Golden Days

Oh Wonder – Shark Они вырулили на съезд с трассы и по пыльной дороге проехали ещё минуты три, чтобы оказаться около подмеченной ранее точки: старое заброшенное здание, спрятанное за редкой порослью лиственницы. Тэхён увидел его, решая, что непременно нужно осмотреться, потому что бывали времена, когда они с Куки заходили на заброшенную швейную фабрику, там было, где развернуться и что поделать. Сам Чонгук сидит в кресле, уже не зная, куда девать уставшие конечности, а потому любой остановке рад. Он лишь качает головой в такт музыке, да и Тэ чувствует себя умиротворённым под «акулью» песню. — В который раз убеждаюсь, что у нас охуеннейший вкус на музыку. Причём один на двоих, — говорит Чонгук. — Это божественно. — Точно, — кивает Тэхён, мысленно подмечая, что, по большей части, в его плейлисте советы Чона, но и он делится. Отдавать найденную запись – это как вручать какую-то часть себя на осуждение и принятия решения, понравится ли эта его черта другому. Ким даёт по тормозам, останавливая машину. У дороги цвет ржавчины. На ней раскиданы сухие веточки и иголки, шуршащие и трескающие под напором подошв. Чонгук выползает первым, опуская ноги наземь и разминая шею – никаких резких движений, в отличие от выскочившего Тэхёна, который принялся ныть, что у него задница едва ли не стала квадратной. Одноэтажная длинная постройка выцвела, но всё ещё не разрушена. Тэхён, переставая прыгать, потянулся, скрипя позвонками, бочком упираясь в сталь Сплита, поворачивается к Чонгуку и говорит: — Объявляю этот день шоколадным. Ты согласен? — Спрашиваешь, — одобрительно улыбается Гук. Они подходят ближе и с первого взгляда понимают, что совсем не зря остановились тут. Чонгук уже мысленно предвещает себе хорошее времяпровождение на предстоящие вечер и ночь. Огромные бетонные двери приоткрыты, они так и заманивают любопытных парней внутрь здания. — Тут стрёмно. Я уже хочу вернуться обратно в Сплит. Давай просто ляжем спать на ночь, как обычно? Будто мы просто остановились переночевать. Ты будешь сзади, если хочешь. Пожалуйста, Гук, давай вернёмся. Я не хочу тут до вечера сидеть. — Тэхен боязно ступает короткими шажками в широком проёме. Он задирает голову и замечает залепленное пыльной пленкой окно. Ким чувствует себя в облаве. Высокие потолки, разваленные двери под бетонными стенами и разгромленными подоконниками. Каждые дверные проёмы расставленны идентично напротив, напоминая по своей схеме строения квадратный лабиринт. Целые стёкла можно найти в редких пустых комнатах, но и те запылены пуще обычных пленок на разбитых окнах. На одном из подоконников Ким находит пустой стакан и изогнутую вилку. Под ногами шуршат частички пленки, в каждом помещении щедро усыпан пласт пыли, свидетельствуя об одинокой позабытости сего древнего центра, как кажется Тэхену. По крайней мере, следы тут остаются только от их с Чонгуком ног – в какой-то степени это успокаивает, но Тэхен будет не Тэхеном, если не поддастся внутреннему голосу, предвещающему не напрасную таинственность места. Воздух смиренно продувает волоски, те падают в глаза и режут всю картину перед собой. Он жмурится, но безостановочно плетется дальше, словно заворожен. Достаточно закрыть глаза на долю секунды, и уже случается страшнейшее действо: Тэхен спотыкается о кусок кирпича и вопит, словно его убивают. Он резко разворачивается, намереваясь бежать, но тут же утыкается в теплые руки и знакомого запаха футболку прямо перед собой. Вздрагивает усмирено – затыкается наконец, и, словно бессознательно, обваливается в руках Чонгука. — Эй, истеричка. Не пугайся так. Не падай. Я тебя тут не буду в сознание приводить. — Чон раздражается, но не отпускает, сильнее прижимая старшего к себе. — Ты всего лишь споткнулся о кирпич, видишь? — Он поворачивает голову и задевает мыском тот самый несчастный кирпичик. Тэхен, видя это, отворачивается обратно, вновь утыкаясь в ключицы Гука. — Ну и?.. Ты долго собрался зажимать меня? Я, конечно, понимаю, что я человек, что обниматься приятно и всё такое, но мне неловко, что мы парни и мы тут тискаемся. Не хочешь уже отвалить, не? Тэхён