Мгновения жизни

Легкая музыка, доносящаяся из приоткрытого окна, заставила Северуса удивиться, а когда он открыл дверь, то и вовсе замер, удивленно глядя на родителей. Они танцевали. Обнявшись, они медленно переступали с ноги с ногу, улыбаясь друг другу, и даже не заметили возвращения сына. Или сделали вид, что не заметили, потому что стоило музыке внезапно закончиться, сменившись голосом диктора, как Тобиас, нежно отпустив жену, повернулся к Северусу. − Привет, сын, − сказал он с улыбкой, но от его тона у Северуса совершенно иррационально пробежали мурашки, и он только кивнул, судорожно пытаясь вспомнить, где и как мог проштрафиться. На ум приходила только не заправленная с утра кровать, но на такую мелочь отец бы не стал реагировать. Нацепив на всякий случай маску безразличия, Северус махнул рукой родителям и молча направился в комнату. − Не так быстро, сын, − услышал он и, зажмурившись и вздохнув, понял, что ему не показалось и что он явно вляпался в неприятности. − У меня проблемы? — спросил он осторожно, стараясь сделать тон как можно более спокойным. Вместо ответа Эйлин, сидящая рядом с Тобиасом на подлокотнике дивана, молча похлопала ладонью рядом с собой, призывая Северуса сесть. «Да что я сделал?! − взмолился про себя Северус, садясь в кресло, что стояло ближе к выходу. Не то, чтобы он думал, что ему придется убегать из дома, но такое странное поведение родителей его пугало. — Лучше бы уж ругались, а то смотрят на меня страшными глазами, как шизофреники с тех фотографий». Северус вспомнил, как недавно нашел в подвале чемоданчик с рабочим материалом матери Тобиаса, и, изучив занимательные фото вдоль и поперек, очень впечатлился тем, как могут выглядеть больные и неадекватные люди. Особой жути фотографиям добавляло их черно-белое исполнение. − Милый, − начала Эйлин и, заметив, как Северус дернулся и посмотрел на нее едва ли не с ужасом, добавила: − сыночек мой, а как ты думаешь, у нас все в порядке? От слов матери Северус почувствовал, что вспотел и что ему очень-очень страшно. Его мама, та, которую он знал всю жизнь, просто так ни за что не называла его «милым» и «моим сыночком», предпочитая просто обнимать сына, если было настроение. И вот сейчас он смотрел, как его мама, все также странно улыбаясь, словно вылезла из рекламы зубной пасты, ждала от него ответа. Северус медленно кивнул, искренне надеясь, что в родителей не вселились инопланетяне. − А как ты думаешь, мы любим тебя? — спросил Тобиас, опираясь плечом на книжные полки. — Ты ведь знаешь это? − Да что я сделал? − вскрикнул Северус, поднимаясь с кресла и отбегая к порогу гостиной. − Что с вами такое, что за странные вопросы, а? Он раскраснелся и, чувствуя себя все еще ужасно напуганным, кричал первое, что приходило на ум, видя, как медленно тают гротескные улыбки родителей. − Ладно, видит небо, мы попытались, − сказал Тобиас, отстраняясь от полок и наконец уже выключая радио, начавшее играть какую-то нудную песню. — Мы с мамой сегодня услышали одну очень занятную вещь. Оговорюсь сразу, мы не хотели подслушивать и просто оказались рядом по воле случая… Понимаешь, о чем я говорю? Он выразительно посмотрел на сына, все еще стоящего в дверях, но выглядящего уже менее напуганным и явно пытающегося понять в чем дело. Северус лихорадочно перебирал в голове все, что могло подойти под описанное отцом, но в голову упорно не приходило ничего дельного. «Хоть выглядеть стали нормально», − подумал Северус, разглядывая теперь уже хмурые лица обоих родителей, и молча пожал плечами, показывая, что так и не понял, о чем речь. − Очень жаль, − сказал Тобиас, вздохнув от огорчения, что приходится все так разжевывать. Придя домой, все оставшееся до возвращения сына время они готовились и думали, как правильно начать этот непростой разговор. Увлекшаяся психологией Эйлин предлагала начать по-хорошему, мягко и с улыбкой. Она предполагала, что так разговор сам выйдет на нужную тему и не придется ничего рассказывать, но этот план потерпел крах в самом начале. «Мы явно перестарались с улыбками, он явно напугался. Неужели мы такие ужасные?» − расстроенно думала Эйлин, взглядом передав Тобиасу право начать нелегкий разговор первому. − Мы с мамой слышали, как ты говорил с кем-то о том, что мы очень часто ссоримся, − стараясь быть как можно деликатнее, сказал Тобиас, − и нам очень важно знать: почему ты так сказал? «Попал», − подумал Северус, чувствуя, что земля будто уходит у него из-под ног. Он и сам не знал, зачем вообще стал однажды очернять родителей перед Лили. Просто в один из дней он был