Третий пункт

— Мы вернулись! — в ослепительно-белой комнате с таким же пианино открылся небольшой проход, сквозь который и прошел говорящий мужчина. Он обратился к большому зеркалу напротив, точнее, к человеку внутри этого зеркала. — Неа, мы с хорошими вестями. На параде наткнулись на книжников и я дал им твой блокнот. Все прошло как ты и сказал. — А я подружился с Кевином! — из-за спины говорящего высунулась довольная мордашка Аллена. — А еще там было очень красиво. Много ларьков с едой и пекарен, а еще много леденцов, и Мана даже купил мне один! — сдал дядю мальчик. — Почему ты опять покупаешь ему сладкое? — Неа встал из-за пианино, за которым и сидел все время до прихода родни, и подошел к самому краю зеркала. — Ты что забыл, что Аллен уже ел сегодня две плитки шоколада? Хочешь, чтобы у него диабет развился? И, раз уж ели, — добавил он немного тише — могли бы и мне принести немного. Мана сел на диван, предварительно стянув сюртук, и подозвал Аллена. Мальчик все еще стоял у входа и воевал с запутавшейся шнуровкой новых ботинок, но поспешно засеменил к дяде. — Хватит уже, Неа. Поинтересовался бы лучше у сына-то, с каким таким Кевином он познакомился, — пробормотал Мана, пытаясь развязать ту мешанину из шнурков, которую устроил его нерадивый племянник за две минуты. — А я что, я ничего. Сладкое — моя слабость, ты же знаешь. — И как ты не разжирел-то за пять лет ничего неделания в зазеркалье? — пробормотал себе под нос Мана, расправившийся уже с правой ногой племяшки. — У меня идеальное телосложение! И я все слышу, — он злобно зыркнул на брата. — И вообще, что это за Кевин то, а? — Ученик книжника. Аллен, о чем вы говорили хоть? Мальчик рассеянным взглядом посмотрел на папу с дядей. — И вправду, о чем мы говорили? — спросил он сам себя после минутного молчания. Аллен скинул обувь и встал с дивана. — Забыл?! — почти в один голос воскликнули ошарашенные близнецы. Аллен задумчиво чесал затылок, как будто это могло бы помочь ему вспомнить. — Может и нет, — выдал мальчик через несколько минут. — Я что-то помню. Мы говорили с ним о войне. Кевин упоминал что-то о взрывах, армии и акума. В ослепительно-белой комнате повисло молчание. Войну не любил никто. Ни Мана, лишившийся почти всей семьи, ни Неа, потерявший еще и жену вдобавок, ни Аллен, который почти ничего о ней не знал, но так же как и взрослые не любил. Заранее, так сказать. Он знал, что войны бывают разные. Войны, раздуваемые из-за чьих-то интересов, войны из-за безумных тиранов, гражданские, политические, холодные и нет. Войн много, жертв еще больше и все на одно лицо. Даже Священная война, в которую невольно была вовлечена его маленькая семья — он прекрасно знал это — была на самом деле обычной мясорубкой с солдатами-экзорцистами и важным начальством с одной стороны, да безумным Графом с семьей серокожих Ноев с другой. После таких войн оставалась лишь пустая земля, да бесконечные ряды могил. Серые и пустые, они стояли обычно особняком на любом кладбище, ярко отличаясь от богато украшенных последних домов для простых людей. Среди буйства красок и искусственных цветов на кладбище, среди последнего праздника жизни они бессловно напоминали о том, какой конец был именно у них, чем они пожертвовали, чтобы на могилы других людей могли все так же приносить цветы и еду, чтобы кладбище пополнялось яркими могилами, оставаясь пестрым даже в дождливые серые дни. Аллена пару раз водили на кладбище. Мана подводил его и к могиле матери и к могиле бабушки — матери его папы и дяди. У могилы мамы Неа, который переходил в осколок зеркала Ковчега, долго молчал, а потом начинал что-то беззвучно шептать, едва