Adoro te devote

Я усмиряю и порабощаю тело мое, дабы, проповедуя другим, самому не остаться недостойным.

1-е Коринфянам 9:27

— Простите меня, Отец, ибо я согрешил, — сказал Кайло, крестясь. — Последний раз я исповедовался неделю назад. Эта часть была самая легкая. Кайло резко замолчал. Было утро воскресенья, и он откладывал исповедь так долго, как только мог, надеясь, что Сноук вернется (надеясь, что он не вернется). Надеясь, что метеорит упадет во двор, когда он переходил его сегодня утром и ругая себя за призыв катастрофы. Надеясь, что что-нибудь его остановит, даже открывая дверь исповедальни и неловко входя внутрь. Он устроился на лавке и сделал паузу прежде, чем позволить словам упасть в воздух. Они прозвучали глухо и тут же умерли. Полированное дерево и запах пыли в исповедальне, ее подобная утробе теплота и тишина обычно действовали умиротворяюще. Не сегодня. Обычно исповедоваться было легче. Впервые за много лет ему было по-настоящему стыдно. Кайло глубоко вдохнул. — Говори, — сказал голос за перегородкой. Отец Соло сегодня. Седеющий стареющий человек с репутацией прагматика и частый герой шокирующих и сомнительных историй о темном прошлом. У него были шрамы на руках и на подбородке, и из традиционного наряда священника он носил только колоратку. Кайло немного боялся его. — Я… мои грехи… я совершил грех лености. Когда я должен был работать, я искал предлоги заниматься другими вещами. А когда я работал, я не отдавал работе всего себя. Я, эм, соврал несколько раз. Ничего серьезного, — Кайло сглотнул комок в горле. — И похоть. Я думал о других и смотрел на них, даже когда не должен был. Я продолжал думать о них позже, хотя знал, что не должен. Он замолчал. Исповедь казалась ему неполноценной, он скрыл глубину проблемы. Простите меня, Отец. Я возжелал молодого парня. Я позволил ему прикасаться к себе, хотя мог его остановить. Я продолжаю встречаться с ним, несмотря на то, что я близок к совершению смертельного греха. И я не хочу останавливаться. — Я понимаю, — сказал Соло. — Мастурбация? Секс? — Нет, — отрицал Кайло, повысив голос, кто-то снаружи мог бы его услышать. — Я таким не занимаюсь. — Хорошо. Продолжай в том же духе, — Соло подвинулся на лавке, и Кайло замер в ожидании наказания. Оно должно быть серьезным. Бывало, по воскресеньям Кайло признавался в лености, а Сноук особенно не терпел этого греха. Он привык проводить большую часть следующего часа на коленях на твердом полу за покаянием. В этот раз должно быть еще хуже. Соло был молчаливый угрюмый человек. Соло устало вздохнул. — Слушай, парень, тебе сколько, девятнадцать? — Исповедь должна быть анонимной, — сказал Кайло, стараясь, чтобы это прозвучало как шок, а не как критика. На самом деле, все здесь знали всех, и тонкой деревянной перегородки было недостаточно, чтобы не узнать людей, которых ты видишь каждую неделю. Однако принято было притворяться, и Соло нарушил традицию, как будто она ничего не значила. — Просто ответь на вопрос. — Мне почти двадцать один. — Ага. С похотью тебе придется тяжело. Нам всем приходится тяжело, когда мы молоды. — Так что мне делать? — спросил Кайло страдальчески. Он не ел перед утренней Мессой и чувствовал тошноту на пустой желудок. Он бы никогда не посмел говорить со Сноуком подобным образом, но прямота Соло была неожиданно убедительной. — Попытайся не поддаваться греху, признай, что ты человек. Займись спортом, может быть. — Спортом, — сказал Кайло, стараясь не думать о гимнастике Финна во дворе. — Это что, мое наказание? Заняться спортом? — Можешь пойти в часовню и прочитать молитву Богородице. Возьми выходной. — Вы должны назначить мне кару, — сказал Кайло в замешательстве. Он ждал. За перегородкой Соло