Golden Days

— Совсем это не по-дурацки! – протестует Тэхён. Он пыхтит от тяжести чехла, висящего за спиной и больно бьющегося о бедро. Поднимаются по лестнице заброшенного здания вместе с Чонгуком. Младший идёт сзади, стараясь не наступать на осколки некогда пивных бутылок. Вонь несусветная. Из-за чувствительного обоняния Чонгуку тяжелее вдвойне, а вот Тэхёну хоть бы что, потому что запахи для него – лишь слово – не почувствует, пока не скажут. — Кружки – это всегда что-то дурацкое, — настаивает Чонгук. Он кривится, замечая гирлянды паутины под серым потолком. Тэхён резко разворачивается и светит фонариком прямо в лицо Чона, ослепляя его: — Единственное, что здесь дурацкое – это надпись на моей футболке, ясно? А всё остальное вполне серьёзно. Стены с жёлтыми разводами испещрены тонкими трещинами, где скрывается не одно семейство паукообразных. Облупившаяся краска, какие-то останки с напоминанием того, что в этом доме когда-то кто-то жил. Тэхён мельком размышляет, как что-то вдруг может опустеть и происходит ли это со временем или сразу, и кто был последним жителем многоквартирного здания, но отмахивается от этой мысли и лишь крепче сжимает фонарик, ступая на очередную щербатую лесенку. — Что ты хочешь там показать? — раздаётся позади. Голос у Чонгука сбившийся из-за лёгкой одышки. — Эту вселенную, Чонгуки! — весело откликается Тэхён, вскидывая фонариком и влезая рукой в паутину, тихо возмущаясь. Они, наконец, добираются до выхода на крышу, и приходится приложить немало усилий, чтобы отпереть ржавую дверь; та под натиском школьников с невыносимым скрежетом отворяется. Тэхён просовывается первый, за ним шмыгает Чонгук. Они светят на дорогу фонариками, шаркая по гальке и пробираясь к более удобному месту, чтобы всё прошло, как надо. Ветер нещадно бьёт по лицу, но конец весны, как предвестник лета, делает его тёплым и приятным. Ким невольно испускает дух, глядя на открывшийся ночной Дейтон: окна светлячками мельтешат где-то внизу, парят в воздухе недвижимыми прямоугольниками и создают впечатление уюта. Он не может видеть свой и Чонгука дома, но знает, что родители думают, что они уже спят. Тэхён осторожно вынимает телескоп из чехла, устанавливает так, как учили в кружке, но под пристальным взглядом Куки мало что выходит, он то и дело ошибается. — Не смотри на меня, — бурчит старший, и Чонгук, с сардоническим выражением лица, отворачивается. Тэхён заканчивает с приготовлениями и зовёт Чона к себе. — Сейчас я покажу тебе Кассиопею! — ТэТэ широко улыбается, будто только что открыл новую вселенную или получил долгожданный подарок на рождество. Чонгук подходит к нему, наклоняется перед телескопом, в то время как Ким покорно ожидает с щенячьим восторгом, что младшему обязательно понравится его новое увлечение. Но он слышит ироничное «хм», а потом Куки выпрямляется и смотрит на Тэхёна так, словно не на два месяца младше, а на лет десять старше. — Дурак! — старший получает лёгкий подзатыльник и, дуя губы, почёсывает ушибленную часть. — Это Созвездие Андромеды, Тэ! Чему вас там учат? Лучше бы читал книги, а не маялся чепухой с группой идиотов! — Ну конечно, куда мне до вас, о Великий гений астрономии, Чон Чонгук! — бузит Тэхён. Куки закатывает глаза, треплет волосы старшего и через секунду Тэхён уже не может злиться. — Так-с, что тут у нас? — резко врывается в болезненную темноту незнакомый тон. — Чон Чонгук, восемнадцать лет, кореец. Упал со склона. Тромбоцитопения. Второй говорит, что все три дня в сознании были с постериальными кровотечениями, так что мы набираем вазоконстрикторы, через два часа доставят. Вчера уснул и не просыпался