Golden Days

— Я не педик! — выше обычного возмущается Тэхён, расхаживая взад-вперёд с задумчивым видом и мельтеша перед глазами Чонгука. Тот внимательно наблюдает, не в силах сдержать победной улыбки. После долгого молчания и переваривания мыслей, во время которых Тэ упрямо мотал головой или хмурился, он вскочил на ноги и уже несколько минут не может прекратить ходить. А Чонгук? Он довольствуется растерянности старшего, который даже после того, что произошло, пытается сохранить свою «натуральность». — Не педик ведь? Тэхён буквально примыкает к лицу Чонгука, слишком неожиданно и резко, из-за чего тот подаётся назад, облокачиваясь на заведённые руки, утопая ладонями в песке. Ким смотрит с надеждой, что Чон подтвердит его слова, но тот лишь приближается, томно смотря из-под ресниц прямо в глаза напротив, и улыбается так, как будто является собственным демоном Тэ, протягивающим одну руку к его лицу и шершавыми из-за песка пальцами проводит по щеке. Тот замирает, изучая лицо Чонгука, и задерживает дыхание, боясь пошевелиться лишний раз. — Конечно нет, — шепчет Чон, пальцами ловя светлую прядку. — Ты просто влюблён в меня. Тэхён фыркает и разгибается, обидчиво смотря на Чонгука, который тут же заливается смехом и откидывается на спину, щурясь от светлого неба, которое вдруг стало совсем тёплым, как и всё вокруг, и не хватает какой-нибудь старой романтической песни из мюзикла, которая бы обозначила его настроение, как нечто лёгкое и воздушное. Тэ падает около него, вытягивая ноги. Он щёлкает пальцами и гордо заявляет, будто бы разобравшись во всём: — Я исследователь, — легко говорит он, — вовсе не педик, а исследователь. Ну, знаешь, поиск новых ощущений, эмоций, какой-то опыт. Да, точно. Исследователь. — Ладно, если тебе так легче, — улыбается Чонгук, придвигаясь ближе и поднимаясь, чтобы обнять Тэ со спины и уткнуться в шею, впитывая в себя реакцию старшего на прикосновения: на вздрагивание, мурашки и тихое бормотание о чём-то. Тэхён не отталкивает и, кажется, жмётся ещё теснее. Последние тёплые дни перед морозами, что длятся несправедливо долго, оба решают провести около озера. Золотой Техас с песками и сопками, с пучками сухой травы на их вершинах и бесконечным солнцем на голубом небе, завораживает своей дикостью. Та, что въедается под вены безумным желанием совершать что-то по канону неправильное. Тэхён впитывает в себя свет, позволяя коже золотиться лучами, потому что знает, вскоре он поблёкнет и станет по-зимнему бледным, на зависть фарфоровых кукол. Чонгук в это время ремонтирует Сплит, забравшись под него наполовину, согнув одну ногу в колене. Тэхён представляет, как брови младшего съезжаются к переносице, а взгляд жутко серьёзный, ведь приходится думать, что не так: вчера они наехали на особо крупную кочку, и фолькс стал странно постукивать при любой, даже самой мелкой встряске. Чонгук важно выразился, что потекла тормозная жидкость и у них люфт в узле, что он его сможет починить, а Ким лишь протянул долгое «a» и по-турецки сел в паре метрах от младшего. Сплит стоит неподалёку от озера, но взгляд привлекает поляна, что разлилась уже подсыхающей травой под возвышенностями. До неё нет протоптанных путей, и Тэхёну интересно, видя это место кто-нибудь другой, чувствовал ли то же, что и он сейчас? Чонгук кряхтит, вылезая из-под авто. Его рубашка помята, на лице отпечаток мазута – видимо, провёл рукой, стирая пот. В вишнёвых волосах путаются мелкие травинки. Он смотрит на сидящего Тэ, который откровенно залипает на Чонгука, крепко сжимающего ключ. Из-за