хрипло засмеялся. — Я это и делаю. — Этого, — извините, — этого недостаточно. — Кто здесь священник? — Вы, Отец, конечно, но… — Ты хочешь выходной? — Нет! Или, может, хочу, но столько всего надо сделать и… — Если ты не хочешь этого делать, то это, конечно, считается за наказание. В любом случае, сегодня воскресенье. Что ты собирался делать? Заниматься? — Я не работаю, не совсем, но я читаю… — Сидеть, уткнувшись носом в книгу по теологии — это работа. — Если это не для семинара или эссе — можно ведь? — Софистика, — фыркнул Соло. — Ты семинарист. Чтение теологии по воскресеньям — это работа. Кайло подумал об этом. Это звучало безжалостно логично. Худшего положения, чем быть пойманным между своей совестью и священником, которого он обязан слушаться, было не сыскать. — Я бы хотел сделать что-то, — вспыхнул Кайло. — Я стараюсь, и я выполняю свои наказания, и я надеюсь, что Бог прощает меня, но этого, кажется, недостаточно. От этого я только хочу… — Кайло замолчал, жестикулируя руками, но Отец Соло не мог этого видеть. — Русские православные монахи жили в землянках отшельниками, — сказал Соло с оттенком иронии в голосе. — Да, да, что-то вроде этого, — сказал Кайло настойчиво. Он представил землистую, подземную комнату и свою увядающую плоть. Себя побледневшего и ослабленного, свое разлагающееся тело и в тоже время возвышающуюся душу. — Что-то настоящее. — Ты хочешь сказать, что таинство покаяния и примирения не настоящее? — спросил Соло. — Нет, я, эм… — ответил Кайло и Соло засмеялся теплым смешком. Совсем не похоже на сухой шаблонный шепот Сноука, каким он проводил исповеди. — Хорошо, парень, — сказал Соло беззлобно. — Покайся. Кайло сложил руки и прошептал заученные слова, отчаянно стараясь верить в них. Когда Отец Соло в ответ сказал молитву отпущения звонким шепотом, Кайло почувствовал, что поколения верующих наблюдают за ними сейчас. Ему было интересно, увидел ли бы он себя сверху, сидящим в исповедальне, если бы открыл глаза? Он сидел, зачарованный, пока Соло не закончил. — Аминь, — прошептал Кайло. В ушах гудело. Кто-то врезался в него, когда он шел к часовне, но он даже не посмотрел, кто это был. Он сгорбился на скамье у двери и прочитал молитву Аве Мария, сжимая четки так сильно, что болели пальцы. Для лучшего эффекта он прочитал Псалом 50, прошептав его со срочностью в голосе в пустое пространство перед собой. Его молитва все ускорялась и ускорялась и под конец он тяжело дышал. Кайло посидел, сгорбленный, еще какое-то время. Он нечетко осознавал, что люди входили внутрь. Мессу сегодня проводил не Соло, а Калриссиан, приятный статный мужчина, проповеди которого не обходились без тонкого юмора. Кайло встал. Все пели. Он следовал ритуалу. На колени — встать — сесть — петь. Кайло не думая пел хорошо знакомый отрывок из Мессы. Он не причастился сегодня, хотя делал это каждое воскресенье. Он пошел на исповедь именно затем, чтобы причаститься. Но сомнения одолели его, и он остался сидеть, желая совершить ритуал, но не в состоянии сдвинуться с места. Потому что это была не настоящая исповедь, сказала совесть Кайло. И это было не настоящее наказание, и ты согрешишь опять. Кайло должен был исправить это. Исправить себя. После Мессы Кайло побежал обратно в свою комнату, перепрыгивая через две ступеньки за раз, пока не оказался за дверью своей спальни на последнем этаже дома. Было время обеда, и семинаристы сейчас группами переходили из часовни в обеденный зал, ободренные после торжественного ритуала Мессы и с чистой совестью. Кайло хорошо знал это чувство. Великая Месса и причастие были коллективным духовным переживанием. Он никогда не чувствовал себя настолько связанным с другими студентами, как во время воскресного