до сих пор, дышал редко и глубоко. — Слышится решительный ответ. — Он еще и бредит. Переломы, внутренние кровотечения? — серьезным тоном вопрошает тот первый незнакомый голос. — Ничего нет. Много сильных ушибов мягких тканей, в особенности надплечья, коленные и тазобедренные области. Не передвигался. — Второй отвечает уже мягче. — Ну здравствуй, Чонгук. — Серьезноголосый – так мысленно прозвал его Чон – прогибает постель, усаживаясь рядом. — Меня зовут Шон Редман, я твой лечащий врач. Можешь посмотреть на меня? — Агхм... — Чонгук силится выговорить хоть что-то, спросить о происходящем, но горло не слушается, и он закашливается, пытаясь сесть. Попытка венчается новой порцией боли – уже по всему телу, – и Гук вынужденно расслабляет все мышцы, откидываясь обратно на подушку. — Он спал шестнадцать часов по словам доставившего. Вероятнее всего, что сейчас еще и инфекционку подхватил, анализы еще проверяются. — Так, понятно. Слушай сюда, Чонгук. Можешь не напрягаться; то, что у тебя связки застыли и проблемы с лицевыми мышцами – нормально. Уже ближе к вечеру ты придешь в норму. Я знаю, что ты нервничаешь еще и за своего друга, но не стоит, ведь, — доктор прерывается на секунду, тут же продолжая, — он поехал за вещами для тебя. Ты в частной клинике, сюда тебя привёз он же, потому что тебе стало хуже. Ты тут первый день, и сейчас уже всё под контролем.

***

В гостиной стоит вязкий запах успокоительного и сигарет, ставший привычным. Никотиново-лекарственное марево давит на мозг со всех сторон, слабость в конечностях, а состояние на грани паники – общий ком нервозности пожирает троих собравшихся людей, расщепляя аксоны. На опухших лицах двух маленьких женщин застыло выражение испуга и усталости. Миссис Хенсон – мать Чонгука, решившего оставить фамилию отца, утопает в мягком кресле, откинувшись на спинку. Она сидела так минут десять, смотря в одну точку, пока мысли копошились в голове; рядом с ней миссис Ким и её бывший муж, держащий бокал виски в руке. Младшая сестра Чонгука в детсаде. Какое-то время назад они обсуждали, что делать дальше. Вестей от Чонгука и Тэхёна нет уже около трёх месяцев. Они будто исчезли, оставив после себя вещи, которые не успели прихватить при побеге. Мистер Ким больше не обвиняет свою жену в недальновидности, ссоры закончились около трёх недель назад, когда до них, наконец, дошло, что это пустая трата времени. Миссис Хенсон стала совсем тоненькой и бледной – если она потеряет и Чонгука, тогда… Благо, мистер Хенсон всегда находится рядом. — Предлагаю устроить громадную акцию и разослать во все штаты их данные. Я понимаю, что это чертовски дорого, но, как мы могли убедиться – пачек от молока недостаточно. — Они ведь найдутся? — подаёт голос миссис Ким, с надеждой смотря на бывшего мужа. Мать Чонгука поднимает тёмные округлые глаза на него, и в комнате воцаряется тишина. Мужчина небрежно пытается выдавить улыбку, что выходит надтреснуто и не по-настоящему, кивая им. Миссис Хенсон поджимает губы, сплетая узкие пальцы в замок, мусоля обручальное кольцо. Такие паузы – обычное дело. Как правило, потом кто-то встаёт и идёт на кухню, чтобы отвлечься или привести себя в порядок. Мистер и миссис Ким переглядываются, сидя в паре метрах друг от друга, и все они резко подскакивают, когда дверь громко хлопает и через секунду в гостиную врывается мистер Хенсон. У него горят глаза и дрожит голос. И прежде чем придёт осознание вырвавшихся слов, руки матери Чонгука оказываются у её рта, заглушая гортанный звук: — Марко звонил! Сказал, что Тэхён был замечен в Бентоне, штате Арканзас, около трёх дней назад! Он был... один.