напряжения и жары, вены на руках вздуваются, оплетая скульптурные руки младшего, и жутко хочется прикоснуться к нему. Тэхёну кажется, что Чонгук читает его мысли. Младший чему-то ухмыляется, кладёт ключ в ящичек с инструментами и стягивает футболку прямо на глазах старшего. Тот не двигается с места, а Чон тем временем проходит мимо, ничего не говоря, снимает по пути оставшуюся одежду, оставляя на берегу и голым входит в озеро. Тэхён судорожно втягивает воздух носом, не замечая, что не дышал всё это время. Вместо того, чтобы присоединиться, он заползает в фолькс. Тэхен прячется как подросток со своим «счастливым завтраком», забитым в очередной лист прочтенной книги. С одной стороны – вроде бы уже наплевать, а с другой – Чон-божечки-Чонгук, который выныривает из воды, и Тэ поклясться готов, что спина младшего – произведение искусства. А тот будто специально завлекает: запускает пальцы в мокрые волосы, чтобы не попадали в лицо, как если бы снимался в какой-нибудь рекламе с высоким рейтингом. Ким поджимает губы от досады и затягивает косяк в рот, отодвигаясь от окна и закрывая глаза. Он выдыхает, тянется рукой к измученной плоти в шортах и обхватывает член. Водит медленно, а перед глазами по привычному обычаю рассыпает пылинки, звёзды и салюты, мельтешащие во мраке и со вкусным допингом между фаланг свободной руки. Так приятно тепло, что невозможно прекратить. Взмокшая противная чёлка падает на лицо, когда он по случайности сползает спиной ниже. Тэхён затягивается сильнее и старательно вбивается в руку, силясь быть тише. Зачем? Он дышит хрипло, почти басит и кусает себя до крови, когда чувствует личную агонию с глазами Чона. Выстанывает его имя где-то в мыслях, проваливается вовнутрь, на крылья своего нещадного желания, что так удачно наступает. Тепло вязкое. Так безбожно желаемое и уже неважно, каким образом. — Нравится? — над ухом проносится эхо от томного голоса Чонгука. Тэхён вздрагивает и распахивает глаза. — Блять. Какого хуя?! — от испуга он резко достаёт руку и отползает к сидениям, лишь бы подальше от опасной пассии. Он вновь задыхается и морщится от такого совсем некстати пришедшего контраста чувств. В шортах почти мокро, и пятно проступает на пахе. Тэхён затягивается. — Помочь? — Отвали. Сам справлюсь, — бормочет он за сизой дымкой. — Мне показалось, или ты выстанывал моё имя, когда кончал? — откровенно издевается Чонгук. У Кима плывет перед глазами от теперь уже резко смешавшейся центрифуги острых ощущений: страх, болезненное и незавершенное возбуждение, раздражение и желание, отстукивающее оркестром биения сердца в висках. Оцепенение. Он мысленно посылает всё на свой орган и уже внаглую тянет руку в трусы, приспуская противно давящую ткань к мошонке и пошире расставляя ноги. Смотрит исподлобья приторными глазами – чудесное воздействие наркотиков на Тэ всегда радовало Чонгука. Рот раскрыт в немом стоне и кажется, будто всё действительно правильно. Тэхён мычит от истомы, сотрясается, и буквально спустя несколько быстрых движений кончает, издавая рык и выпаливая в Чонгуке дыру своим взглядом. Он весь взмок и, наконец, закончил начатое. Тэхён подрывается и в секунду оказывается возле Гука, который рассматривал его таким впервые. Нахально прокусывает его губу, отчего ликует, слыша мычание в рот, а затем хватает за пах, будто это его личная собственность. — Ох, полегче.... — шепчет Чонгук, но не успевает сообразить, когда как Тэ уже выпрыгивает из салона, словно ошпаренный, оставляя обескураженного Чонгука в одиночестве. Вечернее тепло всегда приятнее