And make death proud to take us

С появления Арьи в Камелоте прошло ровно две недели. Казалось бы, всего четырнадцать очередных дней, прожитых мной как обычно, лишь с добавлением одной пятилетней особы, однако за это время успело минуть столько прекрасных мгновений, до сих пор отзывающихся у меня в памяти улыбкой и эйфорией, сколько я, должно быть, и за всю жизнь не знавал. Лично у меня сложилось впечатление, что вместе со своей персоной девочка принесла в мой дом безудержную жизнерадостность, неиссякаемую энергию и легкость, какой я не чувствовал, пожалуй, с самого рождения! По крайней мере, я не мог припомнить ни одного периода за свои девятнадцать лет, чтобы я так просто проводил целые дни в яростном возбуждении, выплескивая захлестывающие эмоции на окружающих, заражая тех своим рвущимся на волю смехом и детской радостью. Даже не знаю, что так веселило и впечатляло меня…Толи это была долгожданная зима, вступившая в свои владения, толи дни полные ребячества и потех, толи оживление иссякшего за год замка, толи не сходящая с лица Лианны счастливая улыбка… Пожалуй, нужно расписать все по существу… Несмотря на разнообразие и полноту впечатлений дней, каждое утро начиналось у меня одинаково – с крика: «МЕРЛИН!» Боги!..Вы явно решили низвергнуть на меня свою кару за все жизненные грехи, раз послали мне в искупление этого…как бы выразиться-то…чудака (пусть будет так). Это не паж, это просто собрание вселенской неуклюжести, рассеянности, забывчивости, легкомыслия и «простите, милорд» в одном обличии да еще и во плоти...После двухнедельного общения с этим парнем, я прировнял его имя к ряду слов, типа: последнего дурака, ущербного идиота, конченного придурка, сделав его имя нарицательным. Поэтому, когда юнец выводил меня из себя, я не крыл его оскорблениями, как делал это первое время, а стал просто, закатив глаза, произносить: «Мерлин…»Я не знаю, как еще не спятил с этим парнем! А все потому, что Гаюсу нужно было пристроить какого-то дальнего родственника к работе, чтоб мальчишка не «застаивался». Да…я все понимаю. Но почему его нужно было отдать именно мне??? То опоздает, заставив меня, лишний час валяться в постели. Я что должен выходить на непрогретый пол? А камин мне самому не растопить?! Но опоздание – еще не самое худшее, что могло произойти…Катастрофа начиналась, когда он приходил раньше…Да-да, когда я еще был участником сновидений, он весьма опрометчиво начинал копошиться у камина, гремя инструментами. И хвала небесам, если он ничего не уронит типа кочерги, поставив на ноги еще спящий дворец. А что? Однажды, он чуть не подпалил ковер, весящий на стене!..Короче говоря, этот долговязый нескладный парень задавал старт моему дню, разгоняя скуку и заряжая меня пламенем жизни. Но вот, облачившись в одежды и позавтракав, я (если Мерлин не опрокинул на меня поднос с пищей, и мне не нужно было переодеваться)выходил в свет. Тут-то и начиналось все веселье – в игру вступали мои друзья-рыцари… Тренировки, нужно признаться, проводимые зимой лишь для отговорки перед королем на вопрос «где ты прошатался столько времени?», переносились на задний двор. В снежное время я занимался фехтованием лишь для поддержания формы. Да и то, мои упражнения походили больше не на замысловатые движения мечом, а на бездумные махи сталью трехлетнего ребенка…И дело было даже не в лени, хотя и той присутствовал добрый десяток. Просто тренироваться на заснеженной поверхности было крайне тяжело, да что «тяжело» - невозможно! Продумывать тактику поединка, учитывая при этом сугробы, в которых застреваешь по колено? Ага, премного благодарен! Поэтому во время тренировок я не делал абсолютно ничего дельного, даже наоборот…Например, когда, скажем, сир Персиваль все же решался вынуть меч из ножен и «не в службу, а в дружбу» сразиться с сиром Леоном, Ланселот прерывал бой в самый его разгар, влетая с военным кличем, призывающим солдат вонзать свои мечи в тела врагов, в самый центр стычки и падая на колени, оказываясь при этом по пояс в снегу, устраивал «рукодельный салют». К нему тут же, забыв о дружеской схватке, присоединялись два борца, я и остальные парни. Боги!..Никогда не думал, что снег мог нести столько радости…Теперь я полностью понимал Старк в ее привязанности к зимней стихии, потому что сам принял ее в себя, вобрав любовь к окоченевшим пальцам, зарумянившемся щекам, хрипящему, после снежных потасовок, голосу…Именно Зима позволяла насладиться мне всеми вкусами жизни, наслушаться смеха друзей, столь искреннего и задорного, что тот еще долго сидел в ушах, отдаваясь звоном колокольчиков, насмотреть на их улыбки, такие преданные и добрые, что те до самой весны кружили снежным хороводом в моем сердце… Товарищи…Друзья…Братья. Нам нравилось ребячиться. Даже не потому, что возвращение в детство позволяло погрузить время вспять, вернув те чувства беззаботности и безрассудства, которые не карались тогда крепким отцовским словцом, вонзающимся в легкие двуручным мечом выражения: «Детство у него в заднице взыграло!»Потому, что мы были собой – да, не теми потерянными мальчишками, проведшими детство в наставлениях и приказах, не зная ни купании в ледяных водах сугроба, ни валяния на снегу и бессмысленного наблюдения за белоснежными облаками с такой же белоснежной земли, а собой…настоящими. Это казалось безумным сумасшествием равноценным бессильному отчаянию… Так. Только веселье! Самым забавным моментом снежных битв, где каждый играл сам за себя, было видеть лицо случайно заглянувшего на задний двор прохожего, который при виде избиения молодого принца поднимал такой крик, что сбегалась вся дворцовая челядь. Королевские советники и министры, придворные дамы и господа, даже просто слуги, остолбенев, наблюдали за нашими действиями, боясь предпринять что-либо для освобождения их будущего правителя, находящегося по колено в снегу и одновременно топящего в сугробе одного из рыцарей своей личной гвардии, из-под лавины сыплющихся на него снежков со стороны остальных товарищей. Несмотря на публику с ее шокированными взорами, шепотками на счет здравости моего ума, боязливых вскриков, когда кому-то из нас заезжали по лицу, мы продолжали веселиться, наслаждаясь моментом и лишь усугубляя остервенелость положения возрастающим количеством тумаков, вскриков и ругани. Но бывали исключительные случаи, когда наши игры почитал своим присутствием Его Величество. Тогда начиналась самая хохма: при виде озадаченно-гневного взора короля, вздыхающего: «что ж с тобой делать, идиот ты эдакий?», все участники кучи-малы замирали на местах, а я, находясь в любом положении, обычно из-под локтя Ланселота, говорил следующую фразу: «Если подобная ситуация возникнет на поле сражения…» - при этом все рыцари накидывали на лица маску сосредоточенности, начиная вдумчиво