сразу отходит от него, тянется к своей голове, трет затылок и веко, раздумывая о непонятном ему самому. Он подавлен резким перепадом эмоций, сейчас хочется просто свалиться на пол, а лучше и вовсе уснуть, хоть и обед. — Давай есть, у меня нет сил уже. — Да, пошли возьмем всё. Поедим тут уже, а потом, так и быть – уйдем спать в Сплит. Хорошо? Я задолбался жрать в машине. И да, если тут будут призраки, клянусь, убью за тебя всех. Только please, давай, поскорее выключай свою истеричку. А нет – я накурю тебя так, что будешь блевать во сне, — Чонгук не шутит, он нагло издевается над Тэхёном, давая ему понять всю серьёзность своих намерений. — Да пожалуйста. Я только за, — выдавливает Ким, помято улыбаясь. Сладкий шоколад оставляет коричневые отпечатки на пучках теплых пальцев. Тэхён задумчиво ест, не замечая, как смешно причмокивает и обращает на себя излишнее внимание Чонгука. Тот пялится на него, и, кажется, откровенно угорает где-то внутри. Но внешне он непоколебим. Старшего напрягает такая давящая тишина, и он выпаливает первое, что приходит в голову: — Хм... Что больше всего тебя привлекает в порно? — Что? — Чонгук думает, что ему послышалось, ведь о таком бреде сейчас разговаривать он точно не хочет. Куда интереснее наблюдать за человеческим детенышем, который ведет себя отлично от поведения самого Гука. — Ну, на что ты обычно смотришь? — Ким бросает непринужденный взгляд и тянется к новой полоске шоколада. Чон дожевал, но продолжать разделять трапезу с Тэхёном не намеревается. Он наклоняет голову и смотрит, как тот жует. Почти не моргает, отчего кажется, что еще немного, и он встанет и пойдет убивать старшего. Наконец вспоминает про вопрос и уже отвлекаясь от внутренних анализов отвечает: — Руки. Пальцы могут быть где угодно, — он останавливается, чтобы дополнить ползущую в голове строку мыслей. — Мне нравится, когда люди занимаются сексом полюбовно, а не ради самого секса. Когда стоны не наигранные, а настоящие. Эстетическое удовольствие, подкреплённое экстазом от физиологии. Главное – без грязи и пошлости. — Ага... — прожёвывая очередной ломоть, усмехается Тэ. — Порно без пошлостей? — А ты себе секс только с пошлой стороны представляешь? Ну, вот что тебе нравится? — Гук входит во вкус и уже перебирает в голове картотеку с названиями самых лучших роликов, которые неоднократно изучал, как с физической, так и с ментальной сторон. — Иди к чёрту, — тормошится Тэ. Младший усмехается, напоминая: — Сам ведь спросил. — Заткнись, Чон Чонгук, пошёл в жопу, отвали, всё! — Да ладно? Ты смотришь, только чтобы передёрнуть? Ким Тэ, ты болван! Я покажу тебе как-нибудь стоящую порнушку. — Блядь, пошёл нахуй. Ещё порнухи с тобой не смотрел. Тэхён ворчит себе под нос, внешне обследуя заброшенную территорию и искоса поглядывая в сторону Чонгука. Пиная сухую в некоторых местах траву, он думает, какого это чёрта младший так разоткровенничался – самому и смешно, и дико. Не то, чтобы они заранее договаривались, о рамках своего общения, просто… Ну странно всё это! Тэхён чешет затылок и полагает, что не отказался бы от душа. Нормального человеческого душа, а лучше ванной: пена, бомбочки, горячая пахучая вода – идеально. Но у них лишь утреннее мытьё из бутыли и влажные салфетки, которые почти закончились. Ким весь передёргивается, залезая рукой под футболку и ощупывая влажную от пота спину – мерзость. Осматривается по сторонам, чтобы отвлечься, но замечает копошение неподалёку от лиственницы и замирает, вглядываясь. — Ты что застыл? — cлышится любопытный голос Чонгука, едва ли не над ухом, и Тэ вздрагивает, рукой ощупывая чужое бедро и похлопывая по нему: — Посмотри туда, — говорит Тэхён, — там, кажется, белка. — И что? — Давай попробуем её поймать? — Ким оборачивается к Чону, смотря этим просящим взглядом – так может только Тэ. Чонгук этот взгляд ненавидит, потому что ничего хорошего ему не предвещает, и, если Тэхён чем-то загорается, то здесь и психиатр не поможет. — Зачем тебе ловить белку? Ким Тэ? Эй! Поздно. Тэхён срывается с места прежде, чем младший успевает что-либо сделать. Тот едва ли не спотыкается о