And make death proud to take us

Зима… С некоторых пор, пожалуй, моя самая любимая пора года. Только с недавних времен я начал получать истинное наслаждение от будящих тебя поздним утром прозрачных беззащитных, словно голых, морозных лучей, касающихся кожи лица призрачной щекоткой, заставляющей открыть глаза, от мерно покачивающихся в воздухе высоких облаков, неестественно пушистых, словно ватных, парящих в небе, кажется, лишь для привлечения внимания, от низвергаемым убаюкивающим водопадом снегом, несущимся к земле белой завесой, вуалирующей вид города, погружая дворец в вакуум, изолированный от мира. Зима – время воспоминаний событий, пережитых за год. Когда лежа ранним утром в прогретой жаром тела постели, бессмысленно глядишь на гипнотизирующую пелену снега, припоминая важные моменты, ошибки, сопровождавшие каждый из поступков и их результаты, делая выводы. Все кажется простым в теории, однако когда доходит до практики – мозг словно взбешивается, не в состоянии сакцентировать внимание на определенном событии, постоянно, то доставая из памяти старые, уже проанализированные моменты, наслаивая их на необработанные, то возвращаясь снова и снова к началу, теряя мысль, или вообще невпопад вставляя совершенно постороннее воспоминание, типа: «Дружок, на-ка, вспомни, как ты в десять лет кормил ту дикую лошадь яблоками, а она укусила тебя в знак благодарности!»Просто нереально… Мыслительный процесс отягощался так же постоянным извиванием разума, торопящим события в конец года, когда судьба преподнесла мне бесценный подарок – знакомство с Лианной Старк. Я честно пытался сопротивляться расторопности своих извилин, несущихся на парусах любви, подгоняя предыдущие моменты, внушая мне, что в их анализе нет никакого смысла и можно скорее отдаться более приятным воспоминаниям, нежели горькие проводы Ланселота в Лис, однако я отчаянно упорствовал, стараясь быть абсолютно объективным ко всем событиям, не выделяя ни одного, исследуя каждый с ювелирной равнодушной тщательностью, мысленно делая пометки в грамоте с заголовком «Итог». Однако, наконец, когда еще один незримый календарный лист оторвался, передавая эстафету ноябрю, я блаженствующе прикрыл веки, погружаясь в утренний осенний туман, сквозь который отдаленно, словно из-за железной стены, пробивался требовательный крик караульного: «Открыть ворота!»…Ох, помню, как даже толком не познакомившись с приезжим уже невзлюбил его лишь за то, что он выудил меня из пошлых грез, а встретившись взором с дикой грубой девицей вообще возненавидел ее…Тогда я не видел в леди Старк ничего, кроме надменности, цинизма и лицемерия, намерено закрывая глаза на нечто прекрасное, коронное, без чего Старк не Старк. Я смотрел на нее, однако не видел той индивидуальной хищности, предающей ее личику манящий опасностью оскал, того своеволия и лукавства, превращающего ее в свирепую лютоволчицу и столь изящно сочетающегося с милостью и скрытой красотой, прельщающей своей недоступностью и загадочностью. И, в общем-то, я любил ее за это. За лисью улыбочку, закушенную рассветного цвета губу и прищуренные пепельные глаза, зовущие в игру, призывая стать участником аферы. Я любил ее. За тот мимолетный любопытный взор, адресованный моему легкомыслию, манипулирующий рассудком, требуя желаемого. Я любил ее. За благодарную улыбку, украшающую ее светящееся доброе лицо и лунные очи, скромно опущенные в пол. Я любил ее. За упрямство в достижении цели и за умение в мгновение ока перевоплощаться в кокетливую бесстыдницу, добивающуюся своего лишь жарким обольстительным шепотом. Я любил ее. За непредсказуемость действий, порой не отличающихся