История жнеца по имени Грелль Сатклифф

Дети растут. У них есть такая замечательная особенность – расти. Их кости удлиняются, мозг увеличивается, самомнение возрастает. И Грелль Сатклифф не был исключением. Ему уже исполнилось шесть лет. Отец редко виделся с ним. Но, играя во внутреннем дворике, Грелль не раз замечал, как тот стоит у окна и смотрит, смотрит на него, словно думая: «Мое ли это дитя?». Мать же была с ним постоянно. Не отходила от него ни на шаг. Грелль привык играть только с ней, привык прятаться по ее просьбе на чердаке, когда к отцу приезжал какой-то деловой партнер или семья Сатклиффов устраивала приемы. Он привык, что в доме мало прислуги, а те, кто тут все же есть, никогда не выходят из дома без надзора своей хозяйки. Да, он привык. Но странное чувство несоответствия охватывало его всякий раз, когда мама обнимала его, но тут же разжимала объятья, твердя себе под нос: «Это просто болезнь, он поправится! Он будет как остальные дети, вот увидите!». Но он не был похож на остальных детей. Он любил одиночество, любил свои красные волосы, которые нельзя было собрать в какую-либо приличную прическу. Любил свои глаза, ни на что не похожие. Маме тоже нравились его глаза, особенно когда он смеялся – тогда в уголках глаз появлялся прищур, а радужка отливала золотым. За всю свою короткую жизнь он ни разу не повстречал человека с такими же глазами, как у него, что давало повод думать «Я отличаюсь от других в лучшую сторону». По утрам, когда Грелль умывался, он часто корчил себе перед зеркалом – семья Сатклиффов могла себе позволить такую роскошь, как зеркала, - смешные рожицы. С его острыми, треугольными зубами рожицы выходили удивительно страшные. Но однажды, когда он вот так корчил себе рожицы, в комнату вбежала какая-то новая, незнакомая прислужка. Неопрятный фартук, немного сбившаяся прическа, радостные искорки в глазах и сбившееся дыхание. Будто ее кавалер гнался за ней, а она, надеясь, что ее догонят, забежала в первую попавшуюся комнату. Грелль высунул нижнюю челюсть вперед, отогнув уголки глаз и рта книзу, так, что острые треугольники засверкали. Девушка обернулась… Она так кричала, как будто бы увидела нечто невообразимо страшное, словно старый ночной кошмар предстал перед ней через много лет, наяву. Ее кавалер, вбежавший следом, никак не мог понять, в чем причина такого ужаса, застывшего на ее лице. Он тоже увидел Грелля. А Грелль совсем по-детски улыбнулся, словно извиняясь: « Прости, мама, я разбил эту чашку, но больше не буду!» - «Простите! Я напугал ее, но больше не буду!». Мужчина с криком отпрянул и, крича «Дьявол! Дьявол!» , запер дверь ванной, сбегая вниз по лестнице с бесчувственной девушкой на руках. Сатклифф колотил в дверь кулачками, но у родителей сегодня был прием, а слуги обходили его комнаты стороной. Он пробыл там, один, до вечера. Когда мама все-таки нашла его, он сидел на табуретке, на которую обычно вставал, чтобы дотянуться до умывального таза. Обхватив коленки руками, он спал. Мама почему-то снова заплакала…Он слышал ее плач сквозь сон. Сон был яркий, чудесный – не такой, как всегда. В нем не было кровавого моря и двух терпеливых не-людей. Ему снилось, как он бежит по лугу с красными цветами. Трава была такой высокой, что доставала ему до пояса. Ощущение простора прочно держалось у него в голове. Аромат цветов дурманил, кружил молодое тело по красным головам, пока Грелль не свалился в их объятия. Над ним навис кто-то черноволосый и, странно сверкая красными глазами, начал целовать. Тогда, в самом первом сне, Грелль испугался черного вихря, так собственнически прижимающего его к себе. Но не сейчас. Сейчас было по-другому, все было по-другому… Он чувствовал какую-то безбашенную радость от этих объятий и поцелуев. Странно! Но ему не было страшно. Он покорился воле сна, не чувствуя боли, неудобства, стеснения. Во сне он опять сам себе казался старше, много старше, чем шестилетний мальчишка, а черноволосый был еще старше. Никто из них не был людьми. Только старые-старые существа с вечно молодыми телами. Его поцелуи таили в себе прикосновение красных лепестков роз, но смятых, ссохшихся, истлевших так давно, что и нельзя было вообразить. Древность жила в теле, в глазах отражалась мудрость прошедших веков, но как торжествующе сверкали они! Как сладки были его прикосновения! Грелль чувствовал , что застывает на пике полета и резко падает в глубокое ущелье… Сон кончился, а это безумное ощущение полета и сладости падения осталось. Грелль поднялся на кровати и посмотрел на мать, лежащую рядом. Она нечасто вот так лежала рядом с ним. Ее золотистые пряди выбились из прически, дыхание было спокойным, ровным. Тени от