кивать головами. Затем я демонстрировал, каким именно образом нужно выкарабкиваться из западни дружеских рук, врезая Ланселоту локтем в живот, от чего тот сгибался пополам, шепотом покрывая мою персону благим матом. Завершалось представление шутливым ударом кулака парню между глаз, после которого он, положа руку на сердце, плашмя падал на взрытое табуном наших сапог белое покрывало. В конце концов, как тело Ланселота по самые уши зарывалось в сугроб, я победоносно переводил взгляд на отца, мол, гордись мной папа! В такие моменты по лицу короля блеском солнечных лучей на воде сияла ярость. Та чистокровное отборнейшее чувство, что овладевает человеком редко, обычно идя вперемешку с ненавистью и презрением, однако у отца получалось выцеживать частицы гнева без всяких примесей. В глазах обычно, пробудившись, начинали кружить каменные василькового цвета горгульи, начинающие крошить мой наглый взор на мелкие крупинки стыда при столкновении. Но хуже всего был ответ моим развлечениям: разочарованное покачивание головой, вымученный вдох, вздернутые до самых корней волос брови, усталые въевшиеся в кожу морщины и колкое замечание, вылетавшее через одни губы на выдохе: «Что выросло – то выросло…» Тогда одновременно со спиной отца моему взору открывалась правда, все время притесняемая слишком скорым бегом мыслей, остротой чувств и бурностью эмоций…Может быть, я всегда знал ее, но умело скрывал за ликом принца, тянущегося всем своим естеством к нормальной жизни? А истина заключалась в том, что нормальная жизнь, в моем понимании, была прекрасным мифом, своего рода мечтой, выдуманной благородными господами для самоуспокоения. Это ведь так ободряет и тонизирует, когда тебе говорят, что ты волен делать все, что твоей душе угодно! Позавтракай этим, если охота, надень то, если хочешь, сходи в шикарную библиотеку или посиди в кругу друзей, это твой выбор, а хочешь ту девушку? – Бери, она твоя!..Придворная жизнь похожа на рынок, где каждый выбирает то, что пожелает…лишь уплачивая цену. А цена есть у всего. Для господ эта цена – душа. Да, ты продаешь душу в обмен на роскошную жизнь, на резной свод над головой, на лучшие блюда на своем столе, на искуснейших женщин в своей постели. Эти безделушки, не имеющие особой ценности, надобны лишь для заполнения той глубокой впадины, образующейся на месте вырванной души… «Что происходит с душой после отделения от тела?» - логичный вопрос. Ее бросают в малюсенькую темницу под названием «королевский дворец». Камера крохотная: крыша да четыре стены, сжимающие в тебе твою сущность, контролируя каждое твое действие, выставляя его на публику, как цирковую обезьянку, пресекающие любое проявление воли, вырезая ее, подчиняя себе, развлекающие ее своими играми, гоняя из угла в угол, избивая и калеча…А тело все это время веселится, не подозревая о пустоте, что истребляет его изнутри, испепеляя и выжигая остатки свободы. Свобода – вот цена великолепной жизни. Ты отдаешь ее, не подозревая об увечьях, что нанесет тебе жизнь без нее, что лишившись свободы, ты заблудишься в лабиринтах собственного организма, заваленного всяким хламом, начинающим пылиться за ненадобностью, внося в легкие пылевую завесу, мешающую сделать полноценный вдох, облегчивший бы потерянную душу. Подумав, понимаешь, что у презренного раба больше свободы, нежели у особы королевской крови. Голубая кровь рождает симбиоз людей, пользующихся властью, и людей, признающих эту власть. Все кажется простым, ведь верх и низ существовали испокон веков, однако насколько вечно их положение? Именно. Все переплетено. Чтобы удержаться наверху, требуется жертва. Цена, которую платишь за жизнь в верхушке общества. Свобода души, которую отдаешь за свое благо… Круг замкнут. Власть – это не сила – это жертва. Свобода – вот, что действительно имеет значение. Можно сколько угодно настаивать на собственности выбора и личном принятии решений, однако в итоге ты все равно подчинишься натиску привила, порядка, закона…или что это есть?! Любой властный человек слаб. Слаб настолько, что становится зависим от желаний двора, нужд народа, требований политики, условий существования государства. Корона – это проклятие. Не было еще такого короля, что не ставил бы интересы страны выше своих собственных. Именно страна решает, с кем тебе дружить, а кому вонзить кинжал в сердце, кого любить, а кого проклясть, возненавидев весь его род, каким воздухом дышать, и дышать ли вообще. Особы королевской крови – пленники власти, рабы своего государства, бездушные существа, не имеющие ни судьбы, ни выбора. Мы заложники правил жизни, предначертавшей нам всем один и тот же путь. И да помилуют тебя Боги, если ты посмеешь отступить от той уже протоптанной тропинки. Ты можешь питаться иллюзиями на счет своей независимости, однако, когда придет время, и тебе, как несмышленому котенку, протянут веревочку, сплетенную из придворных интриг и народного шепота, ты ухватишься за нее своими когтистыми лапками, преследуя ее и боясь потерять ее из виду. Веревочка, ведущая в бесконечно огромный мир и загоняющая в золотую клетку с ядовитыми шипами, дающая все, что пожелаешь, и отбирающая это все стразу. И вот ты стоишь перед своим венценосным отцом, ставшим узником своего титула, пялясь в его могучую спину, ограждающую тебя от свободного мира, позабыв о битвах в снегах, друзьях, ожидающих твоего пробуждения от этого забытья, и видишь лишь пламя, пожирающее твою волю, словно она добрый кусок баранины, причмокивая и хохоча. А ты просто молчишь, осознавая, что так-то все и должно быть. И только полная пустота души, граничащая с призраком тела, не позволяет притупить той боли от капающего в сердце расплавленного воска, оставляющего фитиль свечи глубоко в плоти, вынуждая ее тлеющий остаток обрастать мясом, зная, что внутри угольно черно. Власть не приносить счастья…А фраза: «Я принц Камелота» скорее взывает к милосердию тех, в ком до сих пор живет не тронутая невинная душа. Власть приносит лишь тяжесть, поэтому тяжело той голове, что носит корону… Но с удаляющейся фигурой правителя, отлынивала и эта волна мыслей, раскрывающих мне все тяготы моей судьбы, уступая место вновь хлынувшему в кровь адреналину и энергии, возвращая своей скоростью и напором прежнее безудержное веселье, оставляя от прежнего состояния лишь притворно оживленную улыбку, натянутую наспех для друзей-рыцарей, уже приготовившихся к атаке. А холодный снег, летящий в следующий момент мне в лицо, разгонял оставшиеся чувства обездоленности и половинчатости в сердце, которое минуту назад все передергивалось, покрываясь мурашками, от одной только мысли, что останется в теле не главенствующим организмом, а лишь орудием для качки крови. Врезающаяся в поддых голова одного из друзей, воспользовавшегося моим ослеплением и не