Golden Days

Окно плотно занавешено, чтобы яркий свет не раздражал слизистую глаз. Тэхён устало потирает переносицу, свободной рукой держа остывшую чашку чая, не отпив ни глотка. Разглядывает Чонгука, лежащего на диване с компрессами, заботливо приготовленными Дугласом. Совсем бледный, с нездоровыми пятнами на встревоженном лице и капельками пота на кадыке. Всё осталось позади, и тяжёлое облегчение свалилось на плечи. Это не может стать привычным, но в этот раз всё оказалось куда сложнее обыденного. — Это часто бывает? — голос Оберга заставляет Кима рассеянно обернуться. Тот сидит на соседнем кресле, смотря на Тэхёна. — Нет, очень редко, — он прочищает забившееся горло и отпивает едва тёплый чай. — Он был в больнице? — продолжает расспрашивать Дуг. — Вас проверяли вообще когда-нибудь? — Его – нет, — Тэхён качает головой. — Приступы бывают редко, он говорил, что это из-за того, что мысли сами начинают управлять им. Это первый раз, когда он отключился. Раньше я всегда мог его успокоить. Дуглас понятливо кивает и переводит взгляд на младшего. Тот дышит тише, словно прислушивается: — Я знаю, что ты уже с нами. Отвечай, пожалуйста, Чонгук. Посмотри сюда. Чон открывает глаза и устало осматривает помещение. Болит голова, а на запястьях чувствуются какие-то холодные компрессы. На лбу тоже. Пахнет множеством трав. Он резко встаёт, едва не теряя ориентацию, небрежно скидывает с себя мокрые тряпки, пропитанные непривычными запахами, и тянется к увиденной на журнальном столике чашке. Отплёвывается и кривится, ощутив несладкий кисловатый привкус. — Что за дерьмо? На вкус как прогнивший чай с землёй. — Это сильное успокоительное. Считай, знахарское зелье, — мягко улыбаясь, поясняет Дуглас. — Зачем мне ваше зелье? — он сам не понимает, почему так груб и откуда берётся раздражение. Просит Тэхёна, сидящего возле старика, пересесть к себе. Обнимает и утыкается в шею, совсем не заботясь о том, в каком они положении сейчас. Старшему неловко, он поджимает губы и похлопывает его по спине, показывая, что пора перестать. Тот устало мычит, жмётся лицом в его лицо, удерживая голову в своих руках, а после укладывается на тэхёновы ноги. — Я не хочу сейчас разговаривать, поэтому, пожалуйста, не надо, Дуглас. — Взгляд замученный, руки перебирают пальцы на ладони Тэ. Заинтересован в кошачьей игре, не желая что-либо менять. Хмурится, когда тот не уходит, а лишь располагается поудобнее. Чонгук на это фыркает и отворачивается лицом к животу Тэхёна, после слыша смешок. Ким смотрит снисходительно, тепло, но не отчаянно. Взглядом просит Дуга уйти из-за невозможности самим подняться в спальню. Тот понятливо кивает и тихо шаркает по коридору. Слышится шуршание бумажных пакетов, ритм почти беззвучного перебирания по паркету лапами Марса, а затем тишина. Чонгук поднимает глаза, они красные, промокают в секунду. Тэхён сглатывает и помогает сесть на свои ноги. В ткани и родном запахе привычнее, он обнимает крепко, даёт прижаться и ощутить себя ребенком, в объятиях старшего. До Дугласа на кухне доносится приглушенный плач. Заведомо растормошенная, но всё ещё дикая пульсация в кончиках пальцев, которыми сжимает свитер до побелевшей кожи на руках. Тэхён целует шею, нашёптывает что-то и сам прижимает до боли близко. Он переживает с ним изнутри, но не знает, чем можно это изъять, ведь даже не решается спросить о причине того, что заставляет младшего так реагировать. Когда Чонгук, немного успокоившись, умолкает, сидя в сцепленных объятиях, Дуглас улыбается ему, выходя из кухни и видя полностью красное лицо, что выглядывает из-за плеча Тэхёна. Подходит ближе, ставит две чашки на столик. — Это обычный чай, — заверяет он и отправляется по своим делам, говоря, что нужно выгулять Марса. Ким мысленно благодарит старика за всю ту заботу и поддержку, что он оказывает, за понимание. Чонгук не сдвигается с места, ему не нужен чай. Прикрывает глаза в купели тэхёновых рук. Он всюду, тёплый и мягкий, родной. Дышит в макушку, укачивает колыбелью. Тэхён хочет дать больше и прижимает теснее. Почти весь день они так и проводят друг возле друга. Правда, Киму