дневного, поэтому в скором времени они уже приготовили некое подобие ужина на расстеленном совсем недавно перестиранном покрывале для земли. Если слишком часто прислушиваться к природе, в которой живешь, то можно ощутить весь спектр хорошего и плохого в диких условиях. Еда, например, вовсе не напоминает излюбленную выпечку, а вода, которой они поливают друг друга из бутылок, всегда слишком быстро заканчивается. Нужно постоянно запасаться дровами и возить их с собой, а еще – самое ненавистное – ручная стирка, как это бывает только в старых фильмах. Часто им приходилось стирать чувствительную кожу до мозолей и потеть над большими простынями, деликатными тканями рубашек и даже над мизерной стиркой нижнего белья, на что уже совсем не оставалось сил. После развешивали их на подцепленной верёвке и спокойно вздыхали. Но это всё несравнимо с тем, что они обрели в противовес вышесказанному – истинность свободы, времени на обуздание которой ещё как минимум целый остаток жизни. Ветер вновь стучит своими напоминаниями о том, что осень уже бережно окутывает всю округу и совсем по-тихому, бережно и медленно принимает дары лета в свои властные рыжие оковы. С деревьев редко опадают еще зеленоватые листья, а сам ветер становится прохладнее и вовсе не ласковее день со дня. Лишь только шелест верных и полюбившихся пеканов по-прежнему дарит привычные для их ушей звуки. Птицы куда-то спешат. Солнце выжигает свои последние силы в отведенные для тепла такие же последние дни; животные прячутся, а вода не прогревается настолько глубоко и хорошо, как хотелось бы. Генератор, как верный друг для цивилизованных людей, всегда спасает своей волшебной возможностью дарить электричество, отчего появляются и черпаются многие возможности: любая еда всегда будет горячей, а тэхёновы любимые гирлянды также в любой момент можно включить и осветить затемнённый Сплит уютом. Горячий чай тоже дарит уют с личным акцентом, хоть и от сахара отвыкать было болезненно обоим. Вечером тут особенно приятно, и они радуются своему согласию взаимной идеи остаться тут на последние горячие дни. Сейчас наступает непонятная тишина, которую хочется изменить и заполнить чем-то, кроме природы. Чонгук разглядывает Тэхёна как музейный экспонат. Тягуче передает усладу через взгляд прямо в пустые глаза. Он прикасается. Тэ вздрагивает и тянется в объятия, сдаваясь. Эта стариковская подозрительность уже совсем некстати, и он просто утыкается в него, прежде окинув беглым взглядом лицо, а потом прильнув к родным плечам и случайно рассмотрев виднеющуюся вдалеке поляну. — Скучаю по Риччи, — говорит Ким, вспоминая увиденную несколько часов назад собаку, когда они заезжали в город. — Можем завести себе пса, если хочешь. Он будет нашим. Только моим и твоим. — Чонгук выдыхает, будто заключает коду. — Хочу. Щенка. Но где мы его возьмем? — Тэхён поднимает взгляд на младшего. Он так привык быть рядом, сидя лицом к лицу, слушать в паузах на молчание сердцебиение Чонгука, прислонившись ухом к грудной клетке. В такие моменты кажется, что Гук всюду и везде, загребает его тело и не остаётся ничего, как послушно обнимать в ответ, едва ли не мурлыча от ленивой нежности. — Придумаем что-нибудь. — Чонгук спускает ладонь со спины на поясницу, поглаживая, и тянется ниже. — Как ты? — Не надо. Больно. — Тэхён встаёт и начинает собирать разбросанную одежду, натягивая на себя. — Хорошо. — Чон тоже поднимается, и вскоре они складывают одеяло. — Ты прости, ладно? Мне жаль, что я был грубым с тобой после того... Правда. Я хочу всё наладить. Хочу, чтобы всё было хорошо. — Давай потом? — Тэхён шмыгает носом. Стоящий напротив Чонгук резко подходит и целует в висок, будто бы так и надо. Сегодня тот самый редкий день, который не подготовил ничего особенного за границами психологических существ парней. Сон после таких физически утомляющих суток всё равно кажется усладой, поэтому, уже спустя полчаса элементарных сборов, они улеглись в непривычную совместную позу и уснули.