окрепшим сознанием, валила меня наземь, заставляя воля неволей включаться в битву… Естественно, после подобных случаев отец велел мне являться его покои для очередной воспитательной беседы. Было ощущение, что ему нравилось вправлять мне мозг, а точнее «то, что от него осталось». В его речах он противопоставлял меня себе в возрасте девятнадцати лет, хвастая тем, что в эти годы он был уже готов взвалить на себя бремя власти, в том время, как я и в конюхи не гожусь, что я смотрюсь со стороны дикарем, позоря имя Пендрагонов перед всем двором, и что подобное поведение не подобает статусу принца…бла, бла, бла…скука, хоть вешайся. Обычно, кстати говоря, этим и кончалось…В смысле, что я непринужденным тоном сообщал отцу о намерениях связать петлю и, откланявшись, отправлялся в свои покои. На что монарх, прекрасно зная, что я не настолько туп, чтобы покончить свою жизнь, ведущуюся на широкую ногу, болтаясь под сводом потолка, отпускал меня, лишь советуя натереть веревку мылом. Да, вот такие у меня с отцом отношения. Он силится сделать из меня достойного наследника, я же бездельничаю ему назло. Даже не знаю, чем именно меня так прельщал родительский гнев, однако видеть раскрасневшееся лицо монарха и понимать, что ему не все равно, чем я занят, доставляло особое наслаждение моему самолюбию…Поэтому я, продолжая ежедневно озарять задний двор воинственным криком, раскидывал на глазах у всей челяди друзей-рыцарей, надеясь, что весточку о моих подвигах донесут до королевских ушей, и правитель, не побрезговав взглянуть на разбойничий балаган в своем дворце, окажет нам с товарищами такую честь, как лицезреть Его Королевское Величество… Однако мои кувыркания в сугробах все же были не самым ярким и незабываемым впечатлением за эти две недели… Арья, заручившись поддержкой Лианны, куролесила раз в пять больше моего, оставаясь в замке лишь благодаря заступничеству Старк, полюбившей ее чуть ли ни как младшую сестру. Помню, как мы с миледи, будучи ответственными за прибытие малютки во дворец, предстали перед отцом, когда девчушка, играя с леди в прятки, не зная замка, забралась на кухню и ненароком подпалила оленину, готовившуюся для королевского обеда. Мы с Лианной пытались, было, скрыть следы «преступления», уговорив кухарок подать к столу кроликов. Однако отец, поговоривший с охотниками, подстрелившими молодую олениху, уже предвкушал ее вкус…поэтому, когда вместо тушки зверя у себя в тарелке он увидел лапки кроликов…короче говоря, все мы, виновные и нет, остались без физического обеда, вкусив вместо него духовный питательный выговор монарха. Ох, помню, как после этого Лианна долго упрашивала правителя сменить гнев на милость, позволив пробыть девочке в замке еще немного, сославшись на нездоровое состояние девочки. Нужно, кстати, заметить, что тело Арьи тогда, действительно, еще окончательно не оправилось после драки в таверне, сохранив многочисленные синяки, ссадины и пару сломанных пальцев. Однако все постепенно приходило в норму: следы от тумаков рябели, царапины стягивались, а фаланги срастались. Процесс выздоровления контролировал сам придворный лекарь Гаюс, наблюдая за состоянием девочки, ежедневно вызывая ее на приемы, во время которых осматривал ее. Не знаю, как Старк удалось убедить врача встать на ее сторону и внушить королю, что девочке необходим столь длительный уход, однако отец, абсолютно доверяя старичку, скрепя сердце, позволил Арье остаться в Камелоте. Даже не знаю, почему именно отец так невзлюбил девочку. По-моему, она была настолько мила, дружелюбна и обаятельна, что разгневаться на нее мог лишь изверг! Улыбка девочки всегда ласкала взор, а смех и подавно разглаживал все складочки скомканной души. Арья, несмотря на внешние недочеты, а все принимали ее за худощавого мальчишку до тех пор, пока Старк не велела сшить для бедняжки пару платьев, обольщала душевной красотой. Она была доброй…Просто «доброй», без лишних эпитетов. И это внутреннее свечение, разраставшееся с каждым днем пребывания в замке, проникало в каждый уголок дворца, озаряя своим радушием его обитателей, делая их чуточку ласковей и отзывчивей. Она была доброй…Столь чистой и невинной, что находясь рядом с ней ты словно перенимал частичку этого света, невольно улыбаясь сквозь размывающую взор пелену на глазах. Может быть, именно в непорочности и детском радушии и была причина отречения короля от Арьи? Уверен, он чувствовал, что с появлением девочки, в наш дом вернулись те тепло и уют, царившие в нем когда-то. Новая гостья начала разгонять тот мрак и пустынность, утрамбовываемые в фундамент замка годами, возрождая жизнь всего Камелота. Только однажды во дворце было все хорошо: каждое утро слуги расшторивали окна, позволяя солнечному свету залить своими лучами помещение, затем, обмениваясь шутками, отправлялись заниматься каждый своими обязанностями, господа же, довольно потянувшись после благого сна, с легкостью поднимались с постели, настраиваясь на благополучный день. Только однажды люди начинали день с улыбки, проводя его с удовольствием, а не жили через силу, тоня в тени времени. Говорят все было другим тогда…но я не помню. Я был слишком мал, чтобы сохранить в памяти сладкие деньки, поэтому в моих воспоминаниях живут лишь призраки, сменившиеся рутинным мракобесием. И вот сейчас, спустя столько лет, маленькая пятилетняя особа, чуждая дворцовой элите, вновь заставляет толпу оживиться, сбросив тяжелый пыльный плед, и взглянуть на солнце. Это-то верно и раздражало отца…А может пугало? Или ему просто не хотелось вновь переживать эту светлую полосу, чтобы затем вновь погрузиться в отчаяние? Я не знаю. В любом случае он держался стороной от Арьи, заперевшись в собственных покоях, чтобы разорительная волна ее шума не разрушила многолетнюю остолбенелость его величия. Ох, отец… *** Сегодня вечером, после очередного мозгового штурма, необычно задержавшегося и выудившего у меня куда больше сил, чем обычно, я брел в свои покои, собираясь скорее улечься в постель и погрузиться в дрему, где я мог позволить себе делать все, что угодно без угрозы быть отчитанным, как трехлетний непослушный ребенок. Сон после разговоров с отцом казался спасением… - Принц Артур! - Я остановился, услышав собственное имя. Умоляю, скажите, что мне послышалось!..