взвешенностью и обдуманностью, и за доверительные объятия, дарующие душе приют и успокоение. Я любил ее. За те донельзя нежные губы, лишь при взоре на которые, все тело начинает трепетать, сотрясаясь в припадке агонии, и за безответные поцелуи, кончающиеся опухшими губами и моей кровоточащей губой. Я любил ее. За то немыслимое сочетание. Я любил ее. За необъятность, невероятность, неповторимость…единственность. Я любил в ней все. Каждый миллиметр, каждую эмоцию, каждую улыбку, каждый взор, коллекционируя все это, словно редких бабочек… Я любил ее, потому что она была. Я просто любил ее. И это мощное, всепоглощающее чувство расцветало в груди с каждым днем, словно древо, пуская корни в самую глубину души, охватывая и стягивая собой органы так, что становилось трудно дышать и невыносимо находиться на одном месте. Тело само рвалось бежать, прыгать, летать, лишь бы оставить эту томящую бесчувственную скуку, отдавшись всецело любви, расцветающей внутри. Клянусь, я никогда не чувствовал ничего подобного… Неосознанно в памяти всплыли некоторые из моих ранних увлечений…Точнее говоря лишь их силуэты, ибо давние отношения были коротки…весьма коротки (восемь часов)...так что ни лиц, а уж тем более их имен я не мог припомнить…В памяти сохранились лишь юношеский максимализм, когда казалось, что каждая из пассий послана мне судьбой и должна занять место на престоле возле меня, будь то простолюдинка или придворная дама. И мне было абсолютно плевать на мнение света и отца, всячески сопротивляющегося моим похождениям, порой запирая меня под стражей в комнате, чтобы я не удрал из дому и тайно не обвенчался со своей «возлюбленной». А я морил себя голодом, устраивая забастовки, словно капризный ребенок. В общем-то, таким я был…До появления Старк, пожалуй. Не знаю, как долго я пролежал в постели, погрузившись в свои думы, однако бледный солнечный диск однозначно начал подниматься выше. Это означало, что я уже должен быть поднят, накормлен и одет, однако ничего из этого списка не было выполнено по вполне привычной причине – сквайр, как обычно, прохлаждался где-то, забыв обо мне…Ох, Мерлин, помолись Богам, перед тем, как увидишься со мной, ибо я придушу тебя той же подушкой, на которой сейчас у меня лежит голова! По-моему, этот парень не имеет ни грамма представления о таком понятии, как такт. Может, у меня сегодня намечена встреча, в ходе которой будет решаться вопрос мировой важности? Разве это так сложно просто прийти вовремя?! Ладно. С ним я разберусь потом. А сейчас… Надо прогуляться, как говориться, развеять скуку. А то еще минут пятнадцать бездельного валяния в кровати и я вновь погружусь в дрему. А, как известно, стоит мне только заснуть, как тут же в комнату ворвется Мерлин, выкрикивая одновременно извинения за опоздание и пожелания доброго утра…Тогда я, уж простите, точно убью его. Уверен, выслушав все обстоятельства смерти и мои почти искренние соболезнования, Гаюс поймет и простит меня, найдя слугу по смышленее. Тем более, что лежать на одном месте у меня затекла спина, приобретя образ деревянной палки, и закоченели пальцы ног, превратившись в бездвижные ледышки. Вывод – надо размять онемевшие косточки. Подведя такую же невидимую черту под вымышленным листом с итогами моих поступков за год, я перевернулся на другой бок, одновременно принимая сидячее положение и спуская ноги с кровати. Брррр… Пальцы ног провалились в шерстистый ворс ковра, колко защекотавший кожу неприятным прикосновением. Соскользнувшее с плеч одеяло не добавило ни капельки тепла, наоборот, позволив застоявшемуся непрогретому воздуху хлестнуть спину ледяной волной, сдирающей