Сыны Всевышнего

      — «Ани амарти: элохим отэм увнэй элийон кульхэм», — бегло с хорошим гортанным произношением прочёл Роман и поднял глаза на Исаака Израилевича. — Я нашёл толкование… Шофэт — судья — именуется Богом, поскольку суд — Божественная прерогатива… Но это как-то… плоско что ли… У Вас, наверное, есть объяснение поинтересней?       Мюнцер, подперев голову рукой, глядел на Романа с лёгкой иронией.       — Мне достаточно толкования данного Спасителем, — насмешливо заверил он. — Не помню точно, но, по-моему, так: «Не написано ли в законе вашем: Я сказал: вы боги? Если Он назвал богами тех, к которым было слово Божие, Тому ли, Которого Отец освятил и послал в мир, вы говорите: богохульствуешь, потому что Я сказал: Я Сын Божий?».       — То есть…       — Это обо всех нас: «Я сказал: вы — боги, и сыны Всевышнего — все вы». Посмотрите что там дальше: «Ахэм кеадам тмутун ухʼахад хассарим типполу» — «Но вы умрёте, как человек». Вы — боги, но умрёте, подобно смертным существам…       — Но как тогда понимать: «Элохим ницав баадат эль, бекэрэв элохим йишпот»?       — Чего тут непонятного? — Мюнцер крупно, по-птичьи моргнул, ехидно склонив голову набок. — «Бог встанет в собрании богов, среди богов будет судить…». Или вы сомневаетесь, что Он будет судить?       — Кого? Богов? — терпеливо уточнил Роман.       — Нас, молодой человек, нас. Бнэй Элийон — это мы. Мы — Сыны Всевышнего. В этом залог нашего будущего совершенства. Если мы не причастны Божеству, мы никогда не сможем достичь обожения. И наоборот. Если вы это осознаете, всё остальное станет для вас неважным. Вы оставите все ваши ухищрения и пойдёте за Ним туда, куда Он позовёт.       Роман надменно выгнул бровь и хмуро уткнулся обратно в книжку. Видно было, что объяснения Мюнцера ему ох, как не понравились…       — Может быть, вы говорите о том, что знаете, — отозвался он после неприятной паузы. — У меня другой опыт.       — Какой же интересно? — оживился Мюнцер. — Может, чаю? За чаем и расскажете… — Он засуетился, убирая со стола книги, и Роман встал, чтобы помочь ему.       Вдвоём они быстро управились с сервировкой и вскоре уже сидели за круглым столом, покрытым старомодной кружевной скатертью, под бахромчатым абажуром, низко нависающим над столом, и пили ароматный крепкий чай из белых чашек прекрасно сохранившегося ленинградского фарфора.       — Вы собирались что-то рассказать… — мягко напомнил Исаак Израилевич.       — Ничего особенного, — нахмурился Роман. — Просто согласно моему личному опыту, «богом», как вы говорите, делает человека знание.       — Вы сейчас какое-то специфическое знание имеете в виду? — с невинным видом уточнил Мюнцер.       — Почему «специфическое»? — ещё больше помрачнел Роман.       — Потому что слова Торы — это тоже знание. Только другого… хм… качества.       — Хорошо. Могу конкретизировать. Знание о том, что мир — это энергия, даёт возможность человеку эту энергию преобразовывать, управлять ею, менять частоту вибраций, а, значит, владеть миром и быть хозяином самому себе. Я могу сделать так, что вы увидите мир вокруг, как совокупность энергетических потоков и вибраций, а вы чем докажете свои слова?       — Наверное, не стану умирать «кеадам», — с лукавой улыбкой ответил ему Мюнцер.       — Но ведь ОН тоже умер! — не выдержал Роман.       — Он умер, чтобы воскреснуть. Он сотворил своей смертью невообразимое. Для нас. Он выкупил нас всех у смерти. Представьте, сколько энергии высвобождает добровольная смерть невинного человека! А Бога? Безгрешного Сына Божьего?       При этих словах Роман вдруг сильно побледнел и рванул ворот неизменно чёрной рубашки. Лоб его покрылся бисеринками пота, он задыхаясь, навалился грудью на стол.       — Не понимаю… Как будто чёрная ткань перед глазами… Не могу от неё избавиться… — отрывисто выдохнул он, вцепившись побелевшими пальцами в столешницу и сминая вязаное белое кружево скатерти. — Постоянно её вижу, постоянно…       Мюнцер уже стоял рядом с Романом и глядел на него с сочувствием и жалостью.       — Вам надо отдохнуть, молодой человек. — Он положил свою старческую руку на голову Романа и легонько погладил его тёмные волосы едва заметным движением пальцев. — Закройте глаза. Всё пройдёт. Это не страшно…       Эти слова было последнее, что Роман услышал, проваливаясь в глубокий, безмятежный, крепкий сон.       Проснулся он в кресле — посвежевший и отдохнувший — и никак не мог вспомнить, почему уснул. Вернулся к столу. Они выпили с Мюнцером ещё чаю. Очень мило побеседовали при этом. Потом тепло попрощались до следующего занятия. Правда Исаак Израилевич глядел в прихожей на своего ученика как-то уж очень печально и задумчиво. Роман хотел было спросить, почему, но передумал: мало ли — просто устал человек!

