Golden Days

Flashback

Чонгук упирается затылком о дерево и берёт у Тэхёна пластиковый стаканчик украденного виски. У старшего отлично выходит незаметно брать то, что ему не принадлежит. Он даже не проникается чувством вины, улыбается на кассе и оплачивает пачку самой дешёвой жвачки, покидая магазин невероятно счастливым. Гук умеет так же, но с менее довольным лицом. Их детское убежище стало местом для подростковых шалостей. Тэхён щёлкает зажигалкой и впервые пробует сигареты, а Чон отказывается. Ким кашляет, густо краснеет и совершенно не умеет затягиваться – тушит о кору и откидывает в сторону, примыкая губами к горлышку колы. — Чёрт, ну и дрянь, — ворчит Тэхён. Он вытягивает ноги и прикрывает глаза. Вечереет. Небо затянулось густой синевой, а звёзды мелкими блестящими точками рассыпались по всему видимому пространству. Мерцают колючими безжизненными островками, подмигивают землянам и другим планетам, пленяют каждую ночь романтиков и вдохновляют мечтать о чём-то вечном. Чонгук смотрит на эту раскинутую перед ними вселенную, тянется руками и проваливается в опьянённую реальность. Рядом пыхтит Тэхён, который всё никак не может усесться, теперь подложив одну ногу под бедро, согнув колено. — Наверняка они думают, что ты станешь влиятельным бизнесменом, — вдруг говорит Ким и прыскает в стаканчик. — Только представь: строгий костюм, весь из себя такой важный и пафосный Чон Чонгук, который занимает высокую должность в компании. — Бред, — фыркает Гук. — Я ни за что таким не стану. — Я мог бы стать актёром, — продолжает Тэ. — У меня симпатичное личико. Через секунду оба смеются и разливают ещё виски. Голова начинает приятно кружиться, а тело лениво прибивается к земле. Чонгук громко дышит, втягивает в себя всю свежесть ночи, впитывает мельчайшие запахи деревьев и почвы, мелких цветков, травы. Смесь пробивается в лёгкие, окутывает лёгким дурманом. Он поднимает голову и замечает плавающую под кроной звёздочку, чуть пихает в бок Тэ и жестом указывает посмотреть. Старший завороженно наблюдает за потерявшимся насекомым. Светляк петляет от листка к листку, осаживается на тонкой веточке и светит оттуда зеленоватым тельцем. — Не хочу быть бизнесменом, — бормочет Гук. — Не хочу быть важным и пафосным Чон Чонгуком, который не имеет возможности смотреть вот так на светляков и пить виски из стаканчика. — Не хочу быть актёром, — тихо говорит Тэхён. Он подтягивает колени к груди и больше не смотрит наверх. Сжимает белеющий в темноте пластик и жуёт внутреннюю сторону щеки, ощущая, как щиплется спирт на ранке. В воздухе витает та самая неопределённость и страх грядущего события. Сомнения и пограничная уверенность в правильности единого выбора. Они не школьники, теперь ответственность должна бы повиснуть тоновым грузом на плечи, расплющить о бетон мокрым пятном, и, если бы не многолетняя тайна, воплощённая в нить события, они уже уверены, что сейчас сошли бы с ума от безысходности. Даже выпивка не помогает избавиться от этого ощущения. — Я хочу проветриться, — заявляет Ким и поднимается на непослушных ногах. Чонгук не возражает. My Chemical Romance – Na Na Nа Гук усаживается за руль, потому что менее пьян, чем не знающий меры старший. Тот во всём перебарщивает, отчего иногда появляются проблемы, но каким-то образом Тэхёну удаётся быть тем самым «славным малым», которому все верят. Ему просто нужно улыбнуться и сказать, что это не он разбил окно у завучей, а какой-нибудь Робби Зингер из третьего класса, и потом родителей Зингера вызывают к директору, а Ким выходит сухим из воды. Он просто очаровательный и умеет этим пользоваться, а Чонгук не может держать кулаки и своё мнение при себе. Педаль газа до упора, музыка на всю громкость, и в открытые окна врывается прохладный ночной воздух. Тэхён отстёгивает ремень безопасности и высовывается наружу. Он прикрывает глаза, ловя потоки ветра, а потом начинает кричать в пустую округу во всё горло, в то время как Чонгук гогочет и подхватывает. Машина несётся вперёд, дорога гладкая и возможность взлететь не кажется чем-то абсурдным. Ким вопит ещё раз, но его голос обрывается воем сирен. Чонгук выругивается. Он поджимает губы, а Тэ возвращается на место и тихо кашляет. Приходится притормозить и выключить музыку. Патрульный подходит к окошку и, кажется, без проблем не обойтись.