таки удаётся выпихнуть немного оправившегося Чонгука на ужин, уверяя, что это поможет скорее прийти в норму. Хмурил брови на отказы и грозился отлупить. Слабо смеясь, Чон выбрался из-под пледа и занял своё место. Тэхён болтал, стараясь разбавить атмосферу, несколько раз предлагал Чонгуку добавки и мыл за всех посуду, в то время как Гук поднялся в спальню и распластался по кровати. Ким явился чуть позже и практически сразу уснул, уткнувшись в спину младшего. Тот, сколько бы ни пытался сомкнуть глаз – ничего не выходило. Чонгук раздражённо выдохнул и, стараясь не потревожить сон Тэхёна, выполз из-под одеяла, направляясь в кухню. Это не первый раз, когда Дуглас оказывается таким же полуночником, как и младший. Чонгук замечает его на диване – гладит Марса, одновременно читая ветхую книжицу. Дуг оборачивается на скрип половиц, заставая замершего Гука. — Не спится? — спрашивает Оберг, и Чон отрицательно ведёт головой. — Я воды хотел попить. — Может, чего покрепче? — вздыхает Дуглас, усмехаясь с округлившихся глаз Чонгука. Он поднимается с места, откладывая книгу в сторону, и Марс следует за ними в кухню, ожидая угощений. Оберг даёт ему кекс, просит Гука сесть, а сам рыщет в шкафчиках в поисках чего-то, пока младший отрешённо вслушивается в малейшие шорохи и звуки посреди ночи. — Я никогда не скажу ему об этом, — будто заключая несказанные слова, проговаривает Чон. Дуглас на секунду перестаёт копошиться. — Давай не сейчас? — разговаривает, скорее перебирая ненужный хлам. Сосредоточенно ищет. — Обсудим мужские дела. — Старик достает виски, а следом выуживает из холодильника упаковку апельсинового сока. Они выпили. С непривычки, Чонгук даже скривился, но после четвёртого стакана всё пошло нужным руслом. — Однажды мы так сильно разругались, что на ночь я ушёл из дому. Тогда просидел в городе, в анти-кафе. И знаешь что? Уже спустя два часа проведённых там, я понял, какой же я упрямый дурак. О причине и говорить не стану – по молодости рогами упёрся и не стал ей уступать. Вернулся с утра, а она спала прямо тут, за этим столом. Приготовила мою любимую утку. Когда я попытался забрать и отнести Адель в спальню, она проснулась и подняла на меня красные глаза. Я тогда понял, насколько глупо человек может поступать, когда так слеп. Так к чему я... До сих пор меня гложет это чувство. Она всю ночь прорыдала, бросилась мне в объятия и опять начала плакать, — Дуглас выливает остатки виски в стаканы. — Так крепко сжала меня, как только могла. Она просила прощения в тот момент, когда я осознавал, что, на самом деле, виноват только я. И время от времени, когда я вспоминаю об этой ситуации, понимаю, как сильно люблю её. Чувство гложет не хуже моей больной спины, — он горько усмехается и пьёт залпом. — В любом случае, даже если такое и произошло, позже-то ведь у вас отношения не стали хуже? Уверен, всё было только лучше. — Мы стали более уступчивы и почти не ссорились, — подтверждает старик и смотрит на застывшего Гука. Минуты, длиною в давящую тишину долгих часов. — Не расскажешь? Чон вздыхает и медленно закрывает глаза. Приоткрывает рот уже в готовности говорить, но опять замолкает. Нуждается ещё в нескольких секундах, а потом начинает шёпотом: — Я боюсь его потерять. Так сильно, что я душусь в этом ощущении. Внутри всё кипит и саднит только от мысли о... потере. Он – всё, что мне нужно; он – всё, что у меня есть. — Чон откидывается на стуле, чувствуя сильный прилив усталости. — И я не знаю, откуда эти мысли, а потом и... Ночь затянула в сантиментах. Неправильным было бы считать, что Чонгук привык к своим внутренним демонам. Не смирившись, он выговорил всё, что не позволит себе сказать Тэхёну никогда. Да и кому-то другому тоже не позволит. Сам не зная причину, он так просто рассказывает об этом человеку, чей взгляд показался ему светлым, совсем не отчаянным, а настоящим и живым. Глаза красные, чувства знакомые. Опухшее лицо, простывший разум, который изрядно проветрился, гуляя по дорожкам разговоров, что залечивают внутренние раны. Вернувшись в спальню, он вытягивает подушку из объятий свернувшегося калачиком