***

Еще вчера они заехали в маленький населённый пункт и, на правах иностранцев, заделались игривыми азиатами, ссылающимися на шутки. Чонгук прикупил двухместный водный матрас и, выгодно затаив выбранное дополнение, стащил удобный насос. Тэхён же пополнил запасы еды. Ким умело скручивает косяк и протягивает Гуку, который уже заканчивает с первым опытом с матрасом. Они раздеваются всё-таки догола только после самых сильных ментальных изречений от Чонгука. Отныне всё должно течь правильным путём, и если бы не тэхёново смущение, то всё было бы ещё легче. Гука ломает и накрывает, когда он сидя рассматривает лежащего на животе расслабленного Кима. Тот спустил руку в воду и тихо плещется, потягивая добротную траву. Кожа нагая, не прикрытая. Позвонки будто девчачьи, а бедра несколько странной и совсем истощенной формы. Голые упругие ягодицы, аккуратные ляжки и крепкие икры. — Может, ляжешь уже? Мне не по себе. Не рассматривай. — Тэхен протягивает ему косяк. Чон забирает, но ложиться не спешит. Он легко проводит по его лопатке подушечкой указательного. Старший ёжится. Солнечное тепло. Руки, порождающие рои мурашек по коже. Мнимое давление и настоящая выдержанная отдача. Гук целует его в плечо, демонстративно топя несчастную самокрутку в воде перед носом Тэхёна. Гладит расслабленную половинку и прислушивается к дыханию. — Ляг рядом. Пожалуйста. — Несдержанность Кима не знает мер и когда он хватает за руку улегшегося в ту же позу Чонгука. Улыбаясь, Тэхён оглаживает его большой палец слегка сморщившейся кожей, а затем ловит замок из их рук и тут же топит его под водой. — Любая трусость порождается в недоверии. Давай мы будем доверять друг другу по-новому? — Чонгук положил голову на надплечье второй руки и рассматривает их узел, что всё ещё утаен под водой. Озеро большое, оно поблескивает теплом настырного солнца. Вода удобной температуры, а редкие взмахи ветров приходятся по нраву, даже когда громкие и такие же редкие деревья шелестят летящими листьями, будто бы противясь сезону. Они купались слишком много. Глаза красные, а губы дрожащие. Тэхён выныривает в который раз и смеясь топит Чонгука в шутку. Тот выплывает, выбравшись из цепких конечностей и зажимает его, блокируя все пути держаться на плаву. Они тонут по прихоти Гука, и это уже совсем не смешно. Вынырнув, Чонгук посмеялся, а Тэхён выскочил из воды как ошпаренный, тут же закутавшись в полотенце. Они долго валялись в образе ленивых людей, ели и разговаривали. Тэхён читал Гуку Канта, тот слушал не текст, а сбитое дыхание и частые ошибки поломанным голосом. Вечер подкрался незаметно, за ним и ночь. Прикупленная трава идёт как никогда кстати. — Зачем ставить штампы? Почему я просто не могу делать то, что хочу и что хочет моё тело? Почему всё должно быть или белым, или черным? Почему ты так усложняешь? — Чонгук смотрит виновато, будто нашел себя одиноким и никчемным прямо внутри Тэхёна. Вдалеке слышно ночные разговоры природы, что в паузах меж их человеческих слов совсем властно шепчутся с ветром. — Тэхён. — Чонгук берет его за руку, тот не одергивает. — Перестань думать. Не оценивай. Не размышляй