Иначе я убью любого, кто бы не окликнул меня. Так. Вдох-выдох… - Ваше Высочество! – Снова этот ненавистный крикливый голос! Клянусь, если еще хоть один звук вылетит из этой петушиной глотки, я размажу голову этого идиота по стене. Хах. Похоже, мой мысленный угрожающий посыл дошел до цели, ибо человек, умеющий появляться крайне во время, более не звал меня, лишь продолжая, фыркая и охая, ковылять в мою сторону. Ладно, раньше или позже это чудо до меня все равно доберется, лучше уж я сейчас выслушаю его, нежели после он своими столь же тактичными появлениями будет отравлять мне жизнь. Так что, растянув губы в по-светски доброжелательной ухмылке и выдохнув, давая волю свистящему в ушах пару, я развернулся лицом к проклятому надоеде. Однако стоило мне, обернувшись, обнаружить, кто позвал меня, как притворно приподнятые уголки губ сменились искренней мальчишеской улыбкой. Ко мне, шурша аквамариновой мантией с золотыми нашивками на локтях и вороте, семенил Гаюс. Казалось, будто он только что пробежал сотню лиг, гоняясь за моей персоной: его засаленные седые волосы слиплись от пота, лицо раскраснелось, слившись с тоном алого фона герба Пендрагонов, пальцы нервно тряслись, комкая сверток пергамента, по цвету походившим на одну из страниц библиотечной рукописи. Лекарь задыхался от спешки, будучи не в состоянии захватить достаточно воздуха, его ноги подкашивались, то и дело, прогибаясь в коленях, словно его ударяли по ним сзади… Проанализировав его состояние, я, ни секунды не медля, направился к нему навстречу, надеясь, что подоспею до того, как старичок упадет. Честно говоря, мне самому стало не по себе от вида придворного врача, обычно столь умиротворенного и не ведающего беспокойства, несмотря на преклонные лета. В сердце запахло дымом разжигающихся опасений, проползающих в разум страхом и сомнениями, вызывая панику всего тела и души. Ребра окутала туманная пелена испуга, парализовав их движения так, что при вдохе в легкие нещадно впивались острые кости, чуть ли не дырявя их. И дело было даже не столько в свертке, сжатом в капкане дрожащих пальцев, сколько в поведении Гаюса, обычно не выдававшего ни намека на что-то подобное. Казалось, будто за ним кто-то гонится, угрожая снести голову с плеч, отобрав бесценную посылку… Однако кто мог желать смерти столь достопочтенному, мудрому, добросовестному и мягкосердечному человеку? Это просто невозможно! Гаюс верой и правдой служил дому Пендрагонов не одно поколение. Поговаривали, что он начинал совсем юнцом, помощником главного лекаря, еще при моем прадеде. За долгие годы службы он поднялся не просто до звания придворного врача, заняв место в совете, - он стал неотъемлемой частью королевской семьи. Его любили и уважали все, словно он приходился каждому родителем. Да и старик относился к любому, будто к родному ребенку. Он посвятил свою жизнь Камелоту, так и не взяв жены, не став отцом детям, он жил ради своей страны, словно она была его детищем. Он, уверен, делал для процветания Камелота все, однако, даже и не мечтал захватить власть в свои руки, став неформальным правителем…Он лишь советовал, не настаивая на правильности своего мнения, однако короли внимали ему, часто действуя, как предложил старик. О воспитании королевских детей, то бишь, моего деда, отца и меня, он трепетал, как о выращивании редчайшего из цветов, заботясь о том, чтобы мы прижились в своей среде, ежедневно ухаживал, поливая своим опытом и знаниями, удобрял заботой и данной от природы лаской. Гаюс был тем человеком, к которому я относился, как ко второму отцу, переставая красоваться своим статусов, засовывая свою королевскую гордость куда подальше, переставая смотреть сверху вниз, и общался с ним на равных…даже, может быть, ставя его выше. Лекарь и вправду заменил мне в какой-то мере отца. По крайней мере, именно в нем жила та доброта и сердечность, что прятал мой кровный родитель. Помню, когда я был еще мальчишкой, он давал мне сладости и поведывал на ночь истории о великих рыцарях и их подвигах, невольно прививая мне желание стать одним из таких героев. Но самым замечательным из всего, что было в этом человеке, - улыбка. Такая родная, безобидная, стариковская…Он немного игриво выкатывал вперед нижнюю губу, при этом втягивая в беззубый рот верхнюю. И было в этом простом движении что-то особенное, расплывающееся по груди маковым молоком, усыпляя и обезболивая раны. Любые. Физические и моральные. Однако сейчас на лице Гаюса не было и грамма привычного почтенного умиротворения, складывающегося в морщинках у глаз и выступе нижней челюсти. На его место пришло беспокойство, закрепившееся в ложбинке между глаз и сжатом рте. - Что-то произошло, Гаюс? – Настороженно поинтересовался я, намекающе опустив взор на свернутый у него в руках пергамент. Старичок благодарно кивнул, явно радуясь моей догадливости, однако с ответом не спешил, переводя дыхание, отдававшее кислолистом. Хах, кислолист…Помню, как ел его в детстве, рассчитывая благодаря ему стать столь же умным, как лекарь, однако, по-видимому, секрет его мудрости таился не в растении…Если бы было все так просто. - Мой принц… - В очередной раз проговорил старичок, смахивая свободной рукой капельку пота со лба… Все тело словно обмерло, боясь лишний раз вздохнуть. Бой сердца приглушенным гулом отзывался в мозгу, сейчас обострившим, кажется, абсолютно все органы чувств от зрения до обоняния. По спине заструился водопад из солоноватых капель, сращивающий промокшую рубаху с кожей. В один момент в глазах потемнело от перенапряжения, на секунду высвободив меня из лап предостережений, сжимавшихся у меня на шее незримой петлей. Казалось, еще чуть-чуть, и я рухну, надорвав тяжестью мыслей сердце, просто замершее в груди, прекратив качать кровь, так и застывшую в жилах. Остановите землю, меня начало укачивать. Хотя бы на мгновение, чтобы перевести дыхание, сделав необходимый вдох, расковавший бы сжавшееся нутро и вдохнувший бы живую волну в голову, выдув из той несносные предрассудки, мешающие здраво мыслить. - Это касается… - слова проскальзывали мимо меня, цепляясь за тело лишь встревоженным запыхавшимся тоном речи. - ХА-ХА-ХА! – Безумный детский смех, словно смертоносная стрела, вонзился в мою плоть, распоров тело от шеи до мизинца ноги на две части, позволив внутренней застоявшейся желчи выйти из меня. Обмякшие безвредные теперь капли заразы скатывались по мясу, обволакивая на прощание тело, и сползали наземь, расплываясь по каменному полу бесформенной лужей. Напряжение отступало, вновь даруя мыслям свет, все устрашающие мысли отлынивали, забиваясь в темные уголки от всепоглощающего ребяческого хохота. – Не догонишь! – Послышался озорной девичий голосок. Буквально через секунду в повисшую тишину коридора, где беседовали мы с Гаюсом, вторглась крошечная девчушка в изумрудном платьице, своим появлением разогнав нависшие над нами тучи гнета. Она, не разбирая дороги, неслась прямо на нас, чуть ли не падая от безумного смеха, лившегося из уст малютки сладкой, успокаивающей душу мелодией. Сейчас я глядел на эту развеселую малышку, кричавшую мне «Побехегись!», и не мог оторвать взора, будучи не в состоянии даже пальцем пошевелить. Столь лучистое и ясное, как весеннее небо, чистое и прозрачное, не таящее в себе ни коварства, ни зависти, приветливое