кочку, пытаясь добраться до своей цели, однако белка не глупа, она подрывается и мчится в сторону укрытия, на дерево. Чонгук раздражённо фыркает и припускает следом за другом, чтобы тот не покалечился. — Я не собираюсь лечить тебя от бешенства! — кричит Чон, нагоняя бегущего Тэхёна, и накидывается на него со спины, поваливая на землю. Тот пыхтит и просит отпустить, ведь там белка, но идиотскому любителю животных не светит её поймать, потому что Куки начинает щекотать и громко смеяться с реакции Тэ, который извивается и басисто ржёт, ойкая, когда Чонгук больно впивается в рёбра кончиками пальцев. — Ладно-ладно, отвали! Прекрати уже! — Тэхён дубасит младшего по спине, зная, что Чонгука щекотать так же бесполезно, как и носорога. Младший слушается и отстаёт, повалившись на землю и тяжело дыша. — Боже, долгожданная прохлада! — выдыхает Чонгук. Его взгляд блуждает по небу, чуть потемневшему в августовские восемь с чем-то вечера, с жидкими облачками и солнцем за горизонтом. — Ох, и не говори, — кивает Тэ, задирая краешек футболки и обмахивая покрасневший от чонгуковых пальцев живот. — Вот поганка, а если синяки? — Не помрёшь, — отвечает Куки, потягиваясь на земле и приподнимаясь. — Не хочешь теперь уже нормально осмотреть здание? Дверь поддаётся с лёгким препятствием, скрипит продрогшей доской под ногами, и запах сырости сразу бьёт в ноздри. В помещении темно и прохладно, вечерний солнечный свет пробирается через разбитые окна, освещая пустоту остальных комнат и немногочисленных колонн неподалеку. Это какой-то склад для побега на иную планету, но точно не жилое помещение для людей! Тэхён, игнорируя тот факт, что некоторое время назад визжал из-за того, что споткнулся о кирпич, скользит вперёд, вставая посреди пространства, и присвистывает: — Как думаешь, можем ли мы стать главными героями какой-нибудь Американской истории ужасов? — Тэ делает разворот на триста шестьдесят градусов, обращая внимание на узоры паутины в углах, редкие потёртые трещинки в громадном бетоне соседней колоны. Встаёт ровно, маниакально улыбаясь и щёлкая пальцами: — Двое сбежавших из дома юношей попадают в таинственный центр! И натыкаются там на... привидение маньяка, который обязан провести здесь вечность, убивая невинных людей! — Боже, почему всегда должно быть приведение? — вздыхает Чонгук, подходя к Тэхёну и как-то неосознанно растрёпывая его макушку. — Даже скучно. К тому же, не ты ли лип ко мне из-за собственной неуклюжести? Тэхён закатывает глаза, отмахиваясь от руки Чонгука. — Кто старое помянет – тому глаз вон, — щёлкает пальцами Ким, обходя усмехающегося младшего стороной, строя недовольную гримасу. По чонгуковой прихоти едят они именно в помещении. Тэхёну признаваться, что комфортно он себя не чувствует от слова совсем – стрёмно, а потому остаётся только делать вид, что всё не так уж и плохо. — Нам надо найти себе бабьё, серьезно. Я устал, я даже передернуть не могу, потому что мы постоянно вместе. Я хочу девушку, — Тэ надувает губы и сводит брови, подтверждая всю горечь сказанных слов. Младший заливается смехом и доедает последний ломтик шоколадки. — Передернуть? Ты серьезно? — он смеется в голос, не замечая негодования друга. — Ну, так иди, вон, сколько места, смотри, — протягивает руки в разные стороны, показывая масштабы неизведанного местонахождения. — Или мне уйти пока прогуляться? — он показушно стирает невидимые слезинки с уголков глаз, намереваясь подниматься с пола. — Нет, придурок! Ты же сам знаешь, зачем давишь еще? Только попробуй уйти! — Тэхён складывает руки на груди и опускает голову в обиде. — Да и потом... Тебе что, совсем не хочется, что ли? Я не поверю, что за всё это время ты ни разу не подумал о своей будущей девушке. Чонгук задумывается и нарочито нагло всматривается в профиль Тэхёна, который теперь уже прячет обиженное лицо в ворохе рукавов свитера, сложенных пополам, и опираясь куда-то в колени. — Хм, да нет. Мне вроде нормально. — Ой, да прям. Попизди мне тут. — Тэхён, ты скучаешь? — А? — Он вытягивает голову из тканей одежды и непонимающе уставляется в Гука, что так пристально рассматривает его