История жнеца по имени Грелль Сатклифф

На следующее утро Грелль встал крайне поздно. Вернее, его разбудили голоса, звучащие за дверью его спальни. Голоса звучали громко, нетерпеливо, слова трудно было разобрать. Но вот дверь спальни открылась, и в комнату резким, чеканным шагом вошел отец. За ним, плавно скользя по ковру, чинно вошел Леанима. Отец подошел к кровати сына и взглянул на него. Грелль был очень удивлен, ведь впервые за всю его сознательную жизнь, отец вот так прямо смотрел на своего сына. Но даже в таком состоянии сын заметил, как странно смотрит на него отец. Взгляд был ни осуждающим, ни отталкивающим, ни дружественным, ни испуганным. Отец смотрел… виновато. Словно раскаивался в каких-то грехах и просил сына простить его грешную душу. Вслух никто ничего не сказал. Видимо, молчаливые паузы, случающиеся в жизни перед серьезными и крутыми виражами путей-дорог, были свойственны характерам этих персонажей. Первым начал говорить отец. - Доброе утро. - Доброе утро, - в тон ему ответил сын. Отец еще немного постоял, оправляя свой наряд и теребя то длинные волосы, собранные в хвост и покоящиеся на плече, то свой высокий воротник плаща. Его живые темные глаза смотрели теперь куда-то в сторону от мальчика, словно собеседник подбирал тему разговора. И, видно, не желая тратить время на прелюдии, сказал прямо: - Я хочу заняться твоим воспитанием. Да, - подтвердил он, встретившись с удивленным взглядом сына, - я был намерен приставить к тебе учителей. Про это узнал мой личный слуга, Преннто, и предложил себя в качестве твоего учителя изящных манер, танцев, музыки, фехтования, верховой езды, каллиграфии, речи, иностранных языков, истории и чтения. Он был убедителен, и мне пришлось согласиться . Религиозным воспитанием займется твоя мать. - И что вы от меня ждете? – удивленно спросил Грелль. Отец побагровел и, еле сдерживая себя, сказал: - Конечно же, твоей реакции. Сатклифф-младший слез с кровати и подошел к слуге. Тот, холодно улыбаясь, смотрел на него сверху вниз. Почему-то в сознании мальчика всплыл ночной сон с красными цветами. Он обернулся к нервно теребящему шарф отцу и сказал: - Когда начинаются уроки? - То есть, ты согласен? – уточнил отец. Грелль вновь краешком глаза посмотрел на Преннто. Губы того все еще изображали улыбку, но в глазах появился хищный блеск. - Согласен, - спокойно ответил Грелль. *** Во всех смыслах этого слова, учитель и ученик стоили друг друга. Знания, которыми обладал Преннто, могли превосходить накопленную мудрость даже всей Александрийской библиотеки, утерянной столько лет назад. Грелль старался соответствовать учителю. Его врожденная черта схватывать все на лету прекрасно дополнялась упрямством и терпением. Он испытывал немалый интерес к познанию, тем более, что обычно уроки проходили в странной форме. Так, например, за игрой на скрипке следовала лекция, посвященная создателю первой скрипки, на уроке каллиграфии шел разговор о языках и культуре, а фехтование и вовсе включало в себя факты о производстве древним человеком первобытных орудий труда, неизвестные историкам. Многое из того, о чем рассказывал Преннто, было незнакомо даже родителям Сатклиффа, не смотря на то, что они слыли людьми образованными и начитанными. Учитель рассказывал все так, как если бы жил в те далекие времена. Рассказывал он и что-то запредельно несбыточное – высокие дома, летающие механизмы… Уже через полгода после начала обучения у Леанима, Грелль мог свободно беседовать как о последнем сочинении известного композитора, так и о жизни древних римлян, рассказывая все живо, ярко, и на любом языке – хоть немецкий, хоть французский, хоть японский, итальянский, русский, латынь и даже древнегреческий. В его мальчишеском теле жил необычайно тонкий и острый ум, совершенствующийся с каждым днем. Одновременно с этим, Грелль был испорчен ленью. И хотя он всегда выполнял домашнюю работу быстро, Преннто говорил: « Если бы ты хотел добиться большего, ты бы давно уже добился бы». Встречи с отцом стали частыми, хотя по большей части они проходили в полном молчании, нарушаемом двумя-тремя официальными фразами от каждого собеседника. Отец словно хотел что-то сказать, и с каждым днем был все ближе и ближе к этому моменту. Но всякий раз, когда он пытался это сказать, он закрывал рот и качал головой. Посидев с сыном еще минуту, он уходил в другую комнату. Изменилось и поведение матери. Если раньше она была рядом с ним постоянно, то теперь они виделись лишь на уроках религии. Эти уроки были скучными, тоскливыми и неинтересными. Голос матери часто