и отзывчивое, как солнце по утрам, невинное, доброе дитя…Разве может быть что-нибудь прекраснее на свете? Нет. Приятная нега растеклась по всему телу, охватывая каждую его клеточку, очищая от грязных пороков и наполняя чем-то неземным. Сердце начало раскрываться, будто цветочный бутон с восходом солнца, и неведомая доселе братская любовь вспыхнула в нем, разгораясь все жарче и яростней, вырываясь на волю лавовыми гейзерами, распространяя этот неугасаемый огонь по всему организму. Боги! Кто-нибудь, дайте мне воды… - Ай! – Вскрикнула Арья, врезавшись на всем ходу мне головой в живот, не успев затормозить. Я резко выдохнул, слегка подавшись вперед, однако сохранил равновесие, удержавшись за плечики малышки. И кто бы мог подумать, что в этом крохотном тельце столько мощи, что оно может сшибить с ног принца? – Пхостите… - Пропищала откуда-то снизу девочка, отшатываясь от меня, как от огня, видимо признав во мне принца. - Все хорошо. – Утешительно отозвался я, мысленно умиляясь ее бархатному звуку «Р». Арья нервно сглотнула, спрятав руки за спиной, и отступила еще на шаг. Почему-то девочка до сих пор пятилась при виде меня, прячась за спину Лианны. Наверное, в ее памяти все еще жил портрет избитого мной мужлана, поэтому она побаивалась меня, остерегаясь разозлить и быть вновь избитой. Но, слово наследного принца Камелота, я был всегда ласков и мягок с маленькой гостей, любя ее, как младшую сестру. Арья исподлобья взглянула на меня, в очередной раз напустив на глаза тончайшую пелену притворного мужества, никак, к сожалению, не вуалирующую ее истинных чувств. В мечущемся с моего лица на ее туфельки взоре искрящихся серебром глаз было что-то неуверенное, недоверчивое, опасающееся, ранящее меня в самое сердце, ударяя предательским острием прямо в центр того мнимого цветка, лепестки которого вновь собирались в бутон, царапаясь при касании стали. Было неприятно…хотя, нет…скорее обидно. Чисто детская недооцененность, когда ты сначала защитил человека, пригласив в свой кров, а впоследствии он сторонится тебя, словно ты никто. От подобных мыслей цветок сердечного добра начинал вянуть, осыпаясь пожухлыми листьями на дно легких, одновременно покрывая их черствой зимней коркой, велящей отвернуться и не дышать в сторону неблагодарного. - Милохт, - прошептала Арья, неуклюже расправляя руки в стороны и неумело сгибая ноги в коленях, наклоняясь немного вперед. Неужели Старк научила делать ее реверанс? Ну, Лианна…Честно сказать, учитель из нее тот еще. Хотя…Это было крайне забавно, наблюдать, как малютка, зардевшись, наклоняет голову, кусая тонкие губки и опуская любопытные глаза. - Миледи, - отозвался я, учтиво и элегантно, словно передразнивая, кивая ей головой. Однако не успел я закончить приветствие, как в мое лицо хищным волчьим оскалом вцепился взгляд девочки. Черт… - Прости, - успев осознать свою ошибку до коронной фразочки, тут же исправился я, - волк… И вроде ничего не поделаешь…Кто-то в детстве воображает себя рыцарем, кто-то берет роль принцессы, а кто-то вот волка. Хотя, на мое усмотрение, Арье куда больше подошел бы образ Светила…Но ее вряд ли интересует мое мнение, так что если хочет быть волком – пусть будет волком… - Поймала! – Откуда не возьмись, раздался голос Лианны. Я, уже успев освоиться в размеренной обстановке беседы, едва не подпрыгнул от неожиданности, услышав непривычно резкие звонкие звуки. Арья же в прямом смысле взлетела в воздух. И не от удивления, хотя в ее глазах того было с избытком, а от поднявших ее тельце обнаженных девичьих рук, обвивших его под грудью и круживших по кругу вместе с собой. Оправившись от шока через несколько секунд, девочка закричала, одновременно стараясь вырваться из объятий Старк: дрыгая ножками, с одной из которых в итоге слетела туфелька, махая ручонками и извиваясь всем телом. Однако все ее сопротивление было бесполезно и лишь заставляло поймавшую ее девушку смеяться громче. Старк прижимала к себе ребенка, как подушку во сне, зарываясь носом в ее темные недлинные волосы и щекотя девчушку, пересчитывая пальчиками ее ребра. Сама Лианна словно состояла из одной большой, стройной, фигуристой смешинки, облаченной в великолепное сиреневое платье, по невидимой ткани лифа которого расцветали атласные фиалки, сплетаясь в необычайные узоры, расплывающиеся до плеч. Как она была хороша! Нет. Не изящным платьем, утончающим ее фигуру, подчеркивающим осанку, выделяющим тонкие руки и молодую грудь. И не изысканно уложенной прической, струившейся по плечам легкими густыми каштановыми локонами, ниспадающими волнами до лопаток. Не разрумянившимися щечками, контрастирующими с обыкновенной белизной кожи…Огонь красил ее. Пламя… Тысяча китайских фонариков парила в ее лунных глазницах, расплываясь по небосклону сиянием миллиона свечей, озаряющих своими фитилями каждую клеточку, каждый миллиметр ее тела, вынуждая подставляться под их обжигающие языки, чтобы обогреться, ощутив в себе хотя бы крошку этого огня. Это дикое северное пламя топило прежнее равнодушие волчицы, воцаряясь на его месте любовью. Той заполняющей до краев сладостью, разливающейся по всему телу райской негой, не оставляя места ни горечи, парализующей чувства, ни тоске, убивающей остатки счастья. Только свет. Пронзительно яркий, очищающий изнутри, убивая все затаившееся зло. Любовь чистым разумом и счастливым сердцем отражалась на смеющемся личике Старк…Как же она все-таки прекрасна…Такая естественная в этом оживлении и раскрепощении, искренняя в смехе, предназначенном лишь для этой малютки, однако заражающем абсолютно всех…Невозможно было наглядеться на этот ясный, не помутненный подозрением и недоверием взор, пускай и скользящий по мне лишь изредка. Да, после появления Арьи мы немного отдалились друг от друга, занявшись каждый своим собственным делом, однако это не мешало нам контактировать на расстоянии, касаясь друг друга мимолетными взглядами за трапезами, случайными прикосновениями в тронном зале, протяженными поцелуями в моих снах…Да, именно поэтому я и спешил скорее лечь в постель. Я был уже счастлив тем, что смог достучаться до самых небес волчьего сердца, скинув с него завесу замкнутости, разрубив тяжелые цепи из предрассудков и бесстрастия. Однако, порой, все же, я, признаюсь, желал быть нечто большим, нежели просто соучастником ее ребяческих задумок. Я хотел быть частью ее, наяву целуя каждый сантиметр ее тела, вкушая ее заливной смех, вмешивающийся с моим, обнимая ее всякий раз, как в последний…Я хотел, чтобы она навсегда осталась в Камелоте и смогла ответить на мои чувства! Я хотел… …слишком многого. Ведь леди Старк полностью посвятила себя малютке Арье, отдав ей свое сердце. Именно с ней она проводила целые дни, обучая манерам, грамоте, арифметике, играя с ней в настольные и подвижные