об этом. Просто делай то, что тебе хочется, не подавляй. Первый шаг к счастью всегда самый сложный. Ким вздыхает болезненно. Закусывает губу. Целует всё так же неразличимо в висок и выдыхает итог: — Я сейчас пойду к машине, хорошенько затянусь лечебным косяком, а потом лягу спать, оставив место для тебя рядом. Чонгук следит за удаляющимся тонким силуэтом Тэхёна, смотрит в одну точку какое-то время и принимает приглашение. Поднимается с земли, отряхиваясь, и заползает в Сплит следом за старшим. Fossil Collective – Half Light Внутри тихо играет музыка, а Тэхён лежит лицом к стене с раскрытыми глазами, закусив щеку и предвкушая что-то, что бесповоротно изменит его жизнь уже во второй раз. Первой ступенью был побег, и Тэхёну интересно, а чувствовал бы он то же самое, если бы они остались дома и мечта оставить родные места висела бы в воздухе, пока не расплылась невидимым облаком? Он ощущает Чонгука спиной, покрываясь мурашками. Ладонь ложится на плечо, заставляя Тэхёна повернуться и увидеть младшего, в глазах которого отражаются включенные огоньки, развешанные под потолком. Ким поднимается на колени и они оказываются почти на одном уровне, потому что... — Кажется, ты стал выше, — шепчет Тэхён, лишь бы хоть как-то отвлечься. — Разве плохо оставаться собой рядом со мной в это прекрасное время суток? — вопрошает Гук, пропуская слова Кима и боязно целует в шею, обдавая горячими клубами. Тэхен сглатывает и кивает. — Закрой глаза. — Ким повинуется, шумно выдыхая. — Давай... Мгх... Гуки, стой... — Старший уже откровенно хнычет. — Давай выпьем сначала? Я боюсь... — Выговаривает слова тихо, искренне, будто боится ранить сказанным. — Я хочу сделать тебе приятно, понимаешь? — Чонгук не отступает, продолжая оставлять на шее влажные полосочки от своих губ, а руками шарит по его телу, медленно оттягивая резинку своих любимых штанов на Тэхёне. — Приятно... И всё вдруг застывает усмиренным пламенем. От чего-то становится тепло и действительно приятно, хочется продолжить, проложить себя, чтобы отдать, подарить впервые. Разделить первую отметку порока на двоих, так постыдно, в кромешной тишине разума и разогретых эмоциях. Так по-родственному уютно, потому что Ким, наконец, осознает, что всё правильно, всё так, как должно быть. Он тонет в подошедшей эмоции, давая Гуку зацеловывать свой живот и блуждать по своему телу; тот шепчет в сотый раз о том, что «всё хорошо», и Тэхён бы поверил, но почему-то сердце вырывается, рьяно вколачиваясь в грудную клетку изнутри, а мучительные минуты ожидания тупой боли отдаются писком в ушах. Чонгук опускает Тэхёна на лопатки, стягивая ненужные вещи, оставляя мяться где-то под ними. Нависает, становясь для Кима единственной существующей вселенной сейчас, в глазах которой невообразимое спокойствие. Оно бы должно передаться в ответ, но старшего потряхивает, несмотря на покорность во взгляде. Ладони, скользящие по оголенным бедрам Тэхёна тёплые и сухие. Музыка прекратила своё векование на стыке закончившегося CD, погружая Сплит в неподвластную тишину. Слышны лишь судорожные вздохи, чмоки мокрых губ о кожу и то, как трутся тела друг о друга. У Тэхена закладывает уши. Он мелко дрожит, лёжа спиной на мягких матрасах, подставляясь поглаживаниям Чонгука, отвечает на поцелуи и ласки младшего, выгибается в спине, когда тот находит эрогенные зоны. Цепляется пальцами за выпирающие лопатки Чонгука, будто те являются чем-то вроде спасительного круга, царапает кожу короткими ноготками. Ресницы трепещут. Свет огоньков расходится жёлтыми лучами, и Тэ закатывает