***

Решение вести Чонгука в ближайший город было опасным, но другого выбора у Тэхёна не имелось – промедление грозилось печальными последствиями. Конечно, Ким в курсе, что Чон не в восторге от идеи обращаться в больницу, но лучше пусть младший бузит в здоровом состоянии, чем в том, в котором лежит на матрасах. Ехать в госпиталь они не могли, так что Киму ничего не оставалось, как искать «частную» клинику. Он слышал, что существуют подобные для людей, не способных обращаться к государству по каким-либо причинам, вроде отсутствия страхового полиса, гражданства или имеющие проблемы с законом, а потому надеялся найти. Было сложно, но он справился. Небольшое здание в одном из районов Бентона, спрятанное за многоэтажками, попалось на глаза после двух часов скитаний по окольным путям города. Само по себе неприметное, оно вызывало некоторое сомнения, но простонавший что-то Чонгук подействовал на решительность Тэхёна, который выскочил из Сплита. Над парадным входом была вывеска, вещающая, что клиника частная, и Ким, сжав губы в тонкую полоску, распахнул дверь. Тэхён ожидал, что на них с Чонгуком будут косо поглядывать, но политика клиники оказалась куда более удобной: клиент платит, и никто не задаёт ему вопросов. Договорившись с бухгалтерией, пара санитаров перенесли Чонгука в помещение. Они сказали, что Тэхён ничем не может помочь и велели довериться профессионалам. Ким стоял в коридоре, когда дверь перед его носом захлопнулась, отрезая от Чонгука, которого он увидит больше чем через три часа спустя, за которые рассчитывает успеть съездить в торговый центр. — Гуки... Проснись, пожалуйста. — Тихо проговаривает Тэхен, держа руку с растыканными катетерами в разных местах. — Нам надо поговорить. Чонгук тяжело мычит, коротко заканчивая. Он не шевелится, а лишь открывает глаза, уставляясь пустым взглядом в измученное и родное лицо. — Ну слава богу... — Выдыхает Ким. — Ты просто заснул тогда. Еще вчера, понимаешь... — Он крепче сжимает сухую ладонь, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Я не мог разбудить тебя, а твои раны кровоточили уже даже во сне. Мне было страшно. Я привез тебя сюда, они не сдадут, не переживай. Это место для таких, как мы. Чонгук молча осматривает комнату, после возвращаясь обратно к Тэхену. На лице Гука невозможно прочитать ни единой эмоции. Кажется, кто-то уже успешно похоронил себя. — Я сейчас купил нам одежды на осень, не ругайся, она хорошая, стоит тех денег. Ещё взял еды и краски для волос... — он замолкает, боязно опуская взгляд на раскрасневшийся изгиб локтя, со сменной иглой в новом месте. — Нас.. У нас.. О нас всё больше и больше говорят. Родители не жалеют денег на рекламу и пиар, лишь бы нас найти. Так что я решил, что мы сменим цвет волос. Выберешь, какой хочешь, мне всё равно. — Он вновь смотрит в его застывшие глаза, пытаясь прочесть там хоть что-то. Хотя бы капельку злости или, может, обиды. Или боли, неприятности. Что угодно, лишь бы не так, не настолько пусто, не так равнодушно и отрешенно. Но Чонгук молчит и медленно сжимает веки, показывая, что не хочет говорить. Рука сама выскальзывает из ладошек Тэхена и небрежно свисает с кровати, чуть ли не надрывая трубку капельницы. Ким усмирено сглатывает, принимая и такого Гука, аккуратно поднимает его руку обратно и встает, направляясь к двери. Нажим. Иной запах, сырость и противно режущий глаза свет коридора бьет по телу. Не хочется его тут оставлять. Кажется, что если Тэхен сейчас уйдет в Сплит (на деле же – всего лишь переночевать), он навсегда перервет всё, что уже висит над пропастью реальности меж их с Чонгуком братством. — Останься. — Слышится хриплость осевшего голоса. И он не может ослушаться. Слишком много дорого, слишком много пережито, слишком много живого осталось и доныне. И если Чонгук не сдаётся, то Тэхен ни за что не сделает шаг в противоположную сторону. Гордость хлещет всеми вытекающими, а разум рьяно выбивает молотом по сознанию напоминания о родственных клятвах. Кромка света заливается сумраком комнаты, пряча последние синие лучи обратно за дверь. Тэхен возвращается, но теперь уже садится на пустую и холодную кушетку напротив кровати Чона. Шелест целлофана едва слышится и когда он послушно укладывается на бок – к лицу Чонгука. — Я устал. Спокойной