лицо, теперь уже без препятствий. — По дому скучаешь? По собаке? По матери? По родственникам в целом? По нашему дереву? Тэхён округляет глаза и не может подобрать нужных слов в своем немалом лексиконе. Воздуха становится мало, складывается чувство, что тебя душат и показывают всю свою никчемную жизнь прежде, чем ты умрешь. — Я не... — Он опускает взгляд в пол, не выдерживая напористых лучей из зрачков Гука. Смотрит всё так же недоумевающе и пытается обдумать ответ. — Почему ты спрашиваешь? — Мне кажется, что там всё же есть то, что тебе дорого. Только я не могу понять, что именно. Поделишься? Иди ко мне, я тоже замерз, я же вижу, как тебе холодно. — Отъебись. Не буду, не замерз я. Жалеть меня вздумал? — он шмыгает носом и пытается удобно уложиться на холодный бетонный пол, чтобы показать намерения завершить разговор и уснуть. — Я не скучаю. — Вытягивает слова искренне, тихо, словно не он только что злился. — Я, правда, не скучаю ни по кому. Иногда думаю о них. О маме, отца вспоминаю. Но я их презираю, ты ведь знаешь, как сильно. И я рад, что мы уехали. Всё, давай спать. Чонгук молча слушает слова старшего, всё также всматриваясь в него. Макушка слегка сияет от ночного света луны, волоски поблескивают – кому-то пора опять мыть голову. Чону вдруг хочется подползти к нему и приложить свое ухо к этой маленькой глупой голове. Узнать, что же там происходит внутри – услышать; самому разобраться во всём, первым поймать скачущие мысли, а не поглощать их уже готовыми и исходящими. Он представляет, с какой осторожностью вскрывает череп, достает мозг и касается каждой извилины, каждого участочка такого чистого разума. Необузданная ясность, прячущаяся под пластами обыденности. — Нет, не могу здесь спать. Они сидят вдалеке от Сплита – старомодная гордость Тэхёна, набитая современными примочками, благодаря которым выживать в «диких условиях» в несколько раз легче. Ночь уже берёт своё, костёр потрескивает собранными дровишками, и Чонгук подкидывает одно полено, смотря, как то раздувает пепельно-красный ворох уже сгоревших. Немного прохладно, и они завернулись в тёплые свитера. Тэхён, покончив со сладким, потягивается и откидывается на бёдра младшего, смотря на Чонгука снизу вверх и протягивая палец к его подбородку. — Интересно, они нас ищут? — тянет Тэхён, кончиками фаланг вырисовывая узоры на шее Чонгука. — Образовали специальный отряд добровольцев? Сделали ещё больше фото на пачках для молока? Может, уже добрались до хлопьев? Итальяшка, наверное, в первые ряды войдёт, лишь бы надрать нам задницы за свой, нынче наш фолькс. Тэхену достаточно было лишь выразиться наполовину правильно – как он, впрочем, и любит. Чонгук внимательно слушает его и поедает взглядом, который позже наконец примечается старшим и начинает чувствоваться так же устрашающе, как тогда, несколько лет назад, когда Чонгуку было слишком поздно возвращаться домой. Чон молча поднимает его, таким образом показывая, что Тэхену лучше отсесть. Он ощущает боли в челюстях, но разжать их не может – процесс запущен. Новый приступ, выливающий свой поток на единственного ближнего, который заслуженно ожидает. Обычно в такие моменты Чонгук уходил от любых разговоров, возвращался домой и не подпускал к себе никого, а Тэхена особенно – боялся навредить. Последний же знал, поэтому смиренно пережидал изрядно важное состояние, выходящее из строя так редко, но до одури крышесносно. Чонгук сидел на своей кровати в позе лотоса, вслушиваясь в мантру и со всех сил пытаясь сконцентрироваться на звуках, поселяющихся в своих ушах, и на своём дыхании – как учился. Он заранее знал, что медитировать не выйдет, но с последних сил цеплялся за это занятие, поскольку медитация – единственный источник благости для будничной жизни. Мысли уплывали, и перед глазами вставала уже не мозаика, составляющая частички неизведанного космоса, а ненависть, которая черным маревом плелась по его конечностям, охватывала всю плоть, до самого горла. Она поднималась бесконечно туго и заливалась шершавым языком в мозг. Ненависть. Странно чувствовать в себе такую силу. Тэхену страшно. Впервые с лучшим