Тэхёна. Залезает сам и укладывает его руки на себя. Жмётся близко и уже не ощущает, что старший проснулся. Ким принюхивается, но, не увидев реакции на свои действия, тихо говорит: — Пообещай, что не будешь больше пить с кем-то, — Тэхён трогает мягкие волоски на голове, потому что Чон зарылся близко, словно чего-то боится и прячется со взрослым. Дышит в чистую футболку и даже не высовывается, вникая в голос сверху: — Я просто ненавижу, когда ты что-то делаешь без меня. Сам. А когда пьёшь – особенно. Понимаешь? — Тэ чувствует, как тот сжимается и закидывает на него руку – на него невозможно злиться, сколько ни пытайся. Каждый раз для Кима провальный, даже если Гук выбивает из колеи словами, наставляет синяки в приступах. Тэхён даже представить не может, что нужно сделать младшему, чтобы по-настоящему разозлить его. А Чонгук и вправду боится. Замирает и даже не выдыхает, не зная, что ответить. — Посмотри на меня, я ругать не буду, обещаю, — уже настойчивее просит Ким. Потянувшись, Гук выплывает из-под одеяла, подтягивается выше и поднимает глаза. — Я больше не буду сам, — говорит младший и прикладывает ладонь к груди Тэ. Стыдно смотреть в его глаза, своим опухшим и ужасно нечеловеческим лицом. Чонгук надеется, что в полумраке, созданном Луной за окном, увидится меньше. Но Тэхён легко улыбается, прикрыв веки, и падает головой обратно на подушку. Чон шарит рукой под одеялом, удобнее обхватывая старшего. Слушает, как тот начинает сопеть, дышать глубже, засыпая. Целует в висок, на что старший тихо мычит, укладываясь. Гук рад тому, как быстро засыпает Тэхён в его собственных объятиях. Выуживает руку из тепла, подушечками пальцев ощупывая губы Кима, почти целует, застывая в миллиметре: — Я не признаю слабости, они дорого обходятся, — шепчет он, совсем не надеясь, что Тэ услышит. Возможно, частью подсознания будет помнить, но слова жгут глотку и просятся наружу. — Но сейчас тот самый случай, когда слабость обращается в силу и я готов ей отдаться и отдать тебя, потому что это идеально правильно. Меня жутчайше плющит от тебя и я не хочу останавливаться. Ты маленький, ты глупый. Но когда ты разговариваешь со мной, когда дышишь мне в само ухо, когда раздираешь мне лопатки, когда сопишь рядом изученным дыханием, ты лишаешь меня всего. Мои слова уже даже сейчас лишены всякого смысла. Ты – мой голос разума. Утром Чонгук, доедая завтрак, набивает рот и сосредоточенно жуёт. Тэхён, кажется, перестал двигаться. Наблюдает за рядом сидящим младшим – то, как он собирает вилкой салат, накалывает и подбирает. Поедает, не обращая внимания на окружающих. Ким смотрит на его глаза, уставленные в тарелку. — Если ты продолжишь, то мне станет стыдно и свою порцию я отдам тебе. Ты этого хочешь? — не глядя на него, произносит Чон. Тэхён вздрагивает и начинает жевать, отворачиваясь. В середине января наступают морозы сильнее прежнего, и все трое проводят время у камина, едва не каждый час согревая чайник, разливая новые порции какао или травяного чая. Ленивые выходные с неделю: смотрят телевизор с Дугласом, гладят притихшего после игры Марса. Тэхён напевает выученные наизусть песенки из мультфильмов, а когда Дуг уходит спать, тут же котёнком кидается на Чонгука, укладываясь сверху, подбородком вдавливаясь в грудную клетку. Чон смеётся, тянется к лицу старшего и оттягивает появившееся щёки, называя хомяком. Тэ освобождается от наглого Гука и сам проделывает то же самое, играючи. Подползает ближе, перестаёт ёрзать, и чмокает в губы, успокаиваясь. Вечерами Дуглас читает вслух рассказы Лондона или Брэдбери. Тэхён и Чонгук мостятся на любимом месте у камина, а между ними – Марс, тихо дышащий большим мокрым носом. И Дуглас вдруг превращается в того двенадцатилетнего мальчишку из рассказа, своего тёзку; озвучивает, иногда смеётся, а другой раз переходит на неразличимый шёпот, усыпляя. Когда январские морозы отступают, они наведываются к Альбе, угощающей бесплатными порциями пирогов. Она делится опытом, пьёт вино и говорит, что нет ничего лучше и полезнее него, если соблюдать меру. Потом слышит песню, заявляет, что это её любимая, щёлкает