заживо кожу. На секунду в голове промелькнула сламывающая дух мысль, искушающая вернуться в постель, однако я несгибаемо продолжил подъем, огородившись от слабовольных желаний. Хрустнув шеей и потянувшись, я зевнул, одновременно выискивая в бардаке комнаты рубаху. Конечно…почему бы ей не валяться на тумбочке рядом с догорающей свечей? Накинув ткань на торс, я неуютно поежился от новой порции мурашек, вызванных посторонним прикосновением замерзшей ткани. Лениво поднявшись на ноги и сделав пару шагов, я вновь замер, приспосабливаясь к пустынной атмосфере комнаты, однако уже через мгновение вновь уверенно продолжил движение, направляясь к сапогам, неловко валявшихся в углу недалеко от камина. В конце концов, схватив со спинки рабочего кресла меховой плащ, я двинулся в коридор. Тут было еще холоднее, чем в комнате, однако теперь морозец казался скорее освежающим заспанное лицо другом, нежели смертоносной сталью косы смерти-старухи, гладящей тебя по спине. Изо рта при дыхании шел забавный парок, тут же улетучивающийся ввысь, однако предоставляющий взору время насладиться бесформенным облачком, играющим с фантазией. Однако даже расслабляясь в объятиях коридорного воздуха, я все же поспешил закутаться в плащ…От греха подальше, не хватало еще простудиться в этих мерзлых камнях. - Уехать с вами?.. – Дополз до моих заалевших ушей взволнованный приглушенный девичий голос. По телу прошлась предательская дрожь забытых чувств, начавших тут же расталкивать нынешние, пробиваясь в самый центр сердца. Фитиль любви к Лианне, служивший источником света в моем теле, оказался схвачен под горло и то и дело мерк, под давлением прошлой увлеченности. Причиной был голос, доносящийся из-за угла…столь карамельной сладкий и пьянящий, возвращающий все воспоминания, связывающие меня с его обладательницей…абсолютно все. Порой, слишком интимные, чтобы уживаться в человеке, любящем иную женщину. Я зажмурился, отнекиваясь от мыслей, роем вьющихся в мозгу, то и дело жалящих его извилины, вынуждая их распухать, вызывая болевые ощущения. Нет, нет, нет…Их не должно быть здесь! Все что нас объединяло – ошибка! Я люблю другую женщину… Да, Гвеневра. Пускай и приглушенным, однако я узнал ее голос. По-моему, она что-то говорила о каком-то отъезде, однако я мог ошибаться, прослушав добрую часть ее фразы, будучи занятый истреблением столь позорных и не желаемых воспоминаний, которые словно восстали из могилы, зарытой под чертогами совести, и которые я столь рьяно пытался все это время изгнать из своей головы, попросту занимая ту посторонними мыслями. Отношения с Гвен в прошлом. Сейчас ей увлечен Ланселот – мой лучший друг и товарищ, и я не позволю забродившим чувствам поссорить нас, предъявив претензии на девушку, уже безразличную мне. Все. Точка. Тема закрыта. Лучше пойду-ка я, пока еще чего не взбрело в мой отмороженный мозг. Кстати говоря, пора мне подышать свежим воздухом, а то какая-то кислая дымка встала в легких, утренним туманом, не позволяя сделать полноценный вдох. Пф…Сейчас ведь не больше восьми, а я уже умудрился вымотать мозг до трясучки пальцев и выступивших солоноватых капель на лбу…Молодец, ничего не скажешь! Значит, весь день вялым ходить буду…прелестно… Однако не сделал я и шага в противоположную сторону, как послышался голос собеседника служанки: - Да. – Ответил ей до боли знакомый баритональный голос, умудрившийся вновь пригвоздить меня к месту. – Я же вижу, как тебе плохо в Камелоте. – Уже шептал парень, обдавая мой слух приторно ласковым тоном. – Поезжай со мной, Гвен! Тебя здесь ничего не держит, кроме тяжелых воспоминаний… - Здесь Лиа… - Отозвалась