их болезненный разрыв, Тенгу продолжал разрешать пропускать того, кто знал его настоящее имя. Он шел неспешно, собираясь с мыслями и силами, которых ему жутко не хватало. Он не знал, что сказать, когда встретится с тем, кого не видел несколько столетий, наблюдая лишь издалека за вороньим обликом, но никогда за человеческим. Видимо, и в этом плане Кирин остался единственным. Единственным, кто видел его абсолютно человеческим — со всеми человеческими изгибами, стонами, вдохами, криками, похотью. Дух опять остановился, пытаясь привести мысли в порядок. Он часто думал об их первой и, как оказалось позднее, последней ночи, которая побуждала в Кирине чувства, сносящие разум. Но на то он был и духом, чтобы все это притуплялось и казалось ощущаемым со стороны. И тем не менее — почти каждый день, столетие за столетием, ему хотелось сорваться с места, без разрешения вломиться в чужую обитель и вновь почувствовать это человеческое наслаждение. Но каждый раз Кирин тормозил себя и переключался на что-нибудь другое, лишь бы действительно не пойти на поводу у мыслей. Ему нужно было смотреть за людьми, за балансом, и это стояло у него на первом месте. Повторно вздохнув, как перед шагом в пропасть, Кирин сорвался на галоп, стараясь тем сильным потоком ветра, против которого он мчал, снести любые зародыши мысли в своей голове, способствующие тому, чтобы остановиться. А сделать этого он не мог. Не мог хотя бы из-за человека, которого повесят здесь ни за что, если Кирин не отбросит свое человеческое нутро и не сделает то, ради чего он и появился. В том, что стоящая перед ним жутко мрачная хижина является собственностью Тенгу — Кирин не сомневался. Но посетовать на драматичную натуру своего возлюбленного он не успел: из обители стремглав вылетела стая воронов, почти снося вход, и улетая далеко ввысь. За ними, неспешной ходой, которую Кирин узнал сразу же, вышел хранитель леса — статный ворон с круглыми черными глазами, выражающими далеко не гостеприимство. — Здравствуй, — отозвался Кирин, однако ему не ответили тем же. — Убирайся отсюда. — Голос Тенгу кардинально отличался от того голоса, что слышал Кирин когда-то давно, и он растерялся, не узнавая своего Чунмёна. — Чунмён, я пришел, чтобы… — Чтобы умереть. Это единственная твоя причина, хочешь ты этого или нет, — перебил Тенгу, чей голос гремел, словно земля перед извержением вулкана — вот-вот взорвется. — Нет, пожалуйста, послушай меня, — Кирин попытался подойти ближе, но Тенгу в один момент раскрыл свои крылья, которые оказались больше него самого в полтора и означали, что дух достиг невероятной мощи. Кирин не знал, как выглядел Чунмён в человеческом обличии после стольких лет, однако в обличии получеловека-полуворона он выглядел очень впечатляюще. Его мощные вороньи лапы крепко стояли на земле, иногда образуя трещины от силы, с которой они давил на почву. Когда-то хиленький стан стал жилистым, усыпанным всевозможным холодным оружием, под которым виднелись кусочки темно-синей ткани, почти сливающейся с иссиня-черными перьями самого ворона. Кирин, который совсем не поменялся за эти столетия, вынужден был признать, что теперь в обществе Чунмёна он будет чувствовать себя крайне неудобно и даже неполноценно. Возможно, человеческий облик Тенгу и остался прежним — в то время, как у Кирина он сильно преобразился, — но стоящее перед ним существо внушало даже какой-то страх. Однако Кирин отступать и не думал, допуская мысль, что если ему придется сразиться с Тенгу — он без раздумий бросится в бой. Лишь бы выполнить свой долг. — Через твой лес проведут заключенного, который на самом деле невиновен. Мне нужно, чтобы ты помог ему спастись, — выпалил на одном дыхании дух, чувствуя повисшее после этих слов напряжение и готовясь в любой момент обороняться. — Может, мне еще его чаем напоить и уложить баиньки? — рыча, поинтересовался Тенгу, начиная медленно надвигаться на Кирина. — Ты, чертов Кирин, после всех тех унизительных слов, после неприятия меня, как Тенгу, еще смеешь приходить сюда, пользоваться своей привилегией и просить меня о чем-то? Кто ты думаешь ты такой?! Ворон мощным толчком отбросил Кирина настолько далеко от своего жилища, что, поднявшись, дух даже растерялся на первые пару секунд, пока не понял, что нужно уклоняться от следующей беспощадной атаки Тенгу. Однако ворону таки удалось серьезно поцарапать мощную шею Кирина и повторно отбросить своим крылом куда-то вбок. — Чунмён, подожди! Послушай же! — просил дух, однако Тенгу словно оглох, проводя атаку за атакой и смотря куда-то в область гривы, но совсем не в глаза. — Чунмён, остановись! Я хочу извиниться, мне правда очень жаль за… — Захлопнись, Чжан Исин! — крикнул ворон и остановился, отходя на несколько шагов назад. — Не хочу тебя слышать, не хочу слышать твоего голоса, твоих ужасных слов. — Чунмён схватился когтями за голову, словно пытаясь справиться с той болью, которую принесли ему слова и действия духа. — Пожалуйста, послушай меня, мой дорогой Чунмён, — ласково попросил Кирин, подходя чуть ближе, но уже в обличии человека. Он мягко улыбался и ему даже удалось дотронуться до крыла Тенгу, но тот моментально ним взмахнул, отлетая чуть назад. — Превратись обратно! Превратись, кому говорю! — ворон отвернулся, а его громадные крылья сомкнулись вокруг мощного стана, словно защищая брошенного вороненка. — Тогда ты сделаешь то, что я прошу? — выпалил Кирин, запоздало думая о том, что эти слова еще глубже ранят ворона. Понял он это лишь тогда, когда фигура сгорбившегося Тенгу выпрямилась, и к нему обернулся не его возлюбленный Чунмён, а истинный хранитель леса — со строгим взглядом, расправленными во всю мощь крыльями, сжатыми в кулаки руками и вздернутым клювом. Ни одна мышца, ни одна частичка этого Тенгу не выражала в нем Чунмёна. — Ты уходишь отсюда прямо сейчас, не возвращаясь и не подходя к моему лесу больше никогда, а я делаю то, что от меня зависит. — Чунмён… — прохрипел Кирин, расплываясь в улыбке и готовясь накинуться на Тенгу с объятьями, но тот взмахнул крыльями так сильно, что Кирину пришлось жмурить глаза, чтобы разглядеть ворона на фоне стоящего в зените солнца. — Ты недостоин называть меня так, — прогремел Тенгу сверху, заставив духа замереть от этих слов. — Я — хранитель. Проваливай отсюда, дух. С этими словами Тенгу вспарил еще выше и улетел в сторону своей обители, оставляя Кирина наедине с тем, что он натворил. Его возлюбленный… его Чунмён… заставил обращаться к себе так, словно они — хранитель леса и странствующий путник, заблудившийся в лесу. Словно Кирин — жалкий человечек, а не один из самых почитаемых духов.