пальцами и заставляет Чонгука потанцевать с ней. Тэхён присвистывает и хлопает в ладоши, широко лыбясь от смущённого младшего, который лишь при нём может быть открытым по-настоящему. В начале февраля Дуглас немного простывает, и Тэ с Гуком считают своей миссией поухаживать. Чон заварил чай, а Ким готовит бульон, пока младший убирается в доме. Дуг уверяет, что всё в порядке, но те хмурятся и не принимают никаких отказов. Тэхён забывает посолить, но, в общем-то, выходит неплохо и Оберг доедает суп, под пристальными взглядами своих надзирателей. Погода идёт на потепление, а снег становится липким и громче хрустит под ногами. В один из дней Дуглас, поправившийся стараниями парней, отвозит тех в торговый центр по их же просьбе. Он выглядит заметно грустным, и молчание в машине на обратном пути напрягает. В кузове пикапа лежит новый матрас и некоторые вещи, которые пригодятся, когда время придёт уезжать. Тэхён, не терпящий тишины, щёлкает кнопками по магнитоле, ничего не находя. Чонгук оттаскивает его руку от устройства, забирает к себе поближе, будто желает перенять через его ладонь всё тепло. Двадцать седьмого февраля Дуглас и Чонгук осматривают Сплит. Меняют потёртый ремень на новый и откладывают запасной в панель. Проверяют работоспособность двигателя, сменяют масло. Тэхён тщательно вымывает салон, и за ужином говорит, что неплохо было бы замазать дыру от пули. — Что? — удивляется Дуглас, оживившись. — Что за история с пулей? — О, мы как-то попали в дьявольский мотель! — откладывая прибор, сипло проговаривает Тэ. — За нами гналось само чудище Франкенштейна, только звали его Альберт! Представляете? Дождь, значит, и мы с Куки убегаем от мужика с ружьём... — А почему он за вами гнался? — смеясь, спрашивает Дуг. Чонгук незаметно пихает в Тэ коленкой, чтобы старший ничего лишнего не сказал. — Сумасшедший, наверное, — пожимает плечами Ким, и заталкивает в рот ложку с супом. Запах весны вторгается в открытое Чонгуком окно. Он стоит в рубашке и трусах, рассматривая пейзаж с покрывшейся корочкой инея на раздробленном колёсами пикапа льде. Солнце поблёскивает в застывших утренних каплях, и Гук делает глубокий вздох, упиваясь свежестью. Тэхён подползает с накинутым на плечами одеялом и оборачивает Чонгука сзади, проводя носом по шейным позвонкам. Греет покрытую мурашками кожу, подбородком уставляясь в изгиб надплечья. Чон берёт руки старшего и обвивает ими себя же, слабо улыбаясь. — Ты замёрзнешь и заболеешь. Почему ты так рано поднимаешься? — сонно бормочет Ким, привыкший просыпаться не раньше одиннадцати. — Весна уже почти, — говорит Чонгук. Тэ едва заметно кивает. — Мы накуримся до Вазовски в глазах! — смеётся Тэхён чуть погодя, нарушая нависшую тишину. — Кого? — Ну, персонаж... Да, забей, — он чмокает Гука в желвак и удаляется, забирая с собой и тепло. Падает поперёк кровати животом вниз, укрываясь с головой. Чон запирает окно, шуршит вдалеке и ложится прямо на недовольно бурчащего Тэхёна, ёрзающего под одеялом. Смётся, загребает всеми конечностями и сдавливает на мгновение, как порой дети проделывают это с домашними животными, и отпускает, откидываясь на спину. Ким вылезает, пыхтящий и покрасневший, шлёт Чонгука куда подальше – наконец проснулся. Марс машет хвостом, прыгает на ноги Чона и царапает голые колени. Тот шипит, но добро гладит пса по голове, усаживается по-турецки прямо на пол и позволяет лизнуть себя в подбородок. Тэхён поглядывает, умиляясь с подобной детскости младшего, шинкует зелень и отправляет в один казанок с брокколи, морковью и грибами. Тушит несколько минут, залив сливками, и доваривает спагетти. Чонгуку лучше не пытаться готовить – он ужасен в этом, как оказалось, но заваривает лучший чай. Когда Дуглас возвращается откуда-то, то уже на пороге принюхивается к аппетитным запахам и прислушивается к неразборчивому диалогу. Но Марс громко гавкает, бежит встречать хозяина, и разговоры тут же прекращаются на едва слышимом «ночью?». John Brion – Change Your Heart Звучит непонятно и даже как-то диковинно – уезжать. Дуглас успел привыкнуть, но так же он понимает, что будет лучше, если