другом находиться рядом страшнее, чем уйти в гребанный лес посреди ночи, либо поплыть на глубину в одиночестве. Та ненависть, которой светится сейчас младший, никогда не виделась Тэхену в других. Он знает, что этот человек способен на большее, чем можно себе представить. Ким смотрит на его едва светящиеся руки, спускает взгляд к ладони и видит, с какой силой та продавливает себя же ногтями. У Чонгука спокойно и приторно больно горят глаза, он не моргает; скулы пережаты настолько сильно, что выступающие линии видны даже при блеклом свете огня. Сердце нещадно колотится, пытаясь выбиться из грудной клетки и сбежать к чертям подальше. Страшно, когда дорогой тебе человек изменяет свой облик, когда в долю секунды меняется абсолютно всё, и ты уже не вправе даже частично повлиять на что-то. Чонгуку страшнее. Здравый рассудок остается не загнанный в оковы ненависти, поэтому он с тех самых последних сил сдерживается, чтобы не натворить неисправимого. Это не Гук, нет. Вспоминай, сука! Думай! Таблетки! Наша терапия! Вот так. Лучше. Он заставляет себя прикрыть веки и попытаться отвлечься, сделав акцентный выпад на самоизлечение. Ни черта не лучше. Тэхён по-прежнему так же обездвижен, он сидит с широко раскрытым ртом и лишь догадывается, что может сейчас произойти. Чонгук невменяемый. С ним так нельзя. Наркотики могут давать обратный эффект или же этот эффект подправил сам Тэхён – непонятно. Чон распахивает горящие веки и быстро подползает к старшему, тут же впиваясь в его губы своими. Тэхён приходит в шок на несколько секунд, но вовремя осознает происходящее. Он пытается отпихнуть младшего, который так больно схватил его и прижался руками к спине, пленя до ужаса. Ким принимается дубасить его куда только придется, попадает кулаками в плечи и хрупкие ключицы, пытается отодвинуть лицо, но уже чувствует руки Гука где-то под кожей своих висков. Больно стискивает и со всей ненавистью впивается, не давая возможности ухватиться за ниточки испаряющегося кислорода между лицами. Неправильно, болезненно, ужасающе. Тэхёну удаётся прокусить губу младшего, отчего Чонгук резко отталкивает его, падает на траву, соскальзывая с древесины, на которой они сидели. Он вытирает излишне влажные губы и недоумевает с происходящего. — Какого хуя?! — в ужасе вопит Тэ и резко поднимается, направляясь к Сплиту. — Сука! Окончательно свихнулся. Чонгук слишком отчетливо ощущает давящую гравитацию. Боль от падения обрушивается на него. Он ошеломленно распахивает глаза и приходит в себя, начиная осознавать, что только что сделал. Подводится, сдавленно шипя, и порывается за старшим. — Стой! Тэхён, подожди, давай поговорим! — Он карабкается по его следам куда-то в темноту, дальше от костра, дальше от очага их тепла. Гук слышит лишь болезненно действующие всхлипывания, которых он так давно не слышал, и многое бы отдал, лишь бы не слышать никогда впредь. Гнусно осознавать, что ты причиняешь боль самому дорогому человеку. Чувство омерзения к себе окатывает новой волной. Тэхён подлетает к Сплиту, дрожащими руками отворяет задние дверцы и врывается туда, забиваясь в угол у водительского сидения, давая волю эмоциям. Он хватается за волоски на голове, словно пытается вместе с ними вырвать и произошедшее минутой раньше. Скулёж выдавливает воздушное пространство с легких, он начинает басовито хрипеть, задыхаясь и рыдая. Сейчас придет он и лишь он сам знает, какой участи Тэхену не миновать. Почему так страшно сильно? — Да послушай же! Я не трону тебя, слышишь?! Тэхён! — Чонгук останавливается у машины, не видя, но вновь ощущая присутствие старшего и его слезы. — Иди нахуй! Пожалуйста, Гук, просто отвали! Хотя бы сейчас! Свали отсюда! — с паузами выдавливает Ким и зажимает волосы ещё сильнее, впоследствии чего взвывает, поднимая голову куда-то в темноту над собой. Противно. Больно. Гадко. Момент застывает на противно давящую вечность, в которой замирает абсолютно всё живое, кроме едкой боли Тэхёна. Она выедает его нутро своей внезапностью, ошеломляет и не дает опомниться, пожирает всё новые и новые клетки, не давая шанса на реанимацию того, что было до.