***

Весь последующий день Исин пробыл, как на иголках. В лес соваться ему не хотелось, все же, последний разговор с Тенгу закончился тем, что полтора часа он потратил на одни лишь раны, обрабатывая. О своих словах он тоже думал довольно долго, взвешивая каждую букву, чтобы понять, насколько все плохо обернулось. Как выяснилось по завершению мыслительного процесса — очень плохо. Тенгу одному лишь ему доверил своё настоящее имя и забрать данную привилегию у кого-то означало навсегда разочароваться в этом существе и не хотеть иметь с ним никаких точек соприкосновения. У Кирина с Тенгу так и получилось. И Исин правильно считал, что сам виноват во всем этом. Ведь ворон не ставил никогда ни одно слово Кирина под сомнение, заглядывал ему в рот при каждом удобном случае и любил так сильно, что болело сердце. Но тогда — у Чунмёна, а сейчас — у Исина. В конце концов, Чунмён терпел все его колкие замечания до последнего, лишь тогда, когда Кирин допустил тотальную ошибку, обесценивая таких духов, как Тенгу, ворона прорвало. И он имел полное право злиться тогда и злиться сейчас. Потому что Кирин не извинился, не исправил положения, а лишь усугубил его. И опять своими словами. Вздохнув, Исин решил развеять мысли и побегать где-нибудь в поле или в каком-то лесу, потому что груз собственных мыслей давил слишком сильно. Но в последний момент он, скача в сторону поля, оторвал копыта от земли и скакал уже по воздуху.