игры…даже ночью они не разлучались, засыпая в обнимку под колыбельную песнь девушки. А пела она, кстати говоря, неплохо, умиротворяя даже мой вспыльчивый нрав, заставляя забыться в опиумной дреме и являясь уже во сне. Однако, как это ни странно, этой «разлукой» я наслаждался в разы больше, нежели присутствием Старк в паре метров от меня несколько недель назад. Сейчас мне нравилось смотреть на нее, следить за движением губ при вдохе, мимикой в разговоре с Арьей, жестикуляцией по отношению ко мне…Если удавалось расслышать какие-то обрывки фраз, отдельные слова или бессвязные звуки я, оставляя все на свете внимал им, невольно сосредотачивая все внимание на паре юных сестер… Сестер?.. Глупая оговорка, однако… Иногда меня охватывало такое ощущение, что этих двух волчиц связывало нечто большее, нежели счастливая случайность. Между ними словно тянулась та незримая родственная нить, сшивающая из в единое целое, будто кровных сестер. Такие похожие, сероглазые хищницы, захватившие мое сердце, влюбив в себя! Пускай и разной любовью, однако по-новому, по-настоящему, истинно, единожды. Лианна…Как она смеялась, подбрасывая в воздух свое маленькое чадо. Должно быть, именно так смеются родители, играя со своими детьми. Столь неподкупно, сумасшедшее, пьяно…Как разгоралось пламя ее взора, порой, кажется, взрываясь, словно вулкан, поражая лавовым комом тут же вспыхивающее сердце. Как открывался ее бледно-розовогубый рот, выпуская уничтожающую все печали мелодию из змейки смешинок. Как она была прекрасна… Старк недолго кружила Арью, решив вскоре, поставить ее на место, ибо девочку, по-моему, начало укачивать. По приземлению кроха едва не упала, опасно пошатнувшись от все еще буйствовавшей внутри тряски, раскачивавшей ее тело, однако удержалась на месте, расставив в стороны руки и прикрыв глаза. Лианна же присела на корточки перед подопечной, довольно улыбаясь своей коронной ухмылкой: - А кто-то кричал: «Не догонишь»…- Весело проговорила она, вскинув непринужденно брови. – Теперь водишь ты. – Она лукаво коснулась пальцем отфыркивающегося носа девочки, вздернув его вверх, и поднялась на ноги. - Ты подкхалась сзади… - Промямлила Арья, начав выводить свободной от туфли ножкой по полу невидимые узоры. – Это не по пхавилам! – Она вскинула на девушку уверенный в победе взор, требующий правосудия, однако тот, словно корабль, угадивший в шторм, разбился от скалы лисьей улыбки Лианны. - В играх необязательно соблюдать правила. – Ответила она, подмигнув и отступив на шаг назад, уже, было, собиралась продолжить игру, как Арья неожиданно рухнула на пол, упав на колени и обронив голову на грудь. Я, все это время не принимавший участия в сцене, лишь наблюдая за беседой дам, без раздумий вышел из-за кулис, позабыв о Гаюсе, все так же терпеливо дожидавшегося возвращения внимания к его персоне. Старк тоже тут же метнулась обратно к малютке, так что теперь мы оба, присев возле начавшей хныкать девочки, добивались признания в причине ее слез. - Что случилось? – То одновременно, то наперебой, спрашивали мы, дотрагиваясь то до плечика, то до живота малышки, пытаясь отыскать очаг боли. Однако от прикосновений девочка лишь чаще всхлипывала, продолжая выть, словно все ее тело разламывалось на куски. Мы с Лианной откровенно начали паниковать, уже боясь прикоснуться к Арье, чтобы не вызвать новых болевых ощущений. Старк в ужасе размахивала в воздухе ладонями, призывая малышку угомониться и все спокойно разъяснить, однако в ее истерическом шепоте слышалось лишь отравленное беспокойством шипение… Я вообще потерялся в пространстве, изо всех сил стараясь выдумать чудесный способ спасения из этого безвыходного положения, однако на уме ворочалась лишь одна фраза: «Кто-нибудь помогите!» Не помню, когда в последний раз испытывал подобный испуг! Внутри все сжалось, напрягшись, словно канатный трос, оборвавшись, словно не убранные паруса в морскую бурю, стянувшись к небьющемуся сердцу, словно океанические твари к кораблю в ожидании жертв и кровавого месива. А к этому все и шло. Казалось, будто органы, давя друг друга, подступают к горлу, чтобы сбежать с тонущего в панике тела, словно крысы с корабля. И лишь сердце, как преданный капитан, готовилось пойти на дно вместе с «фрегатом». Внутри бурлила дрожь, доходя до самого мозга, оглушая и дезориентируя. Пальцы отказывались слушаться, трясясь и ломаясь, будто юнцы-матросы, впервые столкнувшиеся лицом к лицу с морской стихией. Позвоночник жалобно стонал, словно палуба под мощью хлынувшей на нее воды. Лоб пульсировал, разрываясь от грохота мыслей, словно бушующее небо под напором нескольких молний, бьющих одновременно. Крики утопающих сливались с Арьиным писком, приумножая его в тысячу раз, делая невыносимо шумным, словно морские валы, врезающиеся в карму корабля, неся лишь разрушение, боль и смерть. Подняв взор на Старк, продолжавшую тщетные попытки достучаться до Арьи, уже охваченной каким-то агоническим пламенем, я замер, неосознанно отстранившись от мук девочки, словно отодвинув их на задний план, и сосредоточив внимание на леди. Лианна тщетно билась с непроходимой стеной сумасшествия, встречающей ее просьбы, утешения и мольбы безразличием и холодностью, продолжая овеивать девочку тем демоническим воем, вырывающемся у нее из груди…Ее лицо призрачным свечением поблескивало испугом, выявляющемся в сдвинутых на переносице бровях, тонущем в солоноватом омуте взоре выкаченных глаз, рвано вдыхающем воздух приоткрытом рте с еще сильнее побледневшими губами, сейчас почти слившимися с кожей лица. Она боялась. Но не так, как обычно это делают люди, поддаваясь захлестывающей их волне страха, покрываясь потом и истерически крича, словно кто-то, услышав их зов, прейдет на выручку. Она дрожала, как осенний листок, из последних сил удерживаемый на родном дереве, рискуя быть сорванным немилосердным ветром, бесшумно шепча имя девочки, призывая ее очнуться. В ее взоре смешивалось абсолютно все… Ярость, шаг за шагом выжигающая заботливый огонь, захватывая глазницы и наполняя их испепеляющим на месте драконьим пламенем. Боль, выступающую в мутивших взгляд волчицы слезах. Любовь, рождающуюся в совокупности двух чувств. Лианна казалась безумной, кусая верхнюю губу и зажмуривая глаза, словно отсутствие картину мучающейся малышки могла успокоить ее изнывающее сердце. Она казалась…матерью, теряющей свое дитя, жертвующей все силы, в надежде оживить его, готовой умереть, если ее жизнь окупит существование ребенка… От подобной мысли иной страх прокрался под ложечку, начав елозить по ней ножовкой…«Почему?» - снова вопрос, кажется, начавшись сопровождать любое действие Старк. Что в этой девочке такого, что на любой ее чих девушка реагирует совершенно непредсказуемым образом, то просто веля ей прикрывать рот ладонью, то