девушка, кажется, пытавшаяся сопротивляться, но, чувствовалось, уже подчинилась воле собеседника. Не знаю, что меня удерживало на месте, заставляя греть уши за разговором двух влюбленных, однако то, что Гвеневра с Ланселотом шушукаются по углам да еще и о каком-то отъезде, о котором я ни сном ни духом, меня крайне зацепило, прокравшись в печень щемящим воровским интересом, смешанным с раздражением. - Леди Старк все поймет, милая, - прервал ее рассуждения рыцарь, - с корабельщиками я договорюсь, думаю, еще пара золотых убедят их. Королю же, уверен, вообще плевать как и с кем я отправляюсь в Миерин… - Усмехнувшись закончил он, после чего, судя по влажному чмокающему звуку, поцеловал девушку. - Но что я скажу Лианне? Это же уничтожит их отношения… - Промямлила Гвен, закончив фразу едва слышным шепотом. Я, признаюсь, окончательно запутался в происходящем, поймав себя на мысли, что похожу на сплетника, шарящегося по углам в поисках подпитки для девичьих бесед за шитьем. Однако… Черт побери, что здесь происходит?! Какой к дьяволу Миерин, Ланселот?!! Да это ладно…Почему даже мой отец в курсе этого путешествия, а я, твой лучший друг, хочу заметить, не имею ни малейшего понятия об этом?! И вообще, ты рыцарей моей личной гвардии, член нашего братства, как ты можешь строить какие-то планы без моего ведома?! Да еще и прихватывать с собой служанку леди, являющейся гостьей Камелота. Может, она сочтет это за оскорбление? Или того хуже… - Не может быть никаких «но»! Скажи, что ты хочешь встретиться с семьей, пользуясь этой поездкой… - Теряя терпение, парень начал придавать голосу звучности, так что теперь каждое его слово, казалось, слышал весь мир. – Прошу, Гвен…Соглашайся! - Что скажут люди, что скажет принц… - В пекло их! – Прорычал Ланселот, распевая каждое слово с таким пугающим напором в тоне, что я на миг не поверил, что именно мой лучший друг молвил это проклятие. – Скажи «да», и я все устрою… Он замолчал, давая девушке обдумать предложение. Та, колеблясь, нервно сопела носом, словно от ее выбора зависели судьбы тысячи людей. Однако для меня эта тысяча более не имела значения… Казалось…нет, желалось, чтобы они все передохли… Чтобы их тупые предательские башки лопнули, как поджаристая кожица от накала температуры, чтобы их тела расплавились на адовых углях, чтобы они кричали, моля о помощи, а я бы смотрел, любуясь, как их языки отсыхают, глаза вытекают, волосы превращаются в пепел, а щеки чернеют. О, да…Я бы отдал оставшуюся жизнь, чтобы лицезреть, как они будут корчиться в предсмертных муках. И когда вожак мертвых, сир Ланселот, протянул бы мне руку, прося вытащить его из преисподнии, я бы прошипел в его обгорелую иродскую морду: «В пекло». Конечно, лучше развлекаться в корабельной каюте с заморской шлюхой, наслаждаясь ее визгом, нежели соблюдать единственную клятву, данную при вступлении в мою личную гвардию. Естественно, плотские утехи более захватывающи, чем рутинная охрана покоя принца. Я понимаю, что родственная любовь Его Высочества никогда не заменит раздвинутых ног очередной куклы! Я все понимаю, дружище!.. «В пекло их…» - все звучало в голове, когда катящийся на меня снежный ком, слепленный из негодования, пустоты и унижения, достиг цели, влетев в грудь и разорвавшись при соприкосновении на миллиард малюсеньких кусочков, заполнивших каждую пору, пробравшись в каждую царапинку, проникнувших в кровь, разлившись по телу кислотой, садистски медленно, словно поджаривая на вертеле, выжегшим в сердце дыру. Такую массивную, полную, гадкую…покрывшуюся черствой коркой, не чувствующей ничего…даже боли. «В пекло их…» - так прорычал этот лев