ночи. — Почти уравняв дыхание говорит Ким, обнимая изогнутые колени и утыкаясь в них подбородком. — Гм... Фу... Заткнись... — А? — Тэхен разлепляет глаза и пытается понять, что его разбудило, фокусируя взгляд на спящем Гуке. Тот только что мямлил и бурчал неразбериху. — Хочу курить. — Чонгук резко открывает веки, уставляясь в потолок уже изрядно освещенной комнаты. — Блять. Ты как зомби, ей-богу. — Ким садится на край кушетки, потирая лицо после сна и ероша свои волосы. — Тебе полчаса назад сменили капельницу. Таблетки вон лежат, выпьешь – станет легче. Я пойду за горячим, мы давно не ели нормальную еду. Он быстро выходит из комнаты, молча пропуская возле себя медбрата. — Доброе утро, Чонгук. Я ассистент твоего врача – Терек Мартенссон. Сейчас необходимо досдать анализы, потом завтрак и уколы, затем тебя отправляют в душ, а после уже сможешь вновь отдыхать. — Он садится на тэхенову кушетку, ожидая хотя бы взгляда в свою сторону, чтобы удостовериться в донесении своих слов, но в ответ получает полное игнорирование. Чонгук смотрит в потолок, будто там единственное поистине интересное место в этой комнате. — Тебе ещё очень повезло, потому что обычно в таких случаях либо сразу умирают, либо получают разрывы внутренних органов. — В ответ прежнее молчание. — Ну что ж, понятно. Значит, обойдемся и без бесед. Просто знай, что мы тебе тут не больничка и лечим мы тебя, потому что так положено и потому что твой друг за это платит. Носиться с твоими закидонами я не собираюсь. Хочешь молчать – пожалуйста. Чон презрительно хмыкает, не отрываясь от потолка. А дальше лишь болезненный туман, усыпанный жалеющими взглядами, чужие холодные руки, шарящие по телу и проворачивающие непонятные действия, а запуганное лицо Тэхёна где-то неподалеку, за всеми омерзительными существами. Всё до тошноты быстрое и медленное. Насыщенная и отборная боль преследует его тело черным ангелом на протяжении всех действий и бессмысленных перемещений. — Давайте я? Можно же? Пожалуйста. Он меня... он привык ко мне. Мы сводные братья. — Встревоженно говорит Ким. Чонгук едва его видит – больше чувствует и слышит. — Нет. Раз так хочешь, иди держи его за руку. — Отвечает Терек. Чон не понимает, заставляют ли его вновь или это уже по своей нужде, но он засыпает, толком и не зная, что и зачем ему делают. Туманное подсознание бодрствует, навострённо слушая чужие голоса. — Мы идем на водные процедуры, так что жди тут. — Кажется, вновь Терек. Тэхен наскоро хватается за его плечо, обдавая частицей любимого тепла, но тут же его рука соскальзывает, будто при движении. — Ему обязательно быть под теми таблетками? — Слышится голос Тэхена, отдающийся металлическим эхом внутри головы. — Если бы он меньше наркотиков принимал, то было бы необязательно. — Молчание, сопровождающееся треском потолочных ламп. — Слушай, это не моё дело, но вы завязывайте, ладно? С тромбоцитопенией нельзя шутить. Мы едва остановили кровь. А развивается она, к слову, именно от наркотиков, что касаемо конкретно его случая. — Он не захочет... — Опять удушающее молчание. — Я же могу быть тут? Он правда привык ко мне. Я просто буду спать на этой кушетке. Не буду его трогать. — Тэхен-а, — сквозь кашель пытается тянуть Чон, — помоги. Ким вскакивает на едва дрожащих ногах из-за резкой смены состояния. Луна въедается в окно и шарит своими бликами по стенам, почти не попадая на кровати. Тэхен подлетает к Чонгуку и ощупывает его наличие на своем месте – при таких звуках показалось, что Чон упал. — Нет. Перестань. Наконец-то оно прошло. Вытащи всю эту хуйню из меня, прошу. И не давай им пичкать меня всякими таблетками и веществами. Я из-за них куда-то проваливаюсь. Принеси мне воды и колёс. Срочно. Умоляю. — Он хрипит из последних сил, щупая ослабшими пальцами локти Тэхена. — Гуки... — безысходно мямлит Ким, — нельзя ведь. Из-за них тебе так плохо. — Он подрагивает всем телом, сгибаясь дугой над кроватью, и оседает на коленях прямо на плитку. — Обещаю, мы скоро уедем, тебе будет легче. Попробуй уснуть сейчас. — Сука! — Злится Чон. Свободной, но не менее обессиленной рукой, он сгребает ворох одеяла в кулак, тут же шипя от восполняющейся боли. — Я прошу тебя, Тэ... Пожалуйста. Я же не так часто тебя вот так умолял. Мне очень нужно. Пожалуйста. Пожалуйста.