глаза, выдыхая слишком громко куда-то во влажный висок Чонгука. Тот, кажется, что-то говорит, нашептывает заклинания для успокоения и что нужно немного потерпеть. Тэхен слушается и поддается вперед, пропуская Чонгука, отдаваясь без остатка. Ведь в этом смысл. Им страшно обоим, им хорошо, и эта осмысленность принадлежности друг другу кружит голову, заставляет двигаться навстречу, лишь бы прочувствовать весь спектр эмоций, выхватываемый совместными вздохами-выдохами. Тэхён посасывает плечо, вонзаясь зубами в мягкую плоть, когда Чонгук делает резкое движение, и стонет от ощущений. Ему нравится. Начинает нравиться процесс – сносит крышу, лишает рассудка, выводит за границы подсознания и дарит нечто совсем новое и неизведанное их телам и душам. Сердца бьются в унисон, салон наполняют пошлые звуки причмокивания и шлепков плоти о плоть. Ким выстанывает и ловит ртом необходимый воздух, давясь им. Чонгук смотрит сверху вниз. Он нависает, прекращая движения, когда Тэхен на грани исступления. Младший тяжело дышит, капельки пота скатываются по гибкой шее, по выпирающим венам. Его щёки обдало румянцем, губы блестят от слюны, а глаза – Тэхён готов тонуть в них. Чонгук будто предстаёт в совсем другом образе, о котором Ким догадывался, но никогда не видел настолько отчётливо. Тот живой, открытый и бесконечно прекрасный. Тэхён тянется дрожащими пальцами к скуле младшего, как если бы хотел проверить, а не видение ли он. Мажет полосу, переходя по влажной шее к ключицам и вниз, хватаясь за плечи. Тянется вперед, воруя долгожданный поцелуй, едва заметно ухмыляясь и, переворачивая младшего на спину, оказывается сверху. Тэхен чуть жмурится с непривычки и не думает, что завтра может быть плохо. Он упирается руками в грудь Чонгука и начинает двигаться, пробовать. А Чонгук заворожен. Тэхен невероятно красив в этот момент. Слипшиеся от пота белые волосы подсвечивают огоньки, делая из Тэ эфирное существо, и, чтобы его не упустить, Чонгук хватается за бедра старшего крепче, скользя по позвонкам и, поднимаясь на лопатках, притягивает Кима к себе. Целует в уголок губ, подбородок, щёки и линии скул – боится пропустить хотя бы миллиметр. Чонгуку будто бы мало такого Тэхёна – нужно больше, хочется прижимать теснее, хочется, чтобы Ким каждой клеточкой принадлежал лишь ему, и самому отдаваться не меньше. Тэхён примыкает ближе к Чонгуку, чувствуя руку того меж их животами, и дрожит от слишком острых, смешанных ощущений. Оба хватают ртом кислород, но получается рвано и бессмысленно. Чонгук поддаётся бёдрами вперёд, а Тэ выпускает последний осипший стон, и они рассыпаются в песчинки, растворяются друг в друге и дрожат, выцеловывая покусанные губы и оставляя последние метки на коже. Сосуществование впервые так близко греет. Горячо и невозможно близко только с ним. Чонгук аккуратно выходит, целуя обессиленного Тэхёна, и дрожащей рукой накрывает себя и его одеялом. Ким разворачивается на бок, позволяя обнять себя со спины, будто утонув в чонгуковых руках. Тот нежно касается губами шейных позвонков, улыбается и шепчет что-то очень важное. Тэхён знает эти слова, он мысленно произносит их несколько раз, потому что горло начинает саднить и сил совсем никаких не осталось для говорения. Он просто надеется, что и в этот раз Чонгук поймёт, а тот действительно понимает, когда тэхёновы пальцы рыщут в поисках его руки и вскоре сцепляют в привычный и родной замок. Чонгук бесконечно счастлив. Он улыбается, как ребёнок, вдыхает запах Тэхёна, впитывает в себя его всего, телом припадает к телу, грудной клеткой