пушистых ресниц падали на ее алые щеки. Платье, в котором она пришла к нему, было тем, что она любила одевать на приемы. Теперь оно уже смялось. В окно его спальни светила большая белая луна. Оконная рама делила ее свет на квадраты и позволяла ему опускаться на ковер. Грелль встал. Мама немного пошевелилась, но продолжила свой сон. Ступая босыми ногами по зеленому ковру, Грелль подошел к окну. Его комнаты были под самым чердаком. Не до конца осознавая, что он делает, покоряясь воле еще не пропавшего сновидения, Сатклифф потянул на себя ручку оконной рамы. Окно открылось, впуская в комнату волну чистого, прохладного летнего воздуха. По небу ходили мрачные тучи. В свете луны небо казалось синим-синим, необычным, загадочным. Грелль хотел подобраться ближе к небу, ближе к этой манящей луне. Подтащив стул, он легко забрался на белый подоконник. По ногам пробежал сквозняк, приятно охлаждая ступни. Полудлинные красные волосы развевал несмелый ветерок. Зелено-желтые глаза отрешенно глядели на ночное светило. «Луна прекраснее солнца» - с восторгом подумал он. Сразу вспомнилась Серебряная Леди, спасшая его от смерти тогда, в кровавом сне… Грелль сам не понял, как он не упал, как он, шестилетний ребенок, смог влезть на крышу своего дома. Но он стоял на ней. Белая ночная сорочка развевалась, отчего фигурка мальчика казалось закутанной в белый погребальный саван.В каком-то затаенном восторге, Грелль поднял руки к небу, к луне. На губах плясала бешенная улыбка, так странно выглядевшая на этом детском лице. Город, расположенный под его ногами, все еще спал. Башенные часы, чей шпиль гордо устремлялся в небо, били полночь. И тут Грелль понял, что может, может прыгнуть с этой крыши. Вся эта жизнь, сокрытая от людских глаз, прервется, как струна, в этом сладостном полете. Прервется и плач мамы, жалеющей, что ее сын не такой как остальные дети, прервутся взгляды отца, сам апофеоз холодности и отвращения, прервутся вскрики служанок «Дьявол!»… Все исчезнет! Но все-таки… как же мама? Обида, затаенная где-то в глубине сердца, подсказала идею. Грелль прошептал сам себе: « Ей будет трудно, но потом ей станет легче. Так будет лучше для нее». Сатклифф встал на краю крыши. Расправив руки, как птица в полете, он снова взглянул на луну и вдохнул прохладный воздух летней ночи, наполненный ароматами цветов. Совсем не красных цветов… И неужели сны тоже прервутся? Неужели он никогда больше не увидит? Не почувствует… Грелль прыгнул. Полет был короток. Он не успел сосчитать в уме и до пяти, как чьи-то руки обхватили его пояс и плавно, плавно спустили вниз. Босые ступни защекотала колкая трава лужайки. Грелль обернулся к своему спасителю. Черноволосый юноша с кровавыми глазами, улыбаясь, смотрел на Грелля. А тот смотрел на него. Наконец, юноша из сновидения сказал: - Сны всего лишь сны. Они приятны, они сладострастны, они дарят тебе полет и красные цветы, Грелль Сатклифф. Но сны всего лишь сны. Грелль молча смотрел на него. - Я не знал, что ты умеешь летать, Преннто. И не догадывался, что ты умеешь ходить по снам, - тон мальчика был холоден и спокоен. Он, если даже и удивился неожиданному появлению юноши, не выказывал своего удивления, а ложь нельзя было отличить от правды. Но не-человек сумел сделать это. Он осклабился: - А я не знал, что ты желаешь моих прикосновений. Даже немного удивлен. - Почему? Ведь, - тут Грелль и сам усмехнулся, - ведь сны всего лишь сны… - Умный мальчик. Но тебе пора в кровать, иначе будет беспокоиться мама. - Она мне не нужна, - отвернулся Грелль. В нем все еще отзывалась внутренняя борьба и обида . - Тогда одно только твое слово – и женщина умрет в страшных мучениях. Испуганно взглянув на не-человека, Грелль сбивчиво и торопливо сказал: - Нет, нет, я… я не хочу этого. - Тогда вам пора отдыхать. С теми словами Преннто подхватил красноволосого мальчишку на руки и понес того в его спальню. Тот прижался головой туда, где должно было быть сердце, но не услышал его биения. Помолчав еще немного, Сатклифф добавил: - Ты не расскажешь им ? Не-человек с толикой вежливого изумления взглянул на мальчика. - Нет, если это не входит в твои планы. Твое поведение было проявлением минутной слабости. Но если будешь настаивать, мне придется выполнить твое приказание. - Почему?.. – сонно спросил Грелль, но странный Не-человек из сна не успел ответить на вопрос – мальчик уже крепко спал. Тихо войдя в спальню, Преннто Леанима, личный слуга господина Сатклиффа-старшего, положил мальчика на постель к матери. Поправив одеяло, он закрыл все еще открытое окно. В комнату все так же светила луна, но вскоре ее закрыла черная туча. Посмотрев на спящих, Преннто вышел из комнаты.