бросаясь щупать температуру?! Так. По-моему это у меня уже началась белая горячка… Еще и этот крик, теснящий мысли, шелест губ, разрывающихся, казалось, в немом вопле, гул собственных дум, разрывающий головную корку своим объемом, требуя больше места…Водоворот мыслей кружил голову, пуская по водной глади взора темные пятна и раскачивая весь организм, словно стремясь опрокинуть его вверх дном. Так. Вдох-выдох! Надо остановиться. Довольно. Нужно взять себя в руки и во всем разобраться! И еще разок: вдох…выдох… Прейдя, наконец, в себя я, отлипнув от малышки, принялся осматривать ее тело, в надежде заметить хотя бы одно крохотное алое пятнышко, может, являющееся результатом открывшейся старой ранки, расплывающейся сейчас по изумрудной ткани. Это могло бы объяснить причину боли, поведать метод ее излечения, Гаюс бы точно справился! Однако ткань платьица была предательски чиста, как свежий пергаментовый лист, лишь слегка скомкана от многочисленных сжатий… В смысле, не так, чтобы я хотел, чтобы девочка истекала кровью, просто… Постойте… ГАЮС! Почему он до сих пор стоит в стороне, когда его помощь необходима как никогда?! А вдруг Арья умирает? А если она погибнет прямо тут, в холодном полу коридора моего дома, под крышей моего отца? Гаюс, почему ты молчишь, свысока наблюдая за ее муками?! Оглянувшись на старичка, наблюдавшего за этой душераздирающей картиной с непонятной мне усмешкой и иронически озабоченным взглядом, я вообще перестал осознавать что-либо. Почему он смеется над болью малютки?! Однозначно. Я схожу с ума… - Арья! – Потеряв всякое самообладание, вскрикнула Лианна, ударив ладонью себе по бедру. – Прекрати реветь и объясни, что происходит! – Не сбавляя оборота, продолжила она, кажется, сама готовая расплакаться, как малыш. От повышенного тона леди, откровенно говоря, стало не по себе…Словно скачущий по волнам корабль, наконец, опрокинулся, похоронив прежнее веселье, жившее на его палубе, под толщей сходящейся над его дном морской глади. Бежавший эхом вдоль стен приказ, проникал в мозг каплей разума, проясняющей спутавшееся облачное небо после грозы и разгребавшей деревянные корабельные останки после шторма. Протрезвев, я вновь окинул сцену действий, увидев вместо корчащейся от боли мученицу расплывающуюся в довольной улыбке девчонку, оказалось, обведшую нас со Старк вокруг пальца, прикинувшись больной. А когда мы бросились ей на выручку, панически трясясь за ее здоровье, она лишь хохотала…И именно ее смех преобразовывался в наших головах воем, впивающимся в душу. Боги… - Палец… - Пробурчала, поджав к груди коленки, Арья. Капризная улыбка сползла с ее лица под тяжестью обвиняющего взора Старк, пристыжающего ее и отчитывающего. Думаю, ей стало, как минимум, стыдно за свою глупую игру, не на шутку напугавшую ее опекуншу. – Пхости… - Убиенно прошептала она, потупив глаза в пол и шмыгнув носом. - Я подумала, - жестко прервала ее леди, - что у тебя… - Она запнулась, закрыв глаза и выдохнув, будто собираясь с мыслями для оглашения смертоносного вердикта. Однако это было не так, я чувствовал… Ее опущенные веки с дрожащими ресницами служили лишь для скрытия слез радости, смешанной с облегчением, а причиной незаконченности фразы являлся ком немощного беспокойства, скопившегося в горле, грозящий вырваться в любую секунду. Старк еще раз вдохнула полной грудью, сглатывая гнетущий ком, и, наконец, открыла глаза. - Ты меня до смерти напугала… – Прошептала она, обвивая шею девочки и притягивая ее к себе. – Никогда, слышишь, никогда так больше не делай! – С напором добавила она напоследок и, не переставая обнимать Арью, чмокнула ту в висок. – Палец… - Скромно засмеялась девушка, утыкаясь носом в плечо малышки, вжимавшейся в ее тело столь рьяно, что могло показаться, будто она хотела врасти в тело леди, вселившись в ее душу навсегда. – Ну, все…хватит. – Строже проговорила волчица, отлипая от себя Арью и поднимаясь на ноги. - Марш в комнату… - Она мотнула головой в сторону лестницы, ведущей на второй этаж, веля воспитаннице шагать в том направлении. Арья послушно, понурив голову, развернулась и отправилась в указанном ей направлении, похоже, так и не вспомнив о туфельке, отброшенной к стене несколько минут назад. Лианна, проводив девочку испытывающим взглядом до первой лестничной ступени, будто проследив, чтобы хоть до туда она добралась без приключений, повернулась лицом ко мне, по-моему, впервые за всем случившемся заметив мое присутствие. Она тонко улыбнулась, растянув уголки губ в противоположные стороны и коротко поклонившись, направилась вслед за виновницей ее потрепанных нервов. Она более не была ни разгорячена, ни разгневана, ни расслаблена…она казалась опустошенно-счастливой, потерянной в своих чувствах, смешав нежность и строгость, ярость и ласку, стойкость и абсолютное бессилие…Наверное именно в смешении рождается загадка. Тайна, скрываемая за белизной с каплей румянца кожи, ледяных, покрытых солоноватой пеленой глаз, умиротворенно-огненным взором, касающимся тебя объятием и отталкивающим одновременно. Все состояло из противоречий – и в этом была прелесть всего. Однобокое скучно, как плоская доска, какой стороной положить которую не имеет значения. Но разнообразное, насыщенное и многоликое интересно и захватывающе, как магический шар, который каким боком не поверни – узришь неповторимые видения. Запоздало улыбнувшись в ответ, я наклонил голову, словно прощаясь с призраком миледи, уже упорхнувшей вверх по лестнице. - Я, пожалуй, поговорю с королем. – Прервал естественно затянувшееся затишье Гаюс, видимо решив оставить меня одного наедине с собой, за что я был ему премного благодарен. Сейчас какие-то государственные дела волновали меня куда меньше, нежели воспоминания о событиях минутной давности, столь забавных и милых, что губы сами невольно расплываются в блаженной улыбке. - Спокойной ночи, Ваше Высочество… - Озарив лицо привычной улыбкой, придворный лекарь поклонился и, повернувшись кругом, направился в сторону королевских покоев. - Спокойной. - Куда-то в пустоту отозвался я, глядя четко вперед в одну произвольно избранную точку на каменной стене и улыбаясь, как последний идиот. Не помню, как и когда я все-таки сдвинулся с места, отправившись, наконец, на покой, отсроченный, верно, на целых полчаса. Единственное, что сохранилось в памяти - как я подбирал с пола потерянную крохотную, как и ее хозяйка, туфельку из гибкой выкрашенной кожи, отороченной изнутри меховой подкладкой. Сейчас я неощутимо двигался по коридору, направляясь в свои покои и смотря по сторонам, будто слышал смех юных дам, стук их каблучков, ощущал уже родной для нюха аромат девушки и чувствовал движения ее тела, избегая незримого столкновения, видел улыбку…Казалось, будто стены впитали в себя все это, утаив