сбивался, она мямлила про себя и странно смотрела на сына. А тот глядел в окно на улицу и представлял следующую прогулку на лошадях с Преннто. Преннто, этот черновласый Не-человек, полностью занимал его время, сознание, мысли. Сны с ним становились частыми и все более откровенными. Бывало, ложась вечером в постель, Грелль специально долго не давал себе расслабиться, чтобы уснуть мгновенно и сразу же очутится среди красных цветов. Он лакомился этими снами, словно сластена, и постоянно удерживал себя, оттягивая долгожданное сновидение, чтобы потом еще больше насладиться им. Это превращалось во что-то маниакальное, в наркотическую зависимость. Иногда на уроках Преннто долго не мог добиться его внимания. Чаще всего это случалось на уроках танцев, когда они, совершая па, сходились и расходились, соединяли и разъединяли свои тела, что сразу же напоминало Сатклиффу про сны. Грелль догадывался, что дети его возраста не могут и не должны видеть такие странные сны. На гравюрах, которые показывала ему мать, содержание этих сновидений выставлялись как смертельный грех, и в Аду те, кто в жизни пробовал то, что он – во снах, горели синим адским пламенем, терзаясь в муках, которые не дано было утолить. Все существо Сатклиффа в такие моменты охватывал религиозный страх, но кто-то старше его, чьим телом он владел в минуты сна, из глубины мозга успокаивал его теми словами: «Сны всего лишь сны…» *** Прошло восемь лет. Они протекли так незаметно, что, казалось, их и вовсе не было. Но Время оставило свои отпечатки. Волосы отца тронулись сединой, сам он начал сухо кашлять, словно Смерть уже стояла на пороге; в уголках глаз матери появились первые морщинки, зато Грелль скинул с себя маску ребенка, обращаясь в молодого юношу, чье поведение было безукоризненным, а смех – зажигательным. Сны продолжали посещать его долгими, темными ночами, и в них всегда были красные цветы и черные волосы Не-человека. Только одного его время обошло стороной. Преннто оставался с тем же лицом и с той же улыбкой, чем привлекал к себе внимание матери. С каждым днем она общалась с ним все реже и реже, сухо роняя слова. Она все больше увлекалась религиозной литературой и зачитывала за чаем целые лекции об устройстве загробной жизни, чем вызывала скуку у Грелля и обеспокоенность мужа. Если Не-человек что-то и думал по этому поводу, то размышлениями он ни с кем не делился, а лицо ничего не выражало. *** Когда-нибудь все кончается. Кончилась и жизнь отца Грелля. За несколько дней до смерти, он почувствовал себя много хуже, кашляя не переставая. Его отвели в его комнаты, где уложили в постель. Хотели послать за знахаркой, живущей неподалеку, но Преннто предложил в этом качестве себя. Осмотрев его, он сказал, что болезнь скоро заберет их мужа и отца. Мама была без ума от свалившегося на ее плечи горя. Она все время была около кровати мужа, но он все реже приходил в сознание. Чаще отец бредил, постоянно шепча: «Демон около меня, демон в доме, демон во мне. Я знаю, знаю, знаю, знаю, он не отпустит меня. Я стану его пищей, он станет моим хозяином, он будет властвовать надо мной. Прости меня, простите меня, прости меня , Боже! Лучше было не просить! Лучше бы о н не родился!»» - и яростно шептал слова молитв. Супруга тихо плакала и меняла примочки на его лбу. Сын также был все время рядом с ним. Но он не смотрел на отца. Отец и не звал его, и даже в редкие минуты, когда его мозг был свободен от действия болезни, он не поворачивал к сыну головы, не звал его. Словно в душе, метавшейся по телу, не было места для него. Когда мать наконец-то ушла в свои комнаты, сын подошел ближе к отцу. Внезапно его удивила перемена во взгляде этого человека. Он был наполнен молчаливой задумчивости, словно обладатель впервые взглянул на вещи серьезно. Отец посмотрел на Грелля, вздохнул и медленно сел на кровати. - Подождите, отец, вам нельзя… вам рано вставать! - Если не встану сейчас, то не встану больше никогда. У меня еще есть пара минут. Лучше не стой столбом, - проворчал он, вставая, - а помоги дойти до кабинета. Мужчина покачнулся, но сын вовремя подхватил его. Так, поддерживаемый сыном, Сатклифф-старший кое-как доковылял до кабинета. Там он опустился в кресло и на время прикрыл веки. Словно собираясь с силами. На вопрос Грелля : «Позвать ли маму?», отец покачал головой. Но, уже через мгновение открыв глаза, он начал говорить. Почему-то рассказывал о том, как повстречал свою жену, какая красивая была она в тот вечер; как она целовала его нa свадьбе; как были они счастливы, когда поняли, что у них родится дитя; как