липнет к спине, и, наконец, признаёт, что это начало лучших моментов в его, в их жизнях. Когда измученный Тэхён засыпает крепко, Чонгук не может сдержать свой напор эмоций и тихо вылезает из Сплита, оставляя того открытым для привычных ночных раздумий. Сегодня небо спрятало свои звезды, а взамен подарило совсем размытую, но округлую Луну. Та дружно принимает Гука, когда он укладывается на самом берегу прямо на тонкое полотенце, потому что ничего другого не нашел. Благость. Отчетливое чувство правильности долгожданного свершения пронзает его ладони и плечи, он едва ощутимо обнимает себя. Отныне будет действительно по-другому. Возможно, «капризная княжна» угаснет в любимом существе и начнет просыпаться прежнее – глупое, смешное до коликов в животе и родное. Чонгук улыбается, мысленно провозглашая себя Луне храбрым счастливцем. Ведь иначе невозможно, и Гук в этом убеждён. Когда рассвет наступил, Чонгук вернулся в Сплит, обвив собою Тэхёна, который почему-то был с холодной испариной на лбу. Сон без ограничений – вот, что все поистине недооценивают – с такими мыслями засыпал он, дыша размеренными выдохами близкого лица. Когда Чон проснулся, Ким всё еще спал. Младший успел сделать все планы на день, даже раздобыв время на заброшенного Фейербаха и на недостающую медитацию в паре с йогой. Тэхён до сих пор спит, и Чонгука начинает поджидать неприятный осадок волнения где-то под ребрами. После того, как он разбудил старшего, тот промямлил больным голосом, что он в порядке, попросив дать теплое одеяло. Сейчас слишком больно. Опять это самое слишком преследует их. Из крайности в крайность, никогда не будет чего-то напоминающего отметку «более-менее». Тэхён лежит на боку и прижимает ноги к груди, обхватывая их руками. Холод давит не так сильно, как боль, наверное, от разрывов, как ему думается. Каждое движение сказывается отдающимся током и невольно выбивает из Кима слезы. Всё хорошо, вот только теперь и плохо. Чонгук отворяет дверцы Сплита и залезает под одеяло к дрожащему Тэ, предварительно скинув обувь и раздевшись до белья. Тепло родного тела моментально согревает, и Чонгук ещё сильнее прижимается к спине старшего, надеясь, что тот решится повернуться к нему. Он выдыхает маленькую тучу влажного и горячего воздуха прямо в шею Тэхену, отчего тот сотрясается ещё сильнее. — Ты в порядке? Можно я посмотрю на тебя? — он подпирает свою голову рукой и, удобно наклонившись, целует предплечье старшего. — Гуки, лучше иди собери вещи, нам скоро уже выезжать, наверное, а мы еще не собрались. — Он не поворачивается, боится чего-то, сам не осознавая чего. — Ляг на спину, пожалуйста. Я помогу тебе, я знаю, что делать. — Чонгук поднимается и садится скраю, ожидая действий от Тэ. Ким разворачивается, шипя сквозь зубы, и тут же вновь натягивает по горло сползшее одеяло. Он вытирает запястьем глаза, смотря в потолок расслабленно, а потом укладывает руки по швам, блокируя все дальнейшие действия для сидящего в ногах Чонгука. — Ну пожалуйста. Я хочу увидеть тебя, Тэхёни. — Гук крадется сверху и горячо целует Кима в губы. Последний сводит руки вокруг его шеи и уже забвенно впивается в согревающую влажность рта. Младший отстраняется, быстро сползает в сторону и стягивает одеяло за собой, оставляя Техёна в одних трусах. — Мне холодно, верни. Чон подсаживается ближе и принимается целовать сведенные колени старшего, что недовольно мычит то ли от холода, то ли от досады. — Ну Чонгук! Я не хочу. Прошу, только не сейчас, у меня всё болит. Чонгук разводит его сжатые ноги и отвечает: — Я не трону