***

Flashforward

Ben Howard – Promise Каково это – не прикасаться к его плечам и ключицам? Каково – не слышать размеренного посапывания в жалких миллиметрах от своего лица? За миллисекунды их «вечное лето» рассыпается кадрами воспоминаний, пропитанных свободой и запахами друг друга, вот так просто, потому что доверились и остались у совершенно незнакомого человека. Чонгук чувствует себя мышью, забитой в угол, а Тэхён рядом смотрит пристальней и сжимает руку крепче. Так, словно готовится в любую минуту сбежать. Но некуда. Обстановка натянута, в ушах шум от раздражения, а Дуглас – будто не переживал всего этого только что. — Я не собираюсь звонить копам. Совсем, — сказал он тогда поникшим голосом и отчего-то встал из-за стола, семеня в гостиную. Чонгук и Тэхён – за ним. — Простите, мы... Нам, правда, лучше уехать, — тихо проговорил Чон. Он стоит рядом с Кимом, и продолжает крепко сжимать его руку. А у того почти все мирские тени перед глазами смылись. Обратно не затянешь. Страх выбивает нервы, меняет любые отношения. Дуглас мельком замечает фаланговый замок и то, как загнанно смотрят подростки. Он опускается на диван и кладёт руки по обе стороны от себя. — Марс, — голос Оберга прорезает тишину. — Я нашёл его два года назад в октябре. Кто-то выбросил, как ненужную вещь, и он наверняка бы замёрз. Когда вы появились на пороге моего дома, то я вспомнил об этом случае. — Вы нас с собакой сравнили? — нервно вопрошает Тэхён. — Нет. С теми, кому нужна помощь, — заверяет Дуглас. — Нам не нужна, — вступается Чонгук. Он излучает напряжённое спокойствие, в то время как у Кима каждая эмоция на лице вырисована. — Мы сделаем машину и уедем. — Твой… брат болен ещё. Что вы собираетесь делать? Зима – долгое время года. Думаете, сможете выжить? Поломка фургона в безлюдном месте и всё – считайте, вы погибли, — он замолкает и постукивает пальцем по обивке дивана. — Какой вам прок от того, что вы собираете себе прочих потеряшек? — наконец спрашивает Тэхён. Дуг недолго думает и поворачивается к нему: — Ну, старики напрочь лишены логики, но ненавидят одиночество, — он тихо хмыкает. — А вы вполне могли бы оказаться моими внуками, имей я детей. — Нам пора собирать вещи, — бесчувственно заявляет Чон и дёргает Тэ за руку, уводя в коридор с лестницей наверх. Ким впервые бросает взгляд с долей укора или... презрения? – на Чонгука. Вырывается из цепкой хватки и смотрит раздражённо: — какого чёрта?! — Ты не видишь? Ему одиноко! — шёпотом заявляет Тэ, и, немного погодя, опуская плечи, признаёт: — Он прав, мы не выживем. Чонгук опускает руки и замирает. Глядит на Кима, немного сжатого и неуверенного. Младший смотрит болезненно, таким он был только когда не мог ничего сделать с горящим пламенем в своей груди – когда Тэхён не принимал его. Воспоминания проносятся прозрачными пылинками, плёнка затягивает под веки. Гук резко вжимает старшего в стену, а затем больно давит лбом в его лоб, высматривая в зрачках хоть что-то, что успокоит. Он нервно дышит, заставляет себя быть сконцентрированным и размеренным, а затем шевелит желваками и кивает: «Ладно». Тэхён мельком улыбается и тут же ретируется в сторону гостиной, оставляя Чонгука одного. Он присаживается около Дугласа, поджимает губы и осторожно берёт морщинистую кисть в свою. Ему, на самом деле, очень неловко, но глаза старика – возможно, Тэ не умеет читать людей открытой книгой, как это делает Чонгук, но он уверен, что ему можно верить. Гук стоит в дверном проёме, скрестив руки на груди, и неодобрительно наблюдает за слишком доверчивым старшим. — Мы чай так и не выпили, — заявляет Тэхён, заметив мрачного Чонгука. Он деланно кашляет и шмыгает забитым носом, стараясь снять напряжение. Гуку не верится, что кто-то может быть бескорыстным. Он кратко отвечает на любой поставленный Дугласом вопрос. Ходит напряжённым и даже почти не переговаривается с Тэхёном. Как бы старший не пытался сгладить положение – ничего не выходит. Ким готовит со стариком, заставляя помочь и Чонгука, разговаривает обо всём подряд. Он чихает, пьёт лекарства и кутается в свитер под вечер, когда температура снова поднимается. Гук изводится мыслью, что не может сесть