***

— Мы уезжаем через три дня. В Северную Дакоту, у нас там родственники. Я созвонился, нас примут. — Уверенным тоном сообщает Тэхен. — Хорошо. Но тебе нужно поговорить с мистером Редмоном, зайдёшь к нему. — Равнодушно отвечает Терек и выходит из палаты. — Созвонился он... — болезненно улыбается Чонгук. — И ничего, что телефоны мы выбросили как только уехали из дома. — Мы уезжаем, как ты и хотел, Гуки. Я сам тебе помогу, денег уже не так много осталось. Да и тебе лучше теперь. — Тэхен садится на уже привычное место, после разуваясь и забираясь под своё одеяло, что принес из машины. Он смотрит на Гука и чему-то улыбается, хмыкая тихо. — Чего это ты? — интересуется Чон. — Да вот вспомнил, когда видел тебя таким же в последний раз. Даже родители не знают. — Он хитро хихикает, пялясь на недоумения младшего. — Ну, вспоминай! Тебя же тошнило как чертову кошку! Ходил весь вечер довольный, даже танцевать лез ко всем. Шарики твои любимые, которые сам же полопал все до одного. Просил меня отвернуться, когда пытался залезть на наше дерево без лестницы. Даже не представляю, что было бы, если бы я тоже напился тогда, как ты. — Бля-я-ять... Выпускной. Нашел, что вспомнить. — Чонгук палит его сардоническим взглядом и тут же закатывает глаза. — Вообще не напоминай мне об этом. Понял? — но Ким нагло смеется, игнорируя раздражение Чона. — Знаешь, мне теперь даже почти понятно, почему всё так... — Тэ в момент становится серьезным, тихо разговаривая, будто жалея о чем-то. — Что – "так"? — Ну, ты со своими... ну, ты понял. Чонгук смеётся, одновременно хрипя и кривясь от боли не зажившего тела, а что сказать – не знает. Он на самом деле совсем не понимает, почему Тэхен стал чем-то большим, чем брат. Будь у Гука возможность, он бы с радостью вернулся в тот самый момент зачатия своего ненавистного чувства и как минимум – надавал бы себе ментальных подзатыльников и ушел бы в новый цикл самоанализов, всецело даря своё сознание космосу, лишь изредка отрываясь на книги. — Я хочу только сказать, что не надо, Гуки. Пожалуйста. Просто не надо. Всё это будет не такое уже. Я, правда, стараюсь, мне тяжело как никогда сейчас. Ты же знаешь, ты всё знаешь. Я не выдержу, если ты начнешь переступать черту. — Тэ разговаривает с пустой точкой, в которую уставился, и почти не моргает. Он боится неизвестности, которой веет от нового Чонгука. — Я не настолько терпелив... Блять, как же странно говорить всё это тебе. Ни за что бы не поверил, если бы мне сказали раньше, что ты в меня... ну да. Я даже думал об уходе. Правда. Это очень больно, на самом деле. — Эй, что ты такое говоришь вообще? — силясь подняться на локтях, спрашивает Чонгук. — Ты когда-нибудь видел, чтобы я забирал больше положенного? — и Тэхен впервые самостоятельно читает в нем понимание. Ту самую, которую они несли годами и которую правильно понимал только Гук, но теперь научился и Ким. — Перестань. Прости меня за это. Я вообще не хочу разговаривать. Хочу к морю. К воде. Хочу вновь слышать голос океана. Купаться и тонуть в его нутре. — Тонуть там буду только я. — Тэ вновь улыбается своей воздушной точке, что заворожила его глаза. — Ты сам еще плохо ходишь, но мы что-нибудь придумаем.