шевеля губами. Возможно он о чем-то говорил с ней. Или, может быть, пел ей. Аллен знал, его маму звали Марлен и она была очень красивая. Она была доброй и всегда улыбалась. Его папа не любил ее вспоминать, но пару раз упоминал. Обычно в такие моменты он сидел у своего черного пианино в отражении и наигрывал ее любимую мелодию (по его словам). Короткое мелодичное вступление и голос, чистый и нежный голос матери, начинал звучать в его голове, сливаясь с голосом отца, превращая обычную мелодию в песню о чем-то вечном, о том, чего он еще не понимал. Потом, выслушав его теорию о волшебной мелодии, Неа, назвав его дурашкой, объяснил ему, что просто вместе с Марлен они когда-то давно записали эту мелодию как ключ к управлению всем Ковчегом, поэтому каждый раз при ее проигрывании в комнате Исполнителя, эта махина сама воспроизводит их голоса. Папа обещал научить Аллена этой мелодии, но немного позже, когда он вырастет и не сможет случайно убиться, вывалившись в открытые врата. И была еще одна странно-волшебная вещь. Отец Аллена был серым. Мальчик не знал, почему тот так выглядел, хотя и Мана и его папа объясняли ему, что это все из-за какого-то загадочного гена Ноя. А если бы не эта серая кожа и странные крестики по всему лбу, Неа был бы точь-в-точь как его дядя, не зря же близнецы. Хотя характеры у них были совершенно не похожи. Аллен знал многое. Не понимал, что знает важную информацию, но, тем не менее, знал. Но он совершенно не умел сосредотачиваться на чем-то. Поэтому уже через минуту тяжелого молчания, дернул за хвост золотого Голема, имевшего привычку строить гнездо в его волосах. Видимо их медно-рыжий цвет распознавался им, как цвет веток. — Неа, — опомнившись, произнес Мана. — Через три дня мы встречаемся с книжниками. Они должны будут вернуть нам твой дневник и выслушать наши условия. Я называю им те, о которых говорил ты? — Угу, — кивнул он в отражении. — Пока будем действовать как задумали. Вряд ли в ближайшее время произойдёт что-то, способное изменить ход времени так кардинально. — Спрошу ещё раз. Ты уверен, что стоит так доверять книжникам? Они, в конце концов, нейтральная сторона. Неа поднялся со своего удобного кресла и принялся расхаживать туда-обратно перед зеркалом. — Не знаю почему, но я уверен в том, что им можно доверять. Мальчишка, — он задумался, пытаясь вспомнить его имя — Кевин, кажется? — он сыграет важную роль в будущем. Хотя, — он резко развернулся лицом к брату. — Ты прав. Сейчас ещё слишком рано. Поставь отсрочку на семь лет. Этого хватит, чтобы научить Аллена стоять за себя. — Ты уверен? — старший посмотрел в глаза младшему. — Более чем. Это необходимо для его безопасности. Я не хочу лишать его мирной жизни, но даже он сам прекрасно знает нашу роль в этой войне. Его жизнь мне важнее искусственного мира. Мана не выдержал и внезапно рассмеялся. — Ну ты и загнул, Неа. Такой пафос, такой пафос, — он все не мог успокоиться и продолжал глупо хихикать. Неа, услышав эти странные звуки, тоже засмеялся. Почему-то все пафосные речи всегда превращались в фарс в семье ДʼКемпбеллов. Может, это наследственное? Спустя какое-то время почти успокоившийся Мана встал с удобного дивана и потянулся, разминая затёкшие конечности. — Пойду посмотрю, что там твой сынишка учудил, а то что-то долго от него ни слуху ни духу. Я уже переживаю, — он направился к одной из белоснежных дверей. — Пойду проведаю нашего обжору. Не скучай, братишка. Он махнул рукой и вышел из помещения. Неа стоял, прислонившись лбом к зеркалу. По его лицу медленно расплылась предвкушающая улыбка. — Скоро начало будет положено и я буду ждать ответного хода, Граф!