сильно обижен за то, что его заставили убираться в своей комнате, и наговорил ей лишнего. Потом, тем же вечером помирившись с родителями, он и думать забыл о своих неосторожных словах, но вот Лили взяла за правило интересоваться тем, как идут дела у него дома, едва ли не каждый день. Отрицать большую часть сказанного Северус считал глупым, да и после каждой жалобы ему было очень приятно видеть в глазах подруги сочувствие и заинтересованность, так что жалобы на родителей стали нормой. С каждым днем он все более утрировал домашние сценки настолько, что в какой-то момент сам стал верить, что дома все неблагополучно. − Я не знаю, − тихо сказал он, глядя в пол и краснея до кончиков ушей. − Но ты сказал, что мы постоянно ругаемся, что я ничего не люблю и ты мечтаешь уехать отсюда поскорее, Северус, − вопреки всем ожиданиям сына спокойно сказал Тобиас. − Это очень нас огорчило и даже ранило, − подала голос Эйлин, − неужели мы настолько ужасные или делаем что-то не так? − Да, − согласился Тобиас, − если тебе плохо, ты всегда можешь сказать нам, Сев. Я же всегда говорю, что готов выслушать любую твою проблему. Северусу стало стыдно, но вместе со стыдом из глубины души внезапно поднялась ярость. − Да неужели? — слыша себя будто со стороны, воскликнул Северус, заставив отца переглянуться с мамой от неожиданности, − вы оба вечно либо ссоритесь, либо в больнице своей пропадаете и даже не думаете, что мне тут может быть страшно ночью одному! А ты вообще все время допытываешься, что да как, будто допрос больному устраиваешь. А я не больной, что вам до моих дел! Он надулся и уставился на родителей, шокированных не меньше него такой внезапной откровенностью. Эйлин попыталась было чего-то сказать, но лишь открывала и закрывала рот, в то время как в уголках глаз появлялись слезы. − Северус, − сказал Тобиас, задумавшись, как и жена, не в силах придумать ответ. − Вот именно, «Северус», − передразнил его сын, − есть еще вопросы? Он скрестил руки на груди и уже было почти ступил на первую ступеньку, как Тобиас, слегка повысив голос и снова назвав его по имени, велел остановиться. − Во-первых, сын, мы не ругаемся, мы просто эмоционально разговариваем. И даже если такое происходит, то это наше с мамой личное дело, которое тебя никак не касается. Мы с мамой друг друга любим, и это главное, что ты должен знать! Во-вторых, в больнице мы работаем. И если ты наивно полагаешь, что в Хогвартс принимают на бюджетной основе, то ты глубоко ошибаешься. Во всяком случае, на бюджетной основе туда принимают сирот. Или ты хочешь стать сиротой? Северус испуганно мотнул головой. − Ну, а в-третьих, сын, ты еще не встречал людей, которым, как ты характеризовал меня, «вообще не особо что нравится». Но если ты хочешь, я могу стать именно таким, ведь надо же соответствовать. Едва удержав себя от того, чтобы прокричать последнюю фразу, Тобиас с досадой опустился в кресло за спину Эйлин и сделал пару вздохов, схватившись руками за голову. Он приказывал себе дышать, всеми силами стараясь заглушить душевную боль и не дать выхода тем обидным словам, так стремящимся сорваться с языка. − Мы очень огорчены, Северус. Не только тем, что ты это сказал, и даже не тем, что сказал кому-то, а тем, что ты действительно так считаешь, − сказала Эйлин, вытирая глаза тыльной стороной руки. − Да не считаю я, − пробубнил Северус, сгорая от стыда. «Лучше бы кричали, лучше бы, как родители Майки, ремнем побили, чем вот так смотреть», − думал Северус, чувствуя себя самым ужасным сыном на свете. − Я просто случайно. Но вас и правда нет дома, и вы правда ругаетесь, − едва не заикался он, − а у Лили родители играют с ними, ездят в центр в выходной за мороженым, у них дом как два наших! — сказал Северус и почувствовал, как от обиды на все и вся у него задрожал голос, а сам он едва сдерживает слезы. Глядя на сына, Эйлин никак не могла понять его. В голове роилось множество идей, и в какой-то момент она даже подумала, что Тобиас был прав в предположении, что Северус рисовался перед той Лили, к которой она уже за глаза чувствовала отвращение. − И зачем тогда ты ей это сказал, Сев? — повторила она, пытаясь добиться правдивого ответа. − Ведь мы же тоже ездим в центр и в кино недавно были, да, Тоби? Тобиас кивнул, все также сидя обхватив голову руками. − Я преувеличил, − совсем тихо, плача, ответил Северус, − потому что, потому… − Потому что тебе нравится эта девочка и она тебе так мило сочувствует, да? — подняв голову и глядя сыну в глаза, произнес Тобиас и, видя, как сын кивнул, явно пораженный его догадкой, усмехнулся. — А