***

Все дни пребывания в ненавистном городе меж чужих людей подходят к завершению и, кажется, можно спокойно выдохнуть, так же по-тихому выбравшись обратно на волю. Сплит выруливает с узкой дороги на Нарроуэй-стрит, проезжая здания и уличные палатки с горячими хот-догами. Тэхён медлит, блуждая внимательным взглядом по названиям магазинов и их специализациям, не спеша к трассе выхода из Бентона. — Что...? Ты куда?! Нам же на выезд из города, эй! — Хочу ещё палатку купить. Как остановимся, я дам тебе книги новые, взял у одного любезного старичка. Там Хемингуэй и, кажется, Юнг. — Чего? Что ты несешь?! — Чонгук ударяет ладонью по панели перед собой и тут же взвывает, корячась от боли. Он прикрывает глаза и пытается собраться из последних сил. — Тэхен, пожалуйста... — Нет, я не могу. — Неуверенно перебивает Ким. — Не могу, правда. Я буду спать в ней, разумеется. А ты в Сплите на твоих любимых одеялах. И да, я буду приходить мазать открытые раны, Терек сказал, что это обязательно. Назначенные тебе таблетки сзади лежат. — Ты подумай о деньгах. У нас их не так уж и много. И уже осень, Тэ. Пожалуйста. — Он тянет слова безысходно, понимая, что на этот раз Тэхен точно поступит по-своему. Тишина в салоне давит неприятным и подавленным воем от передвижения. — Скажи, я тебе противен? Тэхен молчит, уставившись в лобовое стекло. Он быстро перебирает сотни новых тем для разговоров, чтобы отвлечь себя и Чона от этой – самой ненавистной. — Отвечай мне! — Злится Чонгук, опаляя Кима серьезным взглядом, что на самом деле таит в себе кипу отчаяний. — Нет. — Тогда какого хуя ты устраиваешь весь этот цирк?! Мне нужна твоя помощь, твоя поддержка и нужно, чтобы ты был рядом. А ты трусишь как последний пиздюк и убегаешь от меня. — Голос Чонгука дрогнул, он в момент моргнул, ловя в себе необработанные, но уже вылетевшие мысли. — Ты слишком много материшься. — Подавленно говорит Тэ, не отрываясь от дороги. Он молчит, боясь сделать лишнее движение, сверлит людные улочки и белую дорожную полоску взглядом и ждет того же от Чонгука. Невыносимо терпеть его выжидающий взгляд прямо на себе. — Я боюсь тебя, Гуки. — Почти шепотом. — Что?! — Взлетает на крик Чонгук. — Тогда нахуя всё это?! Раз боишься, то сваливай. Давай, вали. Остановись, я выйду. Остановись, я сказал! — Не ведая причин своей агрессии вопит Гук, гневно просверливая взглядом дыру в Тэхене. Ким резко бьет по тормозам, и они оба едва не ударяются об панель – благо, у Тэхена руль, а у Гука руки. Последний вновь скулит от приступа боли и жмурится, прикладывая к себе ладони и потирая запястья. — Заткнись. Завали. Свой. Бесстыжий. Рот. Понял?! — Цедит Тэхен, предварительно кинув на него злобный взгляд. Он вновь заводит мотор и давит на газ сильнее прежнего. Family Of The Year – Hero Чонгук решает, что больше минуты в этом сумасшедшем торнадо из его мыслей и тэхеновых действий он не выдержит и ставит одну из любимых песен, пересекая на корню все гадости, влетающие на ходу в его голову. Иногда, пожалуй, действительно лучше пустить всё на самотек. Но Гуку это тяжело дается, ведь привычка держать все ситуации хорошенькой хваткой сказывается и сейчас, назойливо выедая весь мозг. Всё же биполярное расстройство куда приятнее заходит, если смаковать его с двух сторон и закусывать самой настоящей дурью в виде таблеток. Хемингуэй, которого подсунул Тэхен перед тем, как отправиться за покупками, говорит вот тут: никогда не отправляйтесь в путешествие с теми, кого не любите, и Чон с горечью улыбается, осознавая излишнюю силу посыла этих слов. Соглашается он и с настойчивым, но уже повеселевшим Тэхеном, что виднеется топающим свободной походкой из магазина прямо к нему. Он идет с бутылками воды и чем-то еще в большом пакете и, всё-таки, с новенькой запакованной палаткой подмышкой. Идет назад, и уже можно услышать, как он укладывает купленное где-то сзади. — Держи. — Улыбается он, открыв дверцу с водительской стороны, и протягивает ему прозрачный контейнер с салатом и бутылку воды. — О, а ты тут не скучал, как слышу. Прекрасная песня. — Так же радостно добавляет Тэ и наконец садится.