рядом и обнять, подтянуть к себе, принять и передать физическое тепло, отсутствие которого пеняет на Дугласа – тот постоянно рядом. Чон скрипит зубами и чувствует неприязнь ещё сильнее. Когда приходит время ужина, они садятся за тем же круглым столом и стучат приборами о фарфоровые тарелки. — И всё же, почему вы решили сбежать? — любопытствует Дуглас, глядя на Гука. Тот водит ложкой в чашке овощного супа. — Это было что-то вроде… — Ким начинает, но не может собрать мысль, поглядывает на Чонгука, а тот вздыхает. — Мы решили, что если не сделаем этого, то потонем там, — он пожимает плечами и видит, как Тэ благодарно кивает. — А что насчёт возвращения? — вопрос, болезненный для обоих, потому что, кажется, объяснить его невозможно. — Мы считали так тогда – и уже поняли, что так и есть – дорога отвечает на многие вопросы, — уклончиво говорит Тэхён, потянувшись за куском хлеба. — Жить в одном месте, где уже все за тебя всё решили – слишком легко, — абстрактно начинает Чонгук. — Знаете, по прямой не всегда выходит чётко. Вся человеческая жизнь – для чего? Каждый хочет понять нечто, что надо искать совсем в неожиданных местах. А сорваться с места, вот так, прямо в тартарары, по наклонной, стремительно в бездну – это как мимолётное дуновение, прежде чем ты прыгнешь в воду. Чистое, лёгкое, оно обдает кожу ласково необходимым кислородом... Тот самый момент, который и является смыслом, — Чон, задумавшись, уставляется в воздушную точку перед собой. Дуглас смотрит на вдруг ставшего сговорчивым подростка, что пытается донести свою мысль. — Или объятия действительно любимого человека, — вдохновлённо продолжает Тэхён. — Если это мать, которая правильно воспитала ребёнка, любимая мать, что дала даже больше, чем нужно и сама хотела – эти секунды. Они мимолетны и тем самым ещё бесценнее. — Все моменты скапливаются в памяти. Мысль примитивна, но я хочу опровергнуть данное обесценивание важного факта: наша память – уникальное хранилище. То, ради чего человек есть человек. — Гук уже отложил свою ложку, забыв о еде. Тэхён заинтересованно поворачивается к младшему, а Дуглас, дожёвывая хлеб, внимает суждениям парня. — Бывало ведь, идёшь по улице куда-то, вроде бы не думая, но когда накатывает, то ты уже задаешься вопросом – откуда во мне всё это? Всё настолько неуправляемо, что иной раз и не остается выбора, кроме как поверить в нашего Бога. Хотя, несомненно, духовный мир сам по себе существует. Без этого никак. — Память – единственное место, где мы можем возродиться заново, — соглашается Дуглас. — Почувствовать себя молодыми, пережить чудесные мгновения на ментальном уровне или воскресить тех, кого давно не стало… — он прерывается, всего на мгновение. — Редко в наше время встретишь молодых людей, которые сознают подобные вещи настолько глубоко. Чонгук мельком улыбается и утыкается носом в свою порцию, а Тэхён гордится младшим, довольно смотря на Оберга, в чьих глазах они явно возвысились. После ужина Дуг уходит в ванную комнату. Тэхён сидит перед телевизором и слишком усердно жуёт зефир, смотря мультфильмы. Чонгук рядом, наблюдает за старшим, превратившимся в ребёнка, а тот, почувствовав на себе взгляд, поворачивается, вопросительно вскидывая бровями: — Почему ты такой бука? — Почему ты такой доверчивый? — парирует тот. Ким на секунду прислушивается к звукам наверху, и, убедившись, что Дуглас выйдет не скоро, подлезает к Чонгуку и трётся макушкой о плечо младшего. Чонгук отодвигается, а он ухмыляется и уже тянется к лицу, одну руку кладя в опасной близости от ширинки Чона, незамысловато поглаживая. — Чонгуки, я свихнусь, если ты меня игнорировать будешь, — выдыхает он, заставляя передёрнуться. — Перестань, Дуглас может выйти в любой момент, — бормочет Гук, силясь оттолкнуть от себя прилипчивого Тэхёна. Перехватывает скользящее выше запястье и сжимает. — Сам захотел здесь остаться, вот и терпи теперь. — Глыба! — обиженно фыркает Ким и усаживается на своё место, запихивая в рот зефир. Как только ванная освобождается, Тэхён вспрыгивает и опережает младшего. Место Чонгука – снова диван. Выругавшись в сердцах, он расстелил себе сам и стал ждать, пока Ким закончит, и, как только