что она скажет, если узнает о твоем так называемом преувеличении? Северус в ответ только покачал головой, и так зная ответ с самого первого дня своей лжи во имя дружбы. Лили бы просто ушла, считал он, и так замечая, что без новых рассказов о магии или родителях интерес девочки к нему заметно тает. − Я не буду больше, − сказал он, шмыгнув носом, − клянусь. Простите меня? − Иди сюда, − Тобиас протянул руку, и Северус, вздохнув, подошел и встал перед отцом, ожидая нотаций, но, к его удивлению, Тобиас просто сгреб сына в охапку, обнимая его едва ли не всей силой и чувствуя, как плечо стремительно намокает от слез сына, наконец прорвавшихся наружу. − Мы любим тебя, Сев, − нежно произнесла Эйлин, обнимая их двоих и нежно гладя сына по голове, дивясь ситуации. — И будем любить, что бы ты ни сделал, но прошу тебя, думай о том, что твои слова и действия могут причинить очень сильную боль твоим единственным близким людям. Северус только шмыгал в ответ, не в силах оторваться от папы и перестать плакать. Ему не хотелось показывать слез, было нестерпимо стыдно, горько и в то же время приятно от осознания, что его все-таки любят. Даже в таких дурацких рубашках, сделанных назло. − Ну, ладно тебе, − произнес Тобиас, целуя мокрую щеку и сразу же вытирая с нее слезы клетчатым платком, − прояснили и живем дальше. И давай, чтобы уж немного развеять мрачность нашего дома в глазах твоей девочки, пригласим ее на ужин? Что думаешь? − Она не моя девочка, − смущенно пробубнил Северус, почему-то не в силах посмотреть родителям в глаза, − но если хотите, я ее позову. − Хотим. Да, Эли? — Тобиас посмотрел на жену, и та, хоть и с неохотой, но кивнула в ответ. — Вот видишь? А потом, раз уж зашла такая тема, я думаю, нам нужно с тобой обсудить, как еще можно удержать женское внимание помимо таких вот «фокусов». Северус, снова покраснев, но чуть подумав, кивнул, искоса наблюдая за реакцией мамы. Эйлин только фыркнула и, усмехнувшись, прошла на кухню, решив для себя, что далее ее присутствие будет только лишним. Ей-то уж совсем не хотелось знать, как удержать внимание той, что не сразу может разглядеть, какой замечательный ее сын. Какие бы там проступки он ни совершал. Не вслушиваясь в голос Тобиаса, доносившийся из гостиной, она лениво листала журналы, взятые из больницы и, загибая края, отмечала для себя интересующие ее странички с рекламой свадебных агентств. Эйлин так и не отказалась от мечты о церемонии, и теперь, когда близилось лето, а денег в копилке было достаточно, она активно приступила к планированию торжества. «Я думала, это будет легче, − размышляла она, когда, морщась, разглядывала платья в каталоге. Все представленные фасоны казались ей вычурными или наоборот, выглядели так, будто на невесте надета штора поверх ночной рубашки, — все не то, что не так с этим миром? Как, находясь в своем уме, женщина может по доброй воле надеть такое?» Отложив от себя очередной каталог, она открыла какой-то январский журнал, совсем не относящийся к теме свадьбы, и остановилась, увидев на актрисе платье своей мечты. Оно было идеальным, не вычурным и в точности подходило к ее фигуре, судя по внешности актрисы, имя которой никак не могла запомнить. «Вот оно!» − радостно решила она и, варварски выдрав страницу, запихнула ее в свой блокнот, приписав рядом пожелания к ткани и некоторые мысли по дополнению образа. Сам крой платья казался легким, и при помощи одной из подружившихся с ней еще на курсах медсестер, Эйлин, освоившая шитье одежды, могла сама сшить его практически в точности как на фото. От приятных мыслей ее отвлекла ноющая боль внизу живота, не проходящая уже второй день и обычно предвещающая начало «женских дней», но для этого было еще слишком рано. Стараясь не думать о сокровенном желании, Эйлин, хоть и обещала Тобиасу больше не делать тестов до задержки, встала и, украдкой посмотрев в гостиную на все еще беседующих отца и сына, незаметно прошла в лабораторию. Сделать нужную смесь она могла уже ночью и с закрытыми глазами, а потому, проделав нужные манипуляции, она теперь с очередной раз бьющимся в предвкушении сердцем смотрела, как капля крови начинает растворяться в зелье. Не веря своим глазам, Эйлин наблюдала, как, оттенок за оттенком, постепенно, изначально темная жидкость начинала светлеть, меняя цвет на заветный лиловый. «Лиловый! Получилось! Лиловый!» − стучало в ее голове, повторяясь и отзываясь искрами радости в груди. Сияя от счастья, она дотронулась до живота и, словно ощутив тепло, идущее изнутри, расплакалась от переполняющего ее счастья.