***

City and Colour – Hope for Now Сумерки – время, которое отделяет день от ночи. Именно в это время можно осознать что-то новое, задрав голову в глубину бесконечности небесных облаков. Там, где множество формулировок в своем таинстве поедают водными мокротами солнце, надежно пряча его в себе, укладывая для сна до бодрого утра; там, где после самой светлой звезды остаются насыщенные жёлто-красные блики, отравляя верховную манну своими временными играми, плавно переходя в разные формы, преображая всю суточную картину, напуская кипы сумеречных затемнений. Там порождается благость, которую принимает каждый, кто знает, что предан природным знакам. Чонгук просыпается от того, что слышит всхлипывания и треск от горения дров. Он вылезает из открытых настежь дверей, ступая по шуршащим листьям, и уже видит Тэхена, что ковыряет палочкой остальные дрова в костре, рассматривая летящие искорки. Ким всхлипывает, вытирает рукавом лицо и поворачивает голову к младшему. — Ты чего? — спрашивает Гук и, не дожидаясь ответа, мостится на пледе рядом, стараясь не соприкасаться ногами и телами с Тэ. — Я тут, ох, присоединюсь. — Он пыхтит показушно, пытаясь выбить из Тэхена хотя бы улыбку или протянутые руки, которые помогли бы сесть, но выходит рассмотреть только заплаканные глаза, освещаемые рыжим светом костра. — Ну и чего ты такая плакса, а? Объясни мне, что не так, Тэхён-и. Чонгуку хотелось бы его обнять после этих слов. Подарить то самое переполняющее его чувство, выпустить хотя бы частичку бьющихся насекомых во всем организме. Но он сдержанно укрывает его ссутулившуюся спину принесенным с собой одеялом – любимым. — Тут так хорошо. Теплее, чем в других местах. Или, может, я уже тоже еду крышей. — Сквозь очередной гортанный вдох выдавливает улыбку Тэхен и снова вытирает противно щекочущие щеки слезы. — Не расскажешь...? — В ответ Чон получает только едва заметный взмах головой и уже видит, как Тэ возвращается к наблюдениям за тлением костра. Что-то там есть, в этом мизерно малом пламени нещадных температур. Вся формула ясности в том, что там нет тщетности настоящему. Там нет чувств и отчаяния, там лишь физика, прикрытая крылатой эстетикой размашистых бликов. Она сияет в центре любых мест, потому что в ней нуждаются. Тэхен же нуждается в помощи со стороны равнодушия бытия. Впервые он всерьез задумывается о том, что на самом деле может твориться под его черепушкой. Он самостоятельно и вовсе не намеренно загнал себя в тупик, навсегда забетонировав все пути обратно. — Помнишь, хе... — улыбчиво тянет Чонгук, перебивая мысли Тэхена. — Помнишь, мы вместе как-то тоже жгли костер ночью? Малыми. Ты еще тогда упал с велика, когда мы только приехали от речки к той поляне. До сих пор воды боишься так же сильно. Ты тоже тогда плакал ведь, а я дул на твои счесанные коленки, пока голова не закружилась. Потом додумался намостить зелени на них. — Плохо помню. Странно, что ты говоришь это сейчас. К чему ты вообще? — Просто. Раньше всё было проще. Легче. — Раньше мы были детьми и многого не понимали, Чонгук. — Поднимаясь на ноги, говорит Ким. — Я пойду, уже спать хочу. — Погоди, — дергает его снизу Чон. Он старательно поднимается, придерживаясь за руки Тэхена и невольно трогая его пальцы, запястья и наконец изгибы локтей, ощупывая, будто боится, что сбежит. — Я хочу тебя обнять. — Нет. Пожалуйста. — Взвывает Тэхен, ступая босыми ногами назад, за край пледа. — Хорошо. Не плачь только, прошу. Я не трону тебя. Скажи, что я могу сделать? У тебя критические дни, Тэхен? — с грустью продолжает Гук. Гуку хочется сидеть у него на коленях. Впервые хочется просто молча приткнуться в какой-то краешек его души и сидеть. Чтобы