послышался хлопок двери, он ушёл купаться. Душ – то, чего не хватало больше всего. В который раз Гук убеждается в своей маленькой слабости стоять под тёплыми струями, а не изощряться в попытках умываться под струёй из бутылки. Отключив кран, он вылезает из ванны и вытирается махровым полотенцем. Смотрит на себя в зеркале и думает, сколько ещё протянет спать на диване. Если каждый день будет похож на предыдущие, то он завоет от одиночества. Надев штаны и футболку, он старается особо не шуметь, выползая из ванной, но тут же оказывается захваченным рукой Тэхёна. В доме тихо и темно, а тот во мраке призывает замолчать и тянет в соседнюю комнату – спальню. Закрывает дверь и облегчённо выдыхает. За окном непривычно спокойно. Гроза смолкла ещё прошлой ночью и повисла в воздухе остатками промозглого холода. Наконец показалась долгожданная Луна, изредка прикрываемая жидкими облачками. Она источает свет прямо на половину лица Тэхёна, другую оставляя в тенях. Ким медленно ступает к кровати и призывает Чонгука идти за собой, а тот даже не может противиться – слишком гипнотизирующие глаза старшего не сводятся ни на миг, не даёт вынырнуть из своего омута, в котором Гук давно погряз. Он забывает любые дневные недомолвки и даже то, что они находятся в чужом доме. Всё это становится задним фоном рисковой затеи Тэхёна, который обходит его стороной, расположившись слишком близко. — Я скучаю, — в миллиметре от губ выдыхает Ким. Он запускает пальцы в волосы, перебирая влажные прядки. — Тэхён, Дуглас… — мямлит Гук, но старший прерывает, расположив ладонь в углублении шеи. — Тебе ведь нравится, когда я так делаю? — хрипит Тэхён, медленно опуская руку по груди Чонгука, к его животу и дальше, к резинке штанов. Чон судорожно выдыхает и сглатывает вязкую слюну. Привычный улыбчивый и, то ли глупый, то ли слишком хитрый Тэ, который раздражает некоторыми своими поступками, вдруг куда-то испарился, оставляя на месте существо абсолютной противоположности. Он наблюдает за любой реакцией Гука, когда через ткань поглаживает внутреннюю сторону бедра, поднимаясь выше и ощупывая пах младшего. Чонгук со свистом выдыхает через нос, и замечает промелькнувшую удовлетворенную улыбку Тэхёна. Смирившись, Чон заводит руку за спину Кима и пальцами пробегается по чувствительной пояснице старшего, ощущая, как тот реагирует – недостаток ласки сказывается током на любом участке кожи, и с каждым движением Тэ, дышать становится почти невозможно. Как и стоять. Ким стаскивает с Чонгука футболку и ненавязчиво толкает на постель; тот собирается избавиться от тэхеновых шорт, но старший отрывается, кажется, улыбается, и отрицательно качает головой. Он просит лечь удобнее, Гук слушается, опираясь спиной на изголовье постели. Тэхён пристраивается сбоку и выцеловывает тело, одновременно припуская штаны младшего, освобождая напряжённую плоть. Тут же обхватывает липкой ладонью, вздрагивая от нахлынувшего волнения и впитывая недостающее всё это время чувство единения. Он ставит мокрые отметины для себя, рисует сказочные абрисы. Соски. Проступающие ломкой тонкостью рёбра, тёплый живот. Гладит над лобком, нарочито дразня, а после принимается растирать бока лёгкими прикосновениями. Он внимает таким принужденным быть тихими вздохам. Чон дышит редко, вываливает задержанный воздух и вновь затягивается. У младшего мутнеет перед глазами, кажется, будто он летит с космической скоростью в бездну, когда Тэ с таким упоением и предвкушением дует на головку. Ким целует тазовые косточки, а после размазывает капельку смазки по всей длине. Он облизывает ладонь, смачивает, вслушиваясь в изданный совсем тихий стон – больше похожий на гортанное мычание. Чонгук взмок ещё сильнее, он плохо видит, но полностью чувствует, как полыхает кожа от всего тепла, что дарит старший. Депривация накрывает нещадной волной нагрева. Горячая благость – вот так наблюдать, как он с желанием вбирает в рот, причмокивает и двигается медленно, так крышесносно мокро засасывая, будто Гук – вкуснее любой сладости. Тэхён поднимает блестящие в полумгле глаза, совсем странно, извращенно-эстетично выглядя снизу, с головкой, обхваченной влажными губами. Младший