обеда. После они сидели вокруг столов, особенно внимательные друг к другу, сплоченные наново двойным ритуалом исповеди и причастия. В это воскресенье Кайло чувствовал себя оторванным от них. Далеким от своих товарищей-семинаристов и от Бога. На столе зазвонил телефон, и Кайло протянул за ним руку. Это была старая блочная модель, по нему можно было звонить и отправлять сообщения, ничего больше. У очень немногих людей был его номер. Кайло нажал на резиновую кнопку, чтобы открыть сообщение. Встречаемся на этой неделе? Чувствую себя особенно грешным. Х. Хакс всегда отправлял такие сообщения — короткие и насмешливые. Полные намеков и никогда искренние. Кайло уронил телефон, как будто он его обжег, и он упал на пол и закатился под стол. Кайло встал на колени, чтобы его достать, но когда он сложил свои длинные ноги, то неосознанно принял позицию для молитвы. Ощущение твердого пола под коленями успокаивало. Он забыл про телефон и вздохнул. Рука сама потянулась за четками, как всегда, когда он находился в этом медитативном состоянии. Сегодня оно было неуловимо и это беспокоило Кайло. Когда не помогала молитва, он обычно мог твердо положиться на советы Сноука в исповедальне. Когда не помогало покаяние, Кайло постился, пропуская время приема пищи, пока не начинал чувствовать себя невесомым и неземным. Он сегодня молился, исповедовался, и постился со вчерашнего вечера и все же. Все же. Кайло вздрогнул, вспоминая, что сказал Отец Соло про православных священников. На столе у него лежал увесистый том об умерщвлении плоти. Пальцы Кайло нашли пуговицы рубашки. Он медленно расстегнул их и стянул рубашку с плеч. Майку он тоже снял, и расстегнул пояс. Пояс был старый, из хорошей кожи. За годы она смягчилась, но пояс можно было сложить вдвое. Если Святая Тереза из Лизьё могла вынести умерщвление, мог и Кайло. Если Опус Деи могли носить власяницы, мог и Кайло. Христиан разрывали на части львы. Это была старая и почетная традиция — терпеть физические страдания ради очищения своей души. Отец Соло не запретил этого. — Я не боюсь страдания, — процитировал Кайло и опустил пояс на спину со шлепком. Оказалось далеко не так больно, как он ожидал. Он попытался еще, ударил сильнее, и кожу зажгло от правого плеча до левой стороны ребер. Он глубоко вдохнул и задержал дыхание. Ударил себя еще раз. Еще раз, сильнее. Его четки лежали на полу перед ним, и он смотрел на них, не моргая, отсчитывая по бусине за каждый удар. Ко времени, когда все пятьдесят девять бусин были отсчитаны, Кайло дрожал. Его руки были мокрые от пота, лицо тоже вспотело. Ему было больно, спину жгло. Правое плечо болело от напряжения, и он уронил пояс на пол. Кайло наклонился к коленям, содрогаясь всем телом и тяжело дыша. Дерево половиц оказалось неожиданно прохладным, и он прижался к нему лбом. Он еще раз повторил Псалом 50 и в этот раз слова молитвы были пропитаны силой. Кайло долго стоял на коленях. Время обеда прошло. Он удивился, когда тишину прорезали голоса семинаристов, что шли по улице. Он встал тяжело, как старик, и добрался до душа. Вода была восхитительно холодной. Он повернулся к ней спиной, опершись о плитку сложенными руками и прижавшись к ним лбом. Когда он позже вышел из дома на летний воздух, то чувствовал себя возрожденным. Пахло цветами, жужжали пчелы. Кайло пересек двор и пошел в сад, и ему казалось, что он парит над землей. — Кайло! — воскликнул По, выходя ему навстречу, когда Кайло не спеша блаженно прогуливался по гравиевым дорожкам. По хлопнул Кайло по плечу, он часто так делал. Вспыхнула горячая боль, и Кайло постарался не дернуться. — Как дела, приятель? — Я в порядке, — сказал Кайло, и это была правда. Он улыбнулся и поднял лицо к солнцу.