Мафиозные будни

      Когда умирает мир, слезы с трудом могут сдержать даже самые сильные и стойкие. А уж если подрагивающие, огрубевшие от битв, пальцы перепачканы теплой кровью, а плечо оттягивает почти птичий вес центра этой чёртовой неправильной Вселенной, удержаться вдвойне сложно.       Подобное было настолько диким, что широкие трещины мироздания, казалось, можно увидеть и без использования Пламени. — Хи… — тихий, почти бесцветный шепот в самое ухо. И не понять, чего хочет на этот раз — уже давно иначе чем Психованным не называемый — Босс. То ли боится, то ли… — Кёя, — губы касаются слипшихся от пыли и пота волос.       …всё же зовет. — Выживи, хорошо? — Тсунаши несмело, как когда-то в кажущейся далекой юности, смеется. Нервно, болезненно, жестоко.       Так, что Хибари не может даже поморщиться от наигранности и растекающейся от него — буквально физически ощутимой — боли.       Савада самоотверженно качается вперед, рыжей кометой отпечатываясь на сетчатке глаз, полных непрошеных слез.       Кёя не плачет. Нет. Это не про него.       Он просто разворачивается и уходит. Потому что хочет этого.       Потому что за его спиной отчаянно хрипит само сердце этого чёртового — припорошенного пеплом — безумного мира.       И Хибари отчаянно бежит от медленно разливающегося океана боли… затапливающей его изнутри.

***

      Тяжело вновь и вновь каждый год возвращаться в пыльный, полный скрипов и стонов загородный дом. Опустевшую, мертвую резиденцию. — Будто дом для призрака… — звенящий от наносного, ребячливого страха голос Ламбо разрезает густую, тягучую тишину. Он будто отдает дань одному ему известной традиции, когда ступает на ветхий порог первым, при этом красноречиво, как в раннем детстве, вздрагивая. — Хорошо хоть не плачет, — тихо, будто только для себя, отмечает Такеши, пригибаясь, чтобы не пробить головой торчащую из двери-пролома балку. Он привычно меланхолично-спокоен, но рука, небрежным жестом закинута к затылку так, чтобы касалась ножен с Шигуре Кинтоки выдает его. Как и подрагивающие уголки губ. Он будто вот-вот готов рассмеяться… Призраку в лицо.       …или расплакаться. — Можно тише? — Мукуро легко проскальзывает в проем, будто сам он призрак, окутанный туманом. Густым и плотным, как его давно замерзшие, запрятанные глубоко в темную иллюзорную душу чувства. Почти не слышно поскрипывает кожа перчаток, когда он сжимает пальцы в кулаки. Безнадежно-молча, забывая о привычных пиках бравады.       Он тоже выдает себя.       Хибри тихо фыркает, двигаясь им навстречу: — По вам можно сверять часы.       Рёхей надтреснуто смеется, будто выталкивает из себя эти каркающие, привычные для сейчас, сегодня и здесь, звуки. — Дом с приведениями, да? — задумчивый, пустой, полностью лишенный эмоций голос Хаято молнией прошивает тяжёлую тишину. Такой же бесцветный, как и его носитель в идеально выглаженных, траурных одеждах. — Скорее, дом без приведений, как бы нам обратного ни хотелось, — Хибари пальцами сжимает собственное горло, будто бдит, не давая себе говорить. Его собственный костюм в пыли и пропах гарью и порохом, но он словно отказывается это замечать, как и алые разводы от порезов на пальцах. — Больно? — Ламбо в напряжении раскрывает привычно прикрытый глаз. Сегодня и здесь нет места шуткам и халатности. Одну ошибку они уже допустили по беспечной, детской, бескомпромиссной глупости. — Нет, — пять голосов в пространстве сливаются в один полный тоски голос. Почти молитву, обращенную к изломанной, практически вырванной из потолка главного зала люстре. — Да, — одними губами отвечает лишь Ламбо. Заставляя остальных вздрогнуть, но не одернуть.       Он Гроза… столько лет прошло, а он всё ещё в достаточной степени ребенок, чтоб говорить своему боссу правду…       Из года в год в пустом, полном эха и воспоминаний, доме он единственный, кто честно, всем сердцем, за всех них… Не врет так и не появившемуся призраку их Тсунаеши.