тянется руками к его мягкой копне волос, гладит, словно дарит массаж, а Ким опускается медленно, учась вбирать глубже. На шее, ключицах и животе Чонгука видна испарина. Дав удовольствию проползти от макушки до пальцев на ногах, он трепетно тянет нашедшуюся на своей груди руку Тэхёна в рот. Пытается вторить, гладко вылизывая. Всё это так тягуче запретно, что оба извиваются от каждой секунды рядом. Младший сводит пальцы на его шее, балуясь, тащит совсем легко, тут же отпускает. Он остро ощущает, как внизу живота разливается такой карамельный Тэхён, выбивающий из него охрипшие вздохи. — Вкусно тебе? — в полубреду спрашивает Гук, с тихим хлюпанием доставая фаланги изо рта. Ким быстро подползает выше, примыкает к губам, делясь последними каплями вязкой жидкости. — Да, — отвечает едва различимо и тихо хихикает, утыкаясь в его щеку влажным носом. — Ты такой мокрый теперь... И я, Гуки. — На это Чон выдыхает заключительно, делясь выравнивающимся дыханием. Он обещает непременное возмездие, да ещё и с процентами, а Тэхён меняет улыбку на грустную, когда тот собирается уходить. Чонгук принимает контрастный душ. Его тело всё ещё подрагивает, а от воспоминаний лишь больше сносит крышу. До скрежета в зубах не хотелось оставлять такого Тэхёна там, в комнате, но у них не было другого варианта. Прятаться. Гук хмурится и выключает свет в ванной, отправляясь спать. Неудовлетворённый Тэхён – злой Тэхён. Он вовсе не обижается на Чонгука за прошедшую ночь и старается быть более общительным, но раздражение вокруг него так и витает тёмной аурой, пока Ким жуёт булку и отрешённо отвечает на расспросы Дугласа о самочувствии. Гук убирает со стола остатки завтрака, искоса поглядывая на мрачного Тэ. — Я съезжу в Эдмонд, — заявляет старик. Чонгук отрывается от помывки посуды. — Вернусь к вечеру. Вы ведь справитесь одни? — Да, — заверяет Чон, смотря на вдруг оживившего Тэхёна. — Нужно будет покормить Марса. — Мы можем приготовить что-нибудь? — больше просит, нежели спрашивает Ким, округляя глаза. — Что угодно. В холодильнике много продуктов, — улыбается Дуглас. Вскоре он уезжает. Тэхён и Чонгук наблюдают за удаляющимся пикапом. Погода становится всё суровее. Густые тучи низко нависают над горизонтом, тонкое деревце шатает порывистым ветром. Тэхён вздыхает и шаркает тапками по полу. Он смешной. Где-то достал светлую повязку на голову и нацепил, чтобы чёлка не лезла в глаза. Чонгук следует минутой позже, где всё в той же молчаливости Тэхён, с завязанным на талии фартуком, что-то высматривает по шкафчикам, открывая один за другим, и, обнаружив, что искал, достаёт – мука. Он ставит бумажный пакет на стол, вскользь глянув на Чонгука и напуская на себя театральную деловитость. Гордый профиль, ровная осанка. Он разыскивает железную чашу и высыпает туда часть муки. — Подай яйца и молоко, — непоколебимо командует Тэхён. Гук тушуется с секунду, и, ухмыльнувшись, лезет в холодильник, подавая то, чего требует старший. — Что ты собираешься делать? — мимоходом интересуется и примечает банку сгущёнки. — Пиццу, — разбивая скорлупу, отвечает Ким. — И надень фартук. Как правило, Чонгук старается при возможности не находиться в кухне. Он может многое, но готовка явно не входит в перечень его способностей. Но сейчас младший лишь играет на тэхёновых условиях и послушно внимает деланному командованию. Тэхён старательно замешивает тесто на столешнице. Он сконцентрирован на частоте и глубине вкатывания и силы своего нажима. Чонгук подсыпает муки, чтобы смесь не липла к рукам и становилась более эластичной. Ему начинает думаться, что Тэ и вправду решил заняться выпечкой. Он засматривается на него, и это вовсе не то занятие, которым он должен быть занят. У Тэхёна открытый лоб, прямой нос, а на линии скулы белая полосочка – аккуратнее некуда. Весь фартук в кремовых пятнах от мучной пурги, а у Чонгука в чёлке множество белых точек из-за неуклюжего обращения с миксером – пытался взбить яйца с молоком, забыв закрыть ёмкость крышкой. Он смотрит на его лицо, забывая добавлять муку. Засматривается на профиль, да так, что Киму приходится остановиться и повернуть к нему голову, вопросительно вздёрнув бровью. Чонгук