недоделанный, имея в виду весь Камелот с его двором заговорщиков и интриганов, его королем-тираном и слабаком-принцем. Или он «не то хотел сказать»?! Я просил от своих людей лишь одного! Они не давали обета безбрачия, не целовали меч, клянясь в пожизненной службе, они вольны уйти, если пожелают, от них требовалась лишь преданность. Три слога: пре-дан-ность. Две стороны: они, преданные, и я, кому преданы. Единственное значение: верность. Вечный смысл… А он предал меня... ОН МЕНЯ ПРЕДАЛ! Отказался от меня, вышвырнув, будто дряхлого, негодного для охоты пса. Боги…А главное кто. Не просто рыцарь, устроившийся на время – любимый товарищ, лучший друг, старший брат…Как мне доверять остальным людям, если самый близкий человек отвернулся от меня, послав в пекло?! А знаешь что, Ланселот? Я пойду...как ты того и желал. Только на улицу, где воздух не пропитан тем предательским зловонием, вызывающим приступ тошноты и желание поскорее лечь в ванную. Я уйду, оставив тебя с этой девушкой. Только потом, когда ты поймешь, что сделал неверный выбор, променяв долг на любовь…не смей возвращаться. Отправляйся в свой чертов Миерин с Гвеневрой, женись на ней, плоди детей, мне плевать, хоть повесься на Золотой Гарпии, я и бровью не поведу, услышав эту весть. Убирайся. Из моего. Дома… Волна злости откатилась, забрав с собой яростный пыл, гневные мысли, будоражащие кровь желания, уступив место пустой ненависти, затаившейся в сердечной дыре, кружащейся в шарообразной полости и нашептывающей бессмысленные теперь проклятия. Злоба отступила, словно вода от берега при отливе, оставив лишь голый влажный песок чувств, гонимый безжалостным зимним ветром, поднимающимся с опустевших полочек души, когда-то полными любви к этому предателю. Нужен вдох... А я ведь и вправду любил его, как родного брата, считая эталоном чести и благородства, искреннее переживал, когда он отправлялся в дальние края, молясь о его благополучии, ждал, считая дни до возвращения, ровнялся, перенимая лучшие качества, даже немного завидовал его свободе действий, мечтая когда-нибудь отправиться точно так же за тридевять земель и посмотреть на исторические памятники чужой земли лично. Я любил его…а он меня предал. Выдох. Выйдя на свежий воздух, я поспешил наполнить легкие зимним воздухом, вычистившим бы тело от пожирающей его заразы, однако вдох застрял в горле, будто не в состоянии проникнуть глубже. Несмотря на минусовую температуру, стало жарко и душно, словно я и вправду угодил в седьмое пекло. По спине заструился пот, прилепляя своими гадкими дорожками рубаху к телу, заставляя чувствовать себя протухшим яблоком, начавшим чернеть изнутри и покрываться темными гнойными пятнами снаружи. Волосы трепал холодный ветер, по идее, должный остужать мой внутренний пыл, однако он, словно меха в кузнице, лишь разжигал пламя сильнее, возбуждая желание кричать, словно ведьма на костре. Я ощущал, как в щеках жжется кровь, кипятком растекавшаяся по сосудам, буквально разъедая кожу, как в носу колит от ядовитого дыма, поступающего в воздушные пути, как щиплют слезящиеся глаза…Я бы сейчас с радостью окунулся в ближайший сугроб, если бы это помогло сбить нахлынувший жар, однако растекающуюся по организму лаву было явно не потушить водой. - Артур!.. – Послышался сзади баритональный голос, ударивший двуручным топором в спину, вышедшим через солнечное сплетение. – Видимо я пропустил момент, когда ты начал прогуливаться по утрам. Раньше-то ты предпочитал подольше понежиться в постели! – Посмеиваясь, проговорил он по ходу приближения ко мне. Закатив глаза, я обернулся, рассчитывая увидеть иронически-издевающуюся ухмылку, плюющую