***

— Опять пришел мне про свои проблемы задвигать? — со скучающим видом отозвался Дракон, медленно из скрученного положения переходя в лежащее. — Скажи, что со мной не так? — Кирин поцокал к Лазурному Дракону, не в силах поднять голову, словно его мысли оказались настолько тяжелыми, что отразились даже физически. — Ну… ты вечно в поисках чего-то, что делает тебя бесполезным и отталкивающим, — сходу ответил Дракон, без особой эмоциональной окраски рассматривая подавленного Кирина. — Насколько все плохо? — Настолько, насколько ты можешь себе представить и даже больше. Ты был таким всё свое существование, как это может быть тем, что можно исправить? — Дракон вальяжно поднялся и подошел к духу, почти сходу хлестнув его хвостом по морде. — Но если ты так и будешь ходить с этой удручающей рожей — ничего не изменится точно. — Я опять ошибся. — Перестанешь ошибаться, когда перестанешь играться с сердцем того мальчика. — Кирин усмехнулся. — Он уже совсем не мальчик… — Внешне — нет. Всё, иди, у меня дел невпроворот. — Да, прости, что побеспокоил тебя в самый эпицентр работы, — с сарказмом отозвался дух и ускакал, чувствуя внезапный прилив сил, который всегда настигал его после вот таких вот «задушевных» бесед с Лазурным Драконом.

***

Кирин бежал через лес, принося с собой стремительный ветер, и старался смотреть только вперед, а не обращать внимание на летящих позади охранников, которые были намерены ему по меньшей мере разодрать глаза от такого поведения. И оно было не менее чем нахальным, потому что сносил Кирин абсолютно все, мимо чего бежал. Но всё, о чем он думал — лишь бы побыстрее добраться до Чунмёна. До его Чунмёна, который продолжал любить его вопреки всей той боли, которую получил за свою любовь. Исин понял это лишь после разговора с Драконом. Малосодержательным, но таким нужным духу. Ведь Дракон прав — все время Исин только и делал, что играл с чувствами Чунмёна, пользуясь его безграничной наивностью и любовью. Но и сам не заметил, как сильно влюбился в эту заботу, беспрекословность и молчаливое понимание. Да, возможно Тенгу — злые существа, но конкретно е г о Тенгу — добрее самого Кирина в несколько раз будет. Он чувствовал. Чувствовал, как человеческая сущность заполняет его нутро и вынуждает делать нечто безрассудное — и он делает. Несмотря на то, что он один из наиболее уважаемых духов, которому молились все без исключения и который помогал стольким невинным жертвам. Несмотря на то, что старался всегда быть максимально рассудительным и рациональным, не делать бездумных решений. Именно этому он пытался научить Чунмёна, но в итоге сам научился у него глупым поступкам, которые могут спасти чувства и сохранить их впредь. Исин этого и добивался своим рвением к жилищу ворона, не обращая внимание на карканье сзади, которое то приближалось, то отдалялось. Но как только из жилища вышел хранитель, вороны сзади остановились, в то время как у Кирина словно открылось второе дыхание. На ходу он превратился в человека и набросился на Чунмёна, который и среагировать-то толком не успел. Исин прижал к себе мощное тело получеловека-полуворона и бездумно начал целовать все, до чего дотягивался. — Прости меня, мой Чунмён. Прости меня. И спасибо. Спасибо, мой любимый Чунмён. Мой драгоценный Чунмён. Я такой придурок, Чунмён. Я недостоин даже твоего пёрышка, мой хороший. Но, пожалуйста, дай мне шанс. Последний. И я оправдаю его. Из кожи вон вылезу, но сделаю тебя счастливым, мой прелестный Чунмён. Исин даже и не заметил, как вместо клюва его губы впились коротким поцелуем в аккуратный вздернутый носик, однако быстро пришел в себя, почувствовав содрогания чужого тела в рыданиях. — Я так ненавижу тебя, Чжан Исин, — все тем же мягким, звенящим голоском, который срывался из-за всхлипов, произнес Чунмён, но прижимался к Кирину не менее сильно, чем тот прижимал его к себе. — Моё сердце готово разорваться прямо сейчас от счастья. От счастья, которого я так долго ждал, идиот. Я так хочу поцеловать тебя, мой Исин, но больше всего я хочу избить тебя до полусмерти, чтобы ты понял хотя бы немного, как больно мне было. Я ненавижу тебя и люблю одновременно и это убивает меня, Исин. Мой Исин… Исин слушал и из его глаз тоже покатились слезы, но хватка его ни на секунду не ослабла. Он прижимал Чунмёна к себе так сильно, словно не сможет обнять уже никогда, словно он растворится или оттолкнет, но только не прильнет в ответ, как сделал это почти сразу. — Избей меня, расцарапай мое тело, души, терзай — только прости. Чунмён горько засмеялся и вместе с криком военных вдалеке Исин понял, что вместе с невиновным спас что-то, что связало два совсем разных существа, полюбивших друг друга так сильно, что даже диаметрально противоположные сущности не помешали этим чувствам связать их.