резко вжимается, целуя его, грязными руками сжимая щёки и уже поглаживая шею. Тэ всё ещё пытается играть в ведомую лишь ему партию и плаксиво противится, но когда тот пристаёт вплотную и нажимает коленом на пах, старшему приходится принять теперь уже правила Чонгука и позволить заразить себя долгожданным безумием. Тесто позабыто, все рефлексы дают о себе знать. Как сумасшедшие, они вымазывают друг друга в молочные тона, смеются и целуются. Фартуки летят под ноги, за ними стремительно остатки одежды. Тэхёна подсаживают на столешницу, а тот разрешает себе зарычать от полыхания. Губа алеет от прикуса, плечи обоих в белых отпечатках ладоней. Сгущенка, которая была нужна для конечного шага изготовления торта, сейчас жадно вкатывается в Кима в качестве смазки. Они смеются отчего-то, но недолго. Гук садист, он медлит и натягивает нервы на чёртову тончайшую нить, к которой нагло прикасается, накаляя чувственность. Он вынимает пальцы, облизывая один, а второй даёт Тэхёну, опять засматриваясь на это неземное лицо. Сгущенка на соски – обильными потоками. Стекает по животам и на лобки. Они размазывают всю смесь услады друг на друге, наслаждаясь вкусом поцелуя. Тэхёна начинает колотить где-то под дверью сознания, когда он чувствует Чонгука внутри. Тот плавно скользит, но вскоре набирает ритм. Вбивается, вкушая кимово плечо и пачкая тому ещё и спину. Он невозможно рад этим мукам в муке́, улыбается сам себе, выгибаясь навстречу. Утыкается в плечо, не успевая выдыхать и ощупывать родное тело. Тэ чувствует как безбожно хорошо рядом с ним. Даже так, с его извращенными желаниями, любое из которых будет непременно исполнено, потому что Тэхёну всё, что приходит в эту голову в своих ладонях – нравится. Он даёт себя насаживать, тонет в горячих поцелуях и оставляет свои, попеременно ощупывая то, по чему так скучал. Сгущенка, сперма – со смехом всё смешивается меж животами. Чонгук заводит руку под Тэ, пальцами ощущая как погружается в него и выходит. Он на ухо хрипит и говорит, что у того чертовски сладкая дырочка, а Ким обиженно хлопает его по спине, тут же смеясь и называя придурком, снизу рефлекторно зажимая, отчего обоих пробирает на крупную дрожь – долгожданное чувство. Сколько прошло? Четыре дня? Пять? Неделя? Они скучали будто целую вечность. Готовы обглодать друг друга и умереть тут же – лишь бы дать себя расплавить под этими прикосновениями. Тэхён кривится, смывая с себя остатки сгущёнки. Он липкий, но безумно счастливый. Блаженно улыбается, зависает, поглаживая мыльной мочалкой грудь и приходит в себя снова. Ему больше не на что злиться и Тэхён теперь счастлив. Нега плавится воспоминаниями-ощущениями по его телу и Ким вздрагивает, когда слышит едва различимый хлопок двери в ванную комнату. Чонгук умылся первым и сам убрал следы сумасшествия. Было тяжело, но Тэ сразу заявил, что не собирается этого делать, как только оценил масштабы причинённого вреда. К тому же он чувствовал такую усталость, что невозможно было и пошевелиться. Повернув краник, он выползает из ванны, а Гук помогает вытереться. Обтирает махровым полотенцем плечи, живот и бёдра, обвязывает последние и опускает старшего на пол, усаживаясь рядом. — Почему ты такой вредный? — бормочет Чонгук. Он принимается массировать виски Тэхёна, который тут же прикрывает глаза, размеренно дыша. Расслабляется, будучи разморённым в приятной усталости. Гук придвигается ближе и выцеловывает трепещущие реснички, но он не может бороться с озорным желанием нарушить привычную идиллию, что буквально дерёт изнутри, и в следующее мгновение Тэхён нарушает спокойствие: — Чон Чонгуууук! — взвизгивает он, хватаясь за нос. Быстро отскакивает от младшего, а затем, не выдерживая смертельную недостаточность всего возвращается в опасную близость. — Мало тебе, да? — наиграно злорадствует Гук, принимаясь зализывать место укуса. Запускает руки обратно в волосы, массирует, радуясь чувственному вздоху. Тэхён особенно падок на такие прикосновения. Он уже полностью тает, отдаваясь в его руки не без страха, зато с искренностью и чистым удовольствием. — Как хорошо, господи... — мямлит он в губы, когда Чон проходится пучками по затылку и, едва дойдя