на черный день запасы смеха и живости, потихонечку испаряя их при появлении угрюмого прохожего. Руку грела маленькая туфелька меньше моей ладони, а душу озаряло пьяное солнце, успокаивающе палящее во все стороны, распуская кружево своих нитей по всему телу. Было хорошо… Приостановившись у покоев Лианны, я замер, вслушиваясь во внутрикомнатный тихий шелест одеял и мурлыкающий неразборчивый говор девушки, похоже, призывающий Арью ко сну. Та в свою очередь что-то виновато бурчала, явно до сих пор раскаиваясь в своей неудавшейся шутке. Как дети малые, честное слово… Бесшумно приоткрыв дверь, отозвавшуюся лишь едва ощутимым дуновением ветерка, колыхнувшим пламя редких свечей, я шагнул в комнату. Полумрак царил в логове волчицы, разгоняемый лишь скромным светом пятерки фитилей, пляшущих на стенах длинными тенями, сплетающимися друг с другом в медленном танце, погружая комнату в сказочную атмосферу старины. Старк сидела в прикроватном креслице спиной ко мне, устремив взор на маленькое зарывшееся в подушки тельце и сжимая ее тонкую ладошки в левой пятерней, второй же гладя ее по смольным волосам, перебирая соломенные прядки и убирая выбившиеся их за ушко. - Споешь мне? – С надеждой в голосе сонно поинтересовалась Арья, лениво приоткрыв правый глаз. – Пожалуйста… - Приглушенно простонала она, доверительно сжимая пальцы леди. - Спи, волчонок… - Спокойно отозвалась Лианна, приподнявшись в кресле и наклонившись к крохе, поцеловала ее в лоб. Что-то, не знаю что именно, сейчас казалось мне в леди поразительно необычным…Та усталая отстраненность или материнская забота? Старк никогда не была ни столь умиротворенна и ни ласкова, как сейчас. Наоборот, ей были свойственны свирепая живость и пренебрежительное своеволие, что сопровождали любое ее действие…Или может это я видел только эту сторону, оттеняющую ее иную сущность? Ведь даже лютоволки любят своих детей, забывая при них о своей хищной природе… … I have bled every day now, for a year, for a year, …Уже целый год день за днём я истекаю кровью. Только сейчас, разделенный с Лианной лишь несколькими метрами, пропитанными сердечным спокойствием и любовью, а не бездушной каменной стеной, я осознал всю прелесть колыбельной песни, исполняющейся почти шепотом, начинавшей звучать в голос лишь в кульминацию фразы, прерывающейся почти после каждой строфы… …I did send you a note on the wind for to read.... …С ветром я послала тебе записку, чтобы ты прочел её... ... Our names there together must have fallen like a seed... ... Наши с тобой имена, должно быть, упали, как семя... ... To the depths of the soil buried deep in the ground, ... В глубины почвы, глубоко в землю... …On the wind, I could hear you, call my name, held the sounds, …Ветер принёс мне твой голос, зовущий меня, я уловила его звучание... - Лианна, - одними губами проговорил я, ступая сапогом в ворс ковра. Старк вздрогнула, прервав песнь, словно мой беззвучный шепот прокрался в самую ее душу знакомым голосом, обдав тело криком, пронзившим плоть незримой дрожью, напустившей на ее плечи тучки мурашек. Арья неуютно поежилась, сквозь дрему сжимая фаланги опекунши, словно прерванная мелодия позволила преследующим ее воспоминаниям прорваться в детский сон, вновь напугав пережитыми жуткими событиями. Лианна тут же отозвалась на пожатие руки, возобновив песнь, вновь возводя тот барьер, ограждающий малютку от опасности, однако сейчас ее голос не казался опустошенным – он до самых краев был пропитан тоской и горечью, проникшей в мелодией колеблющейся мелодией и теряющимися словами… …I am lost… …Я потерялась… Сделав очередной шаг в сторону миледи, я поравнялся с ее неестественно согнувшейся фигурой, погрузившей голову в колени и накрывшей свободной рукой голову. Казалось, будто она старалась раствориться самой в себе, избавившись от всех жизненных трудностей, нависших над ней и вот-вот грозящих пронзить ее разрядом молнии. Слишком много в ее судьбе развилок, ведущих в никуда и не несущих ничего, кроме страданий. …I am lost, in our rainbow, now our rainbow has gone, …Я потерялась в нашей радуге, теперь наша радуга исчезла... …I am lost, in our rainbow, now our rainbow has gone, …Я потерялась в нашей радуге, теперь наша радуга исчезла... …I am lost… Присев на корточки возле кресла девушки, я, выпустив из рук туфельку, осторожно прикоснулся к каштановому локону, соскользнувшему с плеча леди и теперь, при тлеющем свете свечей, приобретший янтарный оттенок. Лианна дернулась, выйдя из своеобразного забытья, и недоверчиво покосилась на меня, словно не верила, что я мог понять истинное предназначение колыбельной и причины слез, стоящих у нее в глазах. А я понимал… Все понимал. Знал причину ее обессиленного, в какой-то мере измученного взора, томящегося в неволе, не находящего источника силы вдали от дома, однако вынужденного изо дня в день дружелюбно глядеть на каждого чуждого придворного. Понимал, что…она действительно потеряна, запутана, загнана в угол…Ее «радугой» являлись жизненные лабиринты, сплетающиеся между собой, словно яркие цвета, всасывая в себя медленно, по капле размывая человеческий рассудок, раздирая его на куски, словно изголодавшиеся псы тушу подстреленного оленя. Однако я не видел ни слез, жгущих ей щеки, ни сложившихся в полосу бледных губ, ни румянца, вызванного плачем – лишь взор стальных глаз. Всегда пропитанный силой и непреклонностью, своенравием и хитростью, однако иногда глядящий столь пронзительно нежно, что ты незаметно для самого себя таешь, размокая бесформенной лужей. Это кажется позорно непривычным для мужчины, привыкшему самому ловить спиной томные взоры девушек, поэтому хочется пойти и взять свое, избавившись от этого неконтролируемого чувства, однако сделав шаг, ты отскакиваешь на два, удерживаемый собственным разумом, подвергающим тебя самой страшной пытке – молча сгорать от желания. Вот и сейчас я безмолвно смотрел на старающийся казаться равнодушным взор, хотя из-под пепельных зрачков явно просвечивала боль, которая, уверен, даст себе волю, стоит мне захлопнуть дверь. Однако я не торопился уходить, тупо разглядывая Лианну, опустившую веки и напивающую мотив колыбели, чтобы Арья окончательно крепко заснула. Верно. Старк умудрялась одновременно смешивать в себе и безжалостную лютоволчицу, и любящую сестру, и хладнокровную стерву, и чувственную девушку…Противоположные характеристики ложились друг на друга, смешиваясь в радужные цвета, рисующие портрет их обладательницы. Лианна словно радуга имела как светлые полосы, так и темные, которые, дополняя друг друга, рождали неописуемую мощь красоты. Встав на колени и взяв в свою ладонь безвольно согнутые пальцы Старк, я потянул ее за руку, притягивая к себе и обнимая… Ты потеряна в радуге, Лианна? Я тоже потерян…только моя радуга – ты.