они смогут осуществлять то, что хотели изначально. Порхать по штатам со своим запалом, потому что если задерживаешься где-то надолго, начинается ломка и озноб за тем, что тяжелее любого наркотика – дорога. Обедают, много разговаривая. Тэхён клянчит похвалу в свой адрес, как прекрасно он научился готовить за это время, а в межстрочье звучит такое тоскливое для Дуга прошедшее время. Даже Чонгук о чём-то шутит, и в порыве разговора попадает вилкой мимо рта, роняя пасту на себя. Тэ бьётся в истерике, называет младшего поросёнком, пока тот пытается оттереть пятно на футболке. После трапезы Дуглас дарит им жёлтый полароид. Искреннее удивление в двух неистово счастливых лицах поражает его до глубины души. Подарок обосновывается тем, что все увиденные красоты должны быть непременно запечатлены, а изображения чтобы развесили и расклеили по всему уже обновлённому Сплиту. Первый снимок – в уголке размытый из-за смеха: Тэхён смешит Чонгука, стоящего в центре; Марс, на руках у старика, облизывает хозяину щеку и тот морщится; смех расползается по комнате до дрожащей вытянутой руки. Щелчок, звук обработки. Фотография проявляется красочной, смешной и по-настоящему живой. Тэхён лепит её на холодильник и прижимает маленькими магнитами в углах. Ночуют в привычной спальне, с уже собранными вещами, где осталось только необходимое. Фолькс загружен и ожидает их наутро во дворе. Чонгук следит за пальцами Кима, вырисовывающего узоры на его грудной клетке. Успокаивающие круговые движения, полоски и буквы. Рука Гука под шеей старшего, а нога того – на его бедре. Волосы немного влажные после душа, отчего кожу слегка зудит. Тэ выдыхает и задерживает дыхание. — Уже четыре, — напоминает Ким, посматривая на зеленеющие в темноте цифры. Чонгук кивает, выскальзывает из объятий и оседает на постели, потирая глаза. Они планировали поспать немного, но ничего не вышло. Пролежали молча, в той комнате, которая несколько месяцев назад казалась чужой и холодной, а теперь всё в ней пропахло ими. Гук спускает ноги на пол, встаёт. Оба надевают подготовленную одежду, Тэхён вынимает спрятанный под кроватью рюкзак, набитый тем, о чём Дугласу не стоит знать. Прихватывают сумки, которые не погрузили в Сплит, и тихонько отпирают дверь, не включая свет. Шуршат, спускаясь по ступенькам, пересекают гостиную. Издалека это напоминает уже пройденный этап их жизни в далёком и мутном для памяти прошлом. Ким говорит, что он сейчас вернётся, оставляет вещи около младшего и убегает на минуту, вскоре возвращаясь. Лежащий около камина Марс просыпается и поднимает голову, неуклюже поднимается и преданно подходит, сонно болтая хвостом. Он глядит блестящими глазами, по привычке скребёт ногтями паркет. Чонгук гладит пса по спине, а Тэхён не брезгует чмокнуть того в мокрый нос. Подносит палец к губам и призывает не шуметь – оставаясь в кромешной тишине тёплого дома, Марс усаживается и наблюдает, как Гук отпирает парадную, а Тэ следом запирает. Утренняя прохлада, блеклый серп луны в жидких сгустках проплывающих облачков. Хруст тонкого льда под ботинками, пока они добираются до Сплита. Закидывают все вещи в салон, и Тэхён усаживается на водительское место, ощупывая новую обивку руля, как подарок к шинам, купленным Дугласом. Несмотря на то, что парни яро отказывались, в конце они пришли к компромиссу заплатить пополам. Теперь у них есть всесезонная резина и полароид, покоившийся на панели. Ким поворачивает ключ в зажигании, включает фары, и звук мотора слышится слишком громким, словно он может разбудить Дугласа. Трогается с места, выезжает со двора и бросает последний взгляд на очертания дома, где ни в одном окне не горит свет. Отдаляется чёрной глыбой, пока не исчезает совсем. Когда они выезжают на дорогу, то облегчённо вздыхают. Молча едут ещё некоторое время, пока Чонгук не включит музыку. Наутро Дуглас находит спящего около входных дверей Марса, а на кухне – фотокарточку с держащим камеру Гуком, что прижимается щекой к белым волосам Тэхёна. Оба показывают знак «V», широко улыбаются, стоя в домашней одежде прямо около этого места, где теперь остался Дуг.