до шеи, поднимается обратно. Расчёсывает меж рядами тонкие волоски, а выдохи считает, довольствуясь своим чудом. Гук целует щеки попеременно, чмокает в лоб, переносицу и подборок, не прекращая дарить мурашки по всему телу от массажа. Примыкает к правой щеке и слишком больно присасывается, будто хочет оставить засос. Вонзает зубы тут же, смеётся, когда Ким визжит и, распахнув глаза, падает плашмя на пол. Они накормили Марса и приготовили лёгкий ужин для Дугласа – большая часть картофеля, что так усердно пытался пожарить Тэхён, подгорела. Они попросту разучились пользоваться кухонной техникой. Ким немного расстроился, но Гук заверил, что Дуглас должен понять их положение. В конце концов, именно он настаивал на том, чтобы они остались. И, перекочевав из задымлённого помещения в гостиную, никто даже не попытался включить телевизор. — Я не знаю, как обьяснить это! — Чонгук машет руками в поисках нужных слов, чтобы вбить их в голову и выразить своё состояние. — Ты просто живёшь и понимаешь: вот оно – правильное. Настоящее! Всё лишнее – его не существует. Тебе до сумасшествия охуенно. — У меня тоже так было... — Пораздумав, отвечает старший. Его голова опущена на груди Чонгука, а рука покоится в купели тёплых пальцев Гука. — Когда? — У Чона крайняя степень отчаяния от невозможности выговориться. — Когда мы впервые занимались любовью, — шепчет Тэ и быстро затягивает Гука в поцелуй. Дуглас приезжает около восьми вечера. Он зябко вздрагивает, а подростки встречают у входа с досадными выражениями лиц. Тэхён мнётся, бок о бок с Чонгуком и чешет затылок. — Понимаете, из нас не очень хорошие повара, — мямлит Ким, натужно улыбаясь. Однако Дуглас поднимает объёмный пакет и заверяет, что ожидал подобного исхода. — Альба передала блинчики и ещё какие-то вкусности, так что сегодня вредный ужин, — объявляет он. Горячие вафли с начинкой из черничного джема и половина сырного пирога. Чонгук с удовольствием поглощает и, кажется, размеренно и постепенно проникается расположением к Дугласу. Весь мир отчего-то становится ярче, а Тэхён, потирающий его стопу под столом, едва ли не мычит, в блаженстве смакуя десерт. — А кто эта Альба? — любопытствует Ким. — Моя хорошая знакомая, — уклончиво отвечает Дуглас. — Она вам нравится? — не отстаёт Тэ. У него хорошее настроение и хочется болтать. Чонгук берёт чашку Дуга и принимается мыть. — Нет, мы просто давно знакомы. — И всё же, почему вы живёте один? — Ладно, если хотите послушать старческие россказни, то нужно создать надлежащую обстановку, да? — разводит руками Дуглас. Он выходит из кухни, оставляя переглядывающихся между собой Чонгука и Тэхёна. Старший решает сварить какао и выталкивает Чона в гостиную, растапливать камин. — Её звали Адель, — говорит Дуглас. Чонгук и Тэхён, щенятами расположившись на коврике около камина, замерли с кружками какао в руках. Старец напоминает мудрого рассказчика, что сейчас поведает интересную историю. Остаётся лишь слушать. То было лето начала семидесятых. Дуновение нового десятилетия, отказ от стилей шестидесятых, расцвет хиппи. Пахло цветами, жжёной травой, морем и солнцем. Дугласу было двадцать лет, и он служил юнгой на грузовом судне своего отца. Прочие моряки, которым было больше тридцати, любили трепать парнишку по светлым волосам и звали просто Дугом. Он то носился по палубе со шваброй, то бегал с подносами из кухни – всегда был чем-то занят. И когда вдалеке завиднелись чайки, а минутой позже и сам порт, то Дуглас примкнул к борту – дом. Как только они пришвартовались, и появилась возможность незаметно улизнуть, то Дуг непременно воспользовался этим. Перед побегом от моряцкой команды, которая вновь потащилась бы в ближайший бар праздновать удачное прибытие, Дуглас немного привёл себя в порядок, исчезнув в трюме на пару минут. Расчесал непослушные волосы, умыл загорелое лицо и переодел рубашку. Причина его нервозности всегда была одна: Адель. Адель было двадцать три: тонкая талия, большие карие глаза и заливистый смех. Дуглас мог на чём угодно поклясться, что мелодичнее ничего в жизни не слышал. Они были знакомы много лет, но перед первым своим отплытием Дуг выкрикнул с палубы торгового