тебя, я просто хочу помочь. У меня есть тот крем, ты же помнишь. Он должен помочь убрать сухость, и у тебя будет хотя бы скольжение при движении. Доверься мне. Тэхён уплывает в своё море стыда, пытаясь упрятаться за ладонями на лице. Чонгук поднимает его ноги, и, придерживая за икры, стягивает боксеры, после откидывая в сторону. Он вновь слегка отстраняется и разводит ноги Тэ. Последний громко дышит от настигающей боли, и следит за движениями младшего, который теперь уже подсовывает часть одеяла ему под поясницу. У Тэхёна пылает абсолютно всё между ног, и Чонгук уже совсем боязно касается горячей мошонки. Раскрасневшаяся дырочка сокращается, и такой вид у младшего вызывает ещё большее сожаление о произошедшем. Он тянется за кремом, который принёс прежде, и выдавливает щедро на две фаланги. Растирает пальцами другой руки, чтобы согреть, и, слегка оттягивая одну упругую половинку, легко проводит по напряжённым мышцам, оглаживая по всему кругу. Он вводит средний палец на сантиметр, другой рукой поглаживая член старшего, чтобы хоть как-то отвлечь. Смазывает сжимающиеся стенки и медленно выскользает. Вновь добавляет крема и вымазывает уже по всему паху, чтобы успокоить раздраженную кожу и поврежденные мышцы. Проходится ладонями по выпирающим лобковым костям и переходит на лобок, предварительно выуживая ещё крема на две фаланги. Оглаживает по всему периметру, а другой рукой прикасается к пенису. Он вновь спускается ниже и по новому кругу оглаживает горячее колечко мышц. Тэхен заходится шипением, он прикусывает ребро ладони, из последних сил пытается не отскочить и не взвыть в голос. Никогда он такой боли не знал, и, кажется, с большим чудом переживет, если вообще выживет ещё, после такого приступа стыда, накрывающего ощущение растекающегося колкого стекла где-то внизу живота и до самого копчика изнутри. — Тише... Тише, пожалуйста. Всё хорошо, слышишь? — Чонгук вновь вводит палец, всего на сантиметр и лишь для того, чтобы добавить обильной влажности. Он переставляет другую ладонь на ляжку старшего и поглаживает дрожащую от холода ногу. Гук аккуратно выходит и совсем легко нажимает на горячее колечко, заставляя Тэхена болезненно простонать. Он добавляет крема и снова касается чувствительной горячей кожи вокруг входа, обдавая едва согретой густой смесью, что обвивает старшего успокоением и усмиряет от боли на ближайшие минуты. Чонгук не растирает, а принимается пополнять ладони новой порцией, теперь уже размазывая по лобку, оглаживая пенис плотным обхватом; пальцами другой руки спускается к мошонке, затем переходит к лобковым костям по сторонам и поглаживает внутренние стороны ляжек. — Если я выживу после этого убийственно стыдного процесса, то я непременно зацелую тебя всего, потому что мне сейчас действительно легче. — Хрипит Тэ и утыкается в свои ладони, едва дыша сквозь плотно сжатые пальцы. — Спасибо тебе. Чонгук проливает малую лужицу чуть ниже пупка старшего и подплывает ладонями к животу, начиная растирать нежирную смазку. Бережно массажирует бока, проходится по верхам очертания ребер и возвращается к впалому животу. Ким дышит спокойно, размеренно, словно уже пережил смертельно страшное. Он покрывает лоб ладонью и, закрыв глаза, вздыхает. Младший поднимается и, бережно, чтобы лишний раз не растормошить, медленно вытягивает одеяло из-под Тэхена, в следующее мгновение расправляя его и накрывая старшего. Если прислушаться, то можно услышать лишь едва ощутимое сопение в унисон и где-то неподалеку размеренное дыхание – отличное от человеческого – сон нежности.