Мафиозные будни

Рокудо Мукуро       По Мукуро этого было совсем не видно, но он многого боялся… Тёмных помещений, маленьких замкнутых пространств, звона цепей…       Вендиче знатно потоптались по восприятию Человека-Тумана, вскружили голову, заставили поверить в их нереальность, эфемерность. Вечность.       Мукуро чувствовал их ледяные взгляды везде, куда бы ни пошел и сколько бы времени ни прошло. Кутался в лёгкий — только на первый взгляд — плащ, скрывал глаза, полные страха, за отросшими волосами, кусал губы, сильнее сжимал в пальцах верный трезубец.       Он боялся, оглядывался по сторонам, замирая при малейшем проблеске языков тёмного пламени.       Все глубже погружался в Туманную — едко-холодную от шалого пламени — бездну… Терял контроль, забывая, что самое опасное для Иллюзиониста  верить в собственные страхи. Хибари Кёя       Темно. Запах крови обступает со всех сторон, буквально въедаясь в плоть. И звон — в ушах, в голове, теле… Шепот, шорох, гул.       Боль. Привычной волной растекающаяся от разбитых костяшек пальцев, холодное железо тонфа в ладони. — Снова… сорвался… — собственный голос будто разбивает стекло монотонного, фонового причитания. Вокруг люди. Взгляды, голоса, лица. Эмоции… которые он сам так и не научился изображать. — Прочь, — стальной взгляд — дикий, будто у хищного, загнанного в угол зверя.       Отвратительное чувство слабости и одиночества струится по венам, едва не заставляя рычать, наблюдая, как это стадо расходится, почти бежит, чуя опасность.       Черная пелена внутренней боли закутывает в привычный кокон, когда улица совсем пустеет. Даже его наглая жертва, до этого досадно-правдиво притворявшаяся достойным противником, с позором сбегает, так и не закончив бой.       Остается лишь привычный запах крови, впопыхах брошенное чужое оружие и… Кея.       Одинокий хищник — в темном, ядовито-привычном, почти смиренном ожидании равного по силе. Того, кто — возможно! — сможет стать для него стаей. Тсунаеши Савада ди Вонгола (о первых двух)       Взгляды… Они будто обжигали, оставляли эфемерные дыры в одежде, скользили по телу, распекали, ни на секунду не отпуская.       Тсуна в очередной раз передернул плечами. Сидеть неподвижно во главе стола под этими пожиравшими взорами было попросту невозможно. Дечимо едва сдерживался, чтобы не обернуться. Не ответить на давящий сторонний ощутимо-явный вызов. Не рубануть пламенем своей воли по чужой решимости. Не проверить на прочность, следуя требовательному потрескиванию «небесного костра» гиперинтуиции.       Тсуна едва сдерживался, чтобы не начать стучать каблуком лакированных мужских туфель, стоивших бешеных денег, — лишь бы не обернуться. Не дернуться даже под перекрёстным огнем внимательных взглядов, которые жгли не хуже открытой раны, долгое время обработанной.       Он и так знал, что увидит.       Беспощадное стальное серебро, будто обоюдно острый меч, и ало-голубой беспросветный Ад. Как на качелях. Из преисподней в небеса и наоборот. Снова и снова. Каждую секунду этой чрезвычайно длинной встречи, требовавшей присутствия самых злобных «псов» его «своры».       Жестоко и бескомпромиссно.       Даже громко вздыхать не хотелось, да и опасно. Свои же Хранители растерзают, а другие, — Тсунаеши осмотрел степенных стариков собравшегося Альянса, — и с места не сдвинутся.       Туман и Облако. Самые сложные атрибуты в его Гармонии Неба. Сильные, наглые, эпатажные. Даже в однозначной ситуации и при полном подчинении продолжавшие провоцировать и требовать самого пристального внимания.       Настолько, что иногда самому Тсуне нестерпимо сильно хотелось плавить на них одежду… в самом прямом из смыслов. Требовать принятия и покорности от одержимых силой и властью зверей.       …В этом самом огромном зале пламенем своей воли, как раскалённым клеймом, скользнуть по хищно-грациозным силуэтам. И забыть, наконец, об отторжении, пренебрежении и прочих их раздражающе-милых причудах. О голодном, почти животном, рычании на грани слышимости и звоне железа, пропитанного кровью и страстью.       Жестокие собаки на привязи. Идеальные исполнители, при всей своей «неидеальности» играючи справлявшиеся с любой задачей. Неистово желавшие откусить кусок от собственного, полностью повторявшего их чаяния Босса.       Хотя, видит Создатель, эти двое давали Тсунаеши все больше причин, чтобы перестать сдерживаться.