судна своё: «Будь моей!» и Адель согласилась. Она злилась, что он предложил это таким образом, и при встрече одарила ругательствами и самым лучшим поцелуем. Адель не имела ни богатых родителей, ни огромной родословной – была обычной, но всё равно считалась завидной невестой. И самая прекрасная жемчужина, как называл её Дуглас, досталась именно ему. Она встречала его у кафе на набережной. Сидела за одним из круглых столиков с белой скатертью и мешала оранжевый коктейль. Дугу пришлось перевести дыхание, чтобы выглядеть более приемлемо, и тогда он направился к ней. Адель замерла, увидев его, а потом оказалась в крепких объятиях. Она пахла по-особенному: мягко, ненавязчиво сладко. Чуть завивающиеся русые волосы Дуглас пропустил меж пальцами, а те шёлком выскользнули, как и она, неловко улыбаясь и прося сесть за столик. Ей нравился блюз, лёгкие платья и мороженое. Россыпи созвездий родинок на тонких руках, шее и животе – там, где мог бы увидеть лишь Дуглас. Яркая улыбка и голос, который можно было слушать часы напролёт. Адель любила танцевать, взяв Дуга за руку, просто и незамысловато переставляя ноги. И он её любил так сильно, что, казалось, может просто задохнуться. Повторять её имя, каждый слог которого мёдом ощущался на языке, такое тягучее и сладкое, что невозможно было перестать его повторять, вместе с этим сильное, как и сама Адель. Они росли бок о бок, и однажды Дуглас решил набраться сил и признаться. Он не был достаточно смел, чтобы выслушать отказ, а потому был безгранично рад, когда получил такое прекрасное «да». Когда Дуг был на суше, то они гуляли по ночному Орлеану. Город был особенно мелодичен и ярок, рассыпа́лся отражениями на водной глади палитрой светящейся краски. Даже люди тогда выглядели счастливее: молодые, свободные, на них пришлась эпоха отсутствия каких-либо запретов. Не было ни войны, ни голода; хиппи играли регги, пили портвейн и курили травку. Они вплетали в волосы цветы и носили чудаковатую одежду, смеялись. Дуглас держал Адель за руку, они ходили, не чувствуя усталости и дышали полной грудью. Портовый шум эхом доносился до слуха, за соседним столиком двое парней обсуждали «Крёстного Отца» и громко засмеялись, нарушая повисшую над парой тишину. Адель заправила прядь волос за ухо и отодвинула от себя полный стакан. А затем она сказала, что отец нашёл ей «лучшую партию» и это было впервые, когда Дуглас видел её слёзы. Дуг смотрит в потрескивающий камин, оставляя тишину в странной неопределённости. Тэхён уже давно лежит на коленях Чонгука, завернувшись в плед, а тот перебирает белёсые волоски, довольствуясь крохами недостающих прикосновений, несмотря на присутствие старика. Ким, увлечённый фильмом в собственной голове, приоткрывает глаза. — А что было потом? — спрашивает он. — А потом мы решили сбежать, — улыбается Дуглас. — Знаете, у нас тогда романтики было не занимать, как казалось. Мы просто собрали вещи и уехали. На самом деле мой друг, о котором я уже говорил, помог. Он сказал ехать в Эдмонд, потому что у него здесь хорошие знакомые. Не думаю, что вам будет интересно слушать, как мы выживали, но скажу, что сбежать – было лучшим решением, однако без помощи хороших людей мы бы не смогли. — Видите, вот и есть причина, — дождавшись паузы, выдаёт Чонгук. — Побег – порой это действительно хорошая идея. Бежать от того, что не даёт тебе жить так, как ты хочешь. У меня болела голова и я едва не каждый день ходил со стиснутыми челюстями, взирая на всё происходящее в Дейтоне. — Он резко выпускает руку Тэхёна, заметив, что Дуг осматривает их. — Тэ, встань, ноги затекли, — нервные нотки так и играют на его голосе. — Скоро уже первый снег... — отвернувшись к окну, замечает Дуг. — Тут всегда за несколько дней до него такая погода. После того, как старик разослал всех спать и попрощался, Чонгук таки осмелился опять подняться к Киму, чтобы хотя бы обнять и поцеловать уставшее, и до сих пор изредка забавно шмыгающее носом, существо. Гук выходит, тихонько закрывая двери, и спускается по деревянным ступенькам. Заворачивается в одеяло, улыбаясь, потому что день был чудесным. Ему даже понравился Дуглас. И старик был прав – снег всё-таки пошёл.