мне в лицо безмолвные оскорбления, даже, было, приготовившись высказать все свои думы ему в лицо. Однако встретив добродушный, радужный, беззаботный…прежний взор, обволакивающий меня шелковыми ясно-голубыми лентами, я откровенно растерялся, на секунду выйдя из времени, позабыв о режущей грудь ненависти. – Ты в порядке? – Искренне насторожился парень, ступая ближе и протягивая руку. Его низкий голос, его резковатые движения, его непринужденная манера общения, его шутливая интонация, его братский взор…все это не складывалось с тем образом предателя, маячившего у меня в голове. Словно парень, проклявший меня минут пятнадцать назад, и человек, стоящий передо мной сейчас, были совершенно разными людьми. Это казалось одновременно отвратительным двуличием, вынуждающим отвернутся от этого лицемера, и чудовищнейшей ошибкой, оправдывающей моего друга… Каков актер, однако! Публика рукоплещет…Браво, бис! Боги…Не знаю, чувствовал ли я подобное омерзение когда-либо. Сам едва не купился, да и он, наверное, сам себе поверил. Интересно, он всю жизнь притворялся, пользуясь моим расположением ради лишней монеты в кармане? - Видимо я пропустил момент, когда ты начал лгать мне. – Насупив брови, прищурив глаза и изогнув губы в кривой усмешке, отозвался я, решив сразу взять быка за рога. – Скажи, ты всегда ненавидел меня? – С бесцветным интересом спросил я, будто знал ответ многие годы. - Я не понимаю, о чем ты говоришь… - Ах, какая искренность! Вжился в роль так, что и клещами не вырвешь этой жалкой крохотной душонки… - «Что скажут люди, что скажет принц…», - писклявым голос протараторил я, парадируя Гвен, - «В пекло их!» - Вернув голосу безразличие, закончил я, внимательно исследуя реакцию Ланселота – Так, кажется…Или я что-то упустил? – Вскинув брови и цыкнув языком, поинтересовался я, складывая на груди руки. Ответа не было. Секунду, две, три…Ланселот словно и не собирался отвечать, будто ожидая продолжения наступления. Он тупо смотрел на меня, и это, откровенно говоря, дезориентировало, выбивая из колеи…В его взоре не было ни намека на раскаяния или сожаление, даже истинной брезгливости не было, наоборот, он словно сам требовал извинений, словно это я все время скрывал от него правду, мило улыбаясь в лицо, а за спиной тая кинжал. Я, в отличие от него, всегда говорил все в лицо… Ладно…Почти всегда. Я соврал лишь однажды, и то, для его же блага. - Упустил… - Наконец, проговорил Ланселот, видимо уловив в моем взгляде оттенок сомнения. – Недели две назад, когда я поведал тебе о любви к Гвен, ты упустил одну деталь… - О, Боги, нет… - Ты, весьма правдоподобно порадовавшись за меня, видимо вследствие загруженности памяти, позабыл упомянуть, что сам спал с ней…- Он горько засмеялся, поднимая глаза к небу. – Наверное, это просто вылетело у тебя из головы, понимаю, с кем не бывает!.. Саркастический тон речи шел в разрез с мимикой парня, словно тело всячески сопротивлялось ужасной истине, не давая боли полностью овладеть организмом. Я видел внутреннюю борьбу рыцаря с раздирающими его на части чувствами: одно полушарие его мозга занимала любовь к Гвеневре, поруганной служанке, другое же представляло лучшего друга и принца, как раз и обесчестившего его любимую. Ланселот оказался загнанным в угол обстоятельствами, словно олень, травимый собаками. - Слушай… - Сбавив обороты, попытался объясниться я. Вот только я совершенно не имел понятия, что сказать, ведь все мои исповеди явно уже приходили в его голову, да и извинения не шли, хотя чувство искреннего сожаления, смешанного со стыдом, сменившее прежний порыв ярости, словно ножом и вилкой ело меня изнутри, маленькими