***

      — Ну, говорил я тебе, что долго скрывать своё варварское вторжение в его сознание вам с Бергером не удастся? — терпеливо вздохнул Радзинский, протягивая Аверину скомканную голубую рубашку.       Николай Николаевич встряхнул её и тщательно расправив, развесил на верёвке.       — Ну, кто же знал, что он такой уникум! — неохотно отозвался он. — Всё, или ещё что-то осталось?       Викентий Сигизмундович заглянул в тазик:       — Носки ещё. Если хочешь, я сам их повешу. А, насчёт, «уникума» — я знал. Я целый год тебе об этом твержу! Но ты, как капризная принцесса, Коль! Уши руками зажал, глаза зажмурил и каблучками в истерике топаешь всякий раз, когда я об этом заикаюсь!       — Ты… — Как не был Аверин возмущён этой предательской речью, вежливое удивление на лице — вот всё что он себе позволил. — На. Сам повесь, — он сдержанно швырнул мокрыми носками в Радзинского и с бесстрастным лицом покинул балкон.       Викентий Сигизмундович отставил тазик в сторону и пошёл следом за Авериным.       — Никуся, ты за «принцессу» обиделся? Да? — понимающе усмехался он. — Беру свои слова назад. Могу заменить «принцессу» на «ребёнка» — суть та же. «Как капризный ребёнок» — такой вариант тебя больше устроит?       — Нет! — Николай Николаевич резко затормозил и развернулся на сто восемьдесят градусов так неожиданно, что Радзинский практически врезался в него и Аверин не упал только потому, что Викентий Сигизмундович машинально придержал его за плечи. — Оскорбительна суть, а не только форма твоего… заявления! — непреклонно стряхивая его руки со своих плеч, звенящим от напряжения голосом заговорил Аверин. — По-твоему выходит, будто я из личной неприязни принижаю достоинства твоего любимого Ромы! На самом деле — и ты прекрасно об этом знаешь — я каждый раз останавливаю тебя, когда ты начинаешь его восхвалять, просто потому, что мне страшно! Меня охватывает паника всякий раз, когда я вспоминаю, какого монстра мы пригрели! И у меня сердце кровью обливается, когда я наблюдаю, как тяжело приходится с ним Кириллу! Поэтому — да, я рад, что какое-то время тот сможет пожить спокойно, как он этого, несомненно, заслуживает!       Радзинский слушал Николая Николаевича с такой жалостью и с таким горячим сочувствием, что любой другой на месте Аверина непременно счёл бы себя смертельно оскорблённым тем откровенным снисхождением, которое сквозило в его взгляде.       — Ну, Коль, ну, прости, — наконец, пробасил он виновато. — Не хватало ещё нам поссориться. Коль, я тебя умоляю… — просительно сказал Викентий Сигизмундович и протянул к Аверину руки.       Николай Николаевич смерил Радзинского всё ещё гневным взглядом, но потом со вздохом шагнул ему навстречу и обнял, прижавшись щекой к его могучей груди. Радзинский удовлетворённо хмыкнул и, в свою очередь, крепко обхватил Аверина руками и потёрся носом о его макушку.       — Вот и славно, — бархатисто мурлыкнул Викентий Сигизмундович. — А по поводу Шойфета… Я только хотел обратить твоё внимание, что у него всё не как у людей. Он видит тот блок, который поставил ему Бергер, причём видит его именно в тот момент, когда тот начинает работать. Ты мог предположить что-нибудь подобное? Лично я потрясён. Шойфет, несомненно, великолепно натаскан замечать любого рода магическое воздействие, которое может быть на него оказано. Просто он ребёнок ещё и сам этого не понимает. Помнишь, он увидел рудневскую привязку до того, как тот реально её сделал? Нам стоит это учитывать.       — Кеш, я на пенсию хочу. Я так устал… — вдруг жалобно прошептал Аверин, теснее прижимаясь к Радзинскому.       — Ко-о-ля… — нервно засмеялся Викентий Сигизмундович. — Побойся Бога! Ты… мальчик ещё!       — Ничего, что я седой?       — Коль, вот честно — я даже не заметил, как ты поседел! Светленьким был, светленьким и остался! А, насчёт того, что устал — потерпи немного. Скоро каникулы. Будешь у меня только есть, спать и гулять. И книжки читать только для развлечения!..