он не приходил и лечил этими ненавистными средствами, а просто позволил обнять его по-детски и чтобы обязательно обнял сам. От восполняющегося чувства острой нехватки его становится дурно и немного тошнотно, ведь также все это "впервые" не порождает в нем отвращение. Чонгук думал об этом раньше. Конечно, он предугадывал все возможные исходы ещё дома. И именно этот он ставил самым последним в списке. Потому что противно, потому что неправильно. А сейчас мозг утихает, осознавая бесполезность своих подсунутых напоминаний и мыслей, и можно ощутить только что-то нещадно ноющее в грудной клетке. Оно выскребает всё живое, тянет своими когтями монстра по нутру, заставляя хотеть лишь забыться. Неправильно. Вот ещё немного – он сможет более-менее нормально передвигаться, и тогда намеренно напьется, чтобы выместить из себя всё тление тошнотворной кипы мыслей и чувств, что создают внутренний хаос, раздирая оставшиеся живые углы своей утробной войной. Тэхен сразу же молча наклоняется, обуваясь, и громко шмыгая носом плетётся к едва освещаемой палатке. Он лезет внутрь, застёгивая её на молнию, и остаётся наедине с собой. За пределами плотной ткани тень Чонгука всё ещё находится у костра. Киму остаётся накинуть на плечи одеяло, чтобы было не так зябко, потому что, да, Чон прав – осенью было бы комфортнее находиться в машине. Но тысячи условных всплывают острыми жалами и тычутся во всё ещё напуганное сознание Тэхёна, из-за них сложно делать вид, что всё как раньше. Во всяком случае, Ким обещает себе постараться вернуть жизнь и дружбу в прежнее русло. Он достаёт дневник с карандашом из-под вороха вещей и вертит книжицу в руках. Открывает, замирая в миллиметре от чистого листа, и не знает, как преобразовать ощущения в слова. Чонгук бы сделал это, не испытывая особых трудностей, но Тэхён силён лишь во внешнем выражении эмоций, а не в изречениях. Он всегда записывал события, выходившие слегка суховатыми, по его мнению. Что произошло такого-то числа, такого-то месяца; что сказал тот-то человек и оправдание, почему Тэхён снова опоздал на урок. «Мы с Чонгуком…». Ким поверхностный, слабый и трусливый. Он боится находиться рядом с Куки, сказать или сделать что-то не то, боится разочаровать Чона собой и без разницы, что они знакомы всю жизнь – этот страх въедается с каждым словом младшего, каждой глубокой мыслью и другим взглядом на жизнь. Иногда Тэхёну кажется, что перед ним иной человек, но в следующую секунду Чонгук превращается в себя самого, такого «своего в доску» друга, который всегда понимает и всегда рядом. Его тень поднимается и, кажется, Чон приближается к палатке – Тэ напрягается всем существом, не рассчитывая ни на какие разговоры, и облегчённо выдыхает, когда тот проходит мимо и через минуту возвращается – тушит костёр. Тэхён больше не видит Чонгука и сглатывает вязкую слюну, морщась от подкатившей по непонятным причинам тошноты. Он хмыкает и откидывает дневник в сторону, с единственным «Если» в начале строки. Тэхён – Хиросима, а Чонгук его собственная атомная бомба. И, возможно, полагает Тэ, что ту же самую аксиому мог бы продекламировать и Чон, нарекая смертельным оружием Кима. Последний прижимает ноги плотнее к груди и невидящим взглядом водит по стенкам палатки, оставив фонарик включённым. Вообще-то, он бы сейчас не отказался от света, потому что терпеть не может эту густую мглу вокруг себя, которая, казалось бы, может забраться вовнутрь и уничтожить последние крупинки терпения. Тэхён засыпает, сам того не осознавая, потому что чертовски устал от всего, и раздражение от отсутствия комфорта сроком в несколько месяцев добивает в нем все оставшиеся формулы добротного существования.