радовались дочке и оплакивали ее, когда через неделю ее нашли в кроватке мертвой. Как долго не могли видеть счастливые детские лица и как снова узнали о будущем ребенке. Как у них родился он, Грелль. Рассказывал быстро, с болезненным жаром, словно боясь, что не успеет. Грелль молча слушал его, готовый в любой момент послать за мамой. И здесь отец начал говорить то, что пытался сказать на каждой их встрече. Он, прокашлявшись, сказал: - Грелль, сразу после твоего рождения, ко мне в кабинет пришел человек. Он сказал, что ты… - Время пришло, Нортрам Сатклифф, - раздался железный голос, и из ниоткуда возник Преннто. - Преннто! Что ты здесь делаешь! – удивился юноша. - Мое имя больше не Преннто Леанима. Пятнадцать лет назад, в этот день вы, Нортрам Сатклифф, заключив со мною контракт, дали мне это говорящее имя ( Прим. На искаженном итальянском это означает «Забирающий Душу» ). Печать на вашей шее вот-вот пропадет. Я же пришел за тем, что мне принадлежит. - Подожди, демон, умоляю! Подожди еще немного – я должен это сказать! – вскричал отец. В словах демона царил холод: - Нет. Больше у тебя нет времени. Он начал приближаться, но тут Грелль схватил его за руку. - Постой, Преннто! - и тут же отдернул ее, почувствовав, как она покрывается перьями. Весь облик черновласого менялся. С каждым мгновением он все больше походил на черную птицу, и это по-настоящему пугало. Внезапно от него начал исходить такой яркий, черный свет, что Грелль отвернулся. Он не хотел видеть Преннто, его Преннто, в таком облике. Крик отца, все повышающийся, закладывал уши, заставляя сердце биться все чаще и чаще. Грелль прижал руки к ушам и зажмурил глаза. Внезапно крик прекратился. Юноша медленно обернулся. Легким движением руки, демон отбросил пустую оболочку, которая была телом его отца. Насмешливо поглядев Греллю в глаза, Не-человек облизнулся. Он подошел ближе к юноше. Тот не попятился, продолжая вглядываться в кровавые глаза. - Что ты сделал с моим отцом? - Пятнадцать лет назад в уплату того, что я помогу семье обрести наследника и воспитаю его, исполняя каждую его волю , следуя зримо и незримо за ним повсюду, мне была обещана душа этого человека. Я дал им тебя. Я воспитал тебя и выполнял каждую твою просьбу. Я приходил, когда ты звал меня. Но это все была только работа. Грелль изменился в лице. Работа?! И сны – тоже?.. - И теперь я забрал душу твоего отца как плату за все эти пятнадцать лет. Несколько сизо-черных перьев кружились над ними. Поймав одно из них, Не-человек провел им по губам Сатклиффа, как бы дразня, упиваясь этим изумлением и обидой, а потом мягко накрыл их своими. Разорвав поцелуй, он поклонился и сказал: - Мне пора. Прощай, мальчик со снами. И исчез. Через секунду раздалось дробное клацанье по мраморной лестнице каблучков, и в кабинет влетела госпожа Сатклифф. Увидев бездыханное тело мужа, она остановилась, словно борясь с собой. Потом слезы хлынули из ее глаз, и она кинулась к сыну, в поисках утешения. - Он…он…умер…у-уме-е-ер… он… И снова бесконечные рыдания. А Грелль, повернувшись к трупу лицом, думал только о том, что хотел сказать ему отец. И о том, какие мягкие у демона были губы. «Это тоже была всего лишь работа?» - думал он. *** Через три дня тело отца похоронили. Но и на этих скромных похоронах Греллю не разрешено было появляться на людях. Он наблюдал за всем из того окна, из которого отец обычно наблюдал за ним. Через неделю пришли какие-то люди, которые сказали, что прежний хозяин, недавно почивший Нортрам Сатклифф, наделал уйму долгов. Раньше на это почему-то никто не обращал внимания, а теперь всем вдруг стало понятно, что им придется продать фамильное поместье. Его мать и его самого выпроводили из дома. Завещание так и не было найдено, и все имущество пошло на оплату долгов. Ну, а если кто-то что-то оставил себе – кто расскажет это вдове и мальчику?.. Им пришлось узнать на себе все ужасы нищенского существования. Они спали на улице, а едой часто служило сырое мясо крыс, водившихся на улице в изобилии. Вскоре их прежняя одежда превратилась в лохмотья, а денег не осталось. То немногое, что взяла с собой несчастная вдова, было в первые же дни утащено каким-то бродягой. Страшное было это время… Чтобы хоть как-то сводить концы с концами, мать уходила по ночам в таверны. Юноша не хотел знать, за ч т о она приносит деньги, на которые они покупают черствый хлеб. Но знал. И от осознания собственной беспомощности плакал. Сны с красными цветами и морем крови понемногу перестали сниться. Черноволосый же навсегда ушел из них еще в день смерти его отца.