Мафиозные будни

      Громкий чих разорвал тягучую, как мед, тишину. — Простите… — тихий, похожий на хрип голос из-за завала бумаг почти никому не был слышен. Да даже если бы и был… ни один из сидевших совсем рядом мужчин не отвлекся от своего занятия.       Тсуне оставалось лишь тяжело вздохнуть, осторожно поставив еще одну стопку отчетов на уже и так внушительную башню макулатуры, и продолжить тихо, практически беззвучно, кашлять в белоснежный платок с узнаваемой римской цифрой десять.       Хранители всё равно не поднимали голов от собственных забот: Гокудера что-то сосредоточено черкал в толстой тетради, Рёхей самозабвенно отжимался, Ямамото подглядывал за Ламбо, уткнувшимся в новомодный гаджет, Хибари смотрел в окно, а Мукуро будто обратился внутрь себя. — Простите… — одними губами шепнула девушка, передавливая горло ладонью, чтобы сдержать наиболее громкий горловой всхлип. Перед глазами кружились буквы, расползаясь в диковинные, незнакомые коренной японке иероглифы. Высокая температура давала о себе знать, но шатенка не могла позволить себе и секундной слабости. Она босс…       Главная среди этих матерых хищников, от которых так и веяло агрессией и опасностью. Лучшая… Так и не нашедшая поддержки и понимания среди сильнейших мира сего… своих же Хранителей, которые скорее сбегались к ней со своими проблемами, при этом совершенно не имели сил и, казалось, самой жалкой крохи желания поддержать ее даже в такие, практически бытовые, моменты.       Тсуна не винила их в этом. Ни в безразличии, ни в толстокожести. Они просто были такими, какими их сделал этот чокнутый, погрязший в ужасе теневой мир. Обезумевшими от крови и боли зверями, ведомыми инстинктом более древним, чем забота о… физически более сильном и в то же время более слабом члене их небольшой, обреченной на вечное падение в пропасть стаи.

***

— Девушка! Заходите к нам! Всю усталость как рукой снимет! — хрипловато-соблазнительный голос, заботливая улыбка. — Нет, спасибо, — дежурный оскал в ответ. Без лишних эмоций или чувств. Абсолютно привычный для тех, кто видит его день за днем, но пробирающий до мурашек мальчишку, зазывающего ближе к ярким огням хост-клубов. — Всё время им отказываешь, Зверек, — насмешливый тон Хибари вызывает больше эмоций, чем сладкие речи до этого. — И что? — Тсуна говорит практически в пространство, не оборачиваясь. Знает, что ее услышат, привычно чувствует чужую сильную руку в опасной близости от тонкой женской шейки. — Женщины вроде падки на такое, — в голосе самого мрачного из ее хранителей отстраненный холод, мастерски прикрывающий интерес. Тсунаеши тяжело вздыхает, закатывая глаза. Небо над головой мрачно хмурится острыми серыми зубьями туч. Облаков… — Так то женщины, Кёя-кун, — голос усталый, с легким налетом пренебрежения, будто не её сейчас почти душит в железных тисках мозолистых пальцев самый непредсказуемый маньяк из ее окружения. — А я уже давно босс… лишь босс, Хибари, — тонкая изящная ладонь с отнюдь не женской силой упирается в чужое плечо. Давит, оставляя медленно тлеющие следы на траурно-чёрном пиджаке.       Темное ночное Небо, скрытое за буйством сильнейших стихий. Кажется, уже почти весь мир забыл, что с рождения ему даровано женское тело.

***

— Живая! — горячие руки шарят по ноющему, не способному к сопротивлению телу. Опаляют сознание привычным, отчаянно отрицаемым признанием реальности.       Она проиграла. Снова. — В который раз… — голос хрипит, в горле булькает кровавая каша. — В первый, идиотка, — голос над головой с силой огненного бича хлещет по сознанию, будто вдавливая свою правду в её усталый разум. — В единственный.       «Занзас и его глупости», — ошалело замечает какая-то всё ещё продолжающая неспешно анализироваться происходящее часть разума. — Да ладно… — голоса почти нет. Ей бы помолчать, хотя бы потому что хрипеть в чужую, пропахшую порохом и виски ладонь достаточно сложно. — Живая лишь раз в своей грёбанной жизни, — поднимая окровавленное тело на руки, бурчит самый жуткий кошмар теневого мира. — Дурища ты, Савада.       Где-то совсем рядом с раздраженным шипение чужое, но ставшее почти родным, пламя рвет её обидчиков. Занзасу не надо даже стараться - его ярость щедрым предштормовым океаном плещет вокруг. Рычит, ярится, не оставляет живых… не чужих, не своих.       Все тело Тсуны отчаянно воет, взывая к помощи, а она все равно не может сдержаться, когда ребра начинают ходить ходуном, а бульканье в горле усиливается. Истерический смех рвется с разбитых губ, и женщина не считает нужным его сдерживать.       Ей нужна эта боль. Это понимание.       Скольких она сегодня потеряет? Скольких сегодня не станет? Из-за нее? — Дурища, — почти обжигающе-горячи руки сминают сгорбленные плечи, выпрямляя спину, давая зажатым органам возможность расправиться. — Варии бы хватило.       Для нее…       Тсунаеши отчетливо слышит это. Понимает и к своему безразличному, где-то явно потерянному в этом бою, ужасу, принимает ясно читающееся между строк:       «Хватило бы… Меня»