кусочками глотая лживую плоть. Получалось, что я накинулся на друга лишь из-за вылетевших в чувствах слов, задевших мое «королевское достоинство», ни за что ни про что, обвинив парня чуть ли не в измене, когда сам все это время утаивал от него ужасную правду. Хорош…Просто красавец… - Мне жаль, что так вышло… - Да что ты! – Перебил меня друг, кардинально меняя интонацию. – С каких пор ты начал жалеть надоевшие игрушки?! – Взревел он, явно потеряв терпение. – Да ты верно даже имени ее не помнишь! - Одно время у меня действительно были к ней чувства… - Ага, как обычно, до тех пор, пока она юбку не подняла! - Ланселот… - Выцедил я, чувствуя, как гнев вновь берет верх над смирением и совестливостью. Я, конечно, все понимаю. Он обижен, задет, унижен, однако он это не дает ему права отчитывать меня, словно мальчишку, тыкая в проступки носом. В конце концом, он лишь мой гвардеец, пускай лучший, однако он солдат, а в обязанности солдата не входит журить господина за то, что он низко обошелся с добросовестной девушкой, согревшей однажды его постель…ладно…дважды. - Разве я не прав?! – Оскалившись, усмехнулся он. – Ты относишься к женщинам, как к куклам, плюя на их происхождение и статус. Тебе что крестьянка, что леди – все одно...«Поматросил и бросил», как говорят в народе. - Не заговаривайся… – Прошипел я, сжимая кулаки. - Ох, Его Милость прогневался… - Через зубы прорычал парень. - Что? Правда глаза режет?! – Сделав еще один шаг, рыцарь оказался всего в сантиметре от меня, так что я с легкостью мог всечь ему при желании…А то неумолимо росло…с каждым его вздохом. – Так было с каждой, - парень изогнул каштановую бровь, - и с леди Старк будет… Мой багряный кулак заткнул его распоясавшуюся пасть раньше, чем последнее слово вылетело из этого рта, набитого дерьмом, однако чуть позже, чем следовало бы. Эта мразь посмела еще и Лианну приплести к своим бредовым обвинениям! Да как он вообще может в одном контексте упоминать ее и мои прошлые похождения. Кто ему позволил в принципе рот открыть! Я нанял его не для того, чтобы он мне нотации читал, эта роль занята моим милостивым отцом, а чтобы он покои мои сторожил. И не его собачье дело, чем я там занимаюсь. Куда он лезет? Что он о себе возомнил?! - И с леди Старк будет то же самое… - Несмотря на фонтаном льющуюся из носа кровь, закончил Ланселот. «Я придушу эту тварь…» Не успела мысль отзвучать в голове, как бурлящая кровь набатом ударила в мозг, дав сигнал началу бойни. Не думал, что когда-нибудь буду так ненавидеть кого-либо, как сейчас бывшего лучшего друга. Ненависть заменяла мне все: мозг, кровь, сердце…Все тело словно превратилось в огромную тучу отвращения, требующую лишь одного: «Убить предателя!» Ничего я не желал сейчас больше, чем впиться зубами в его раздувшуюся венами шею и выгрызть его поганое горло, несущее эту ахинею. Больше жизни хотелось растоптать ирода в отбивную, а затем отдать псам на растерзание. А может утопить юродивого в его же крови? Да, так и сделаю… Схватив Ланселота за воротник и притянув к себе так, что его песья морда усмехалась мне прямо в нос, я ударил его коленкой в живот, заставив перехватить дыхание и невольно отшатнуться. Затем последовал удар в подбородок, вынудивший парня, выгнувшись, вздернуть голову вверх. Следующим ударом я хотел, было, огреть его по щеке, однако эта крыса, видимо, решив дать отпор, втащила мне в скулу сжатой пятерней, на мгновение выведшей меня из строя. Разозлившись, кажется, до предела, я бросился на парня с новой силой, поступающей в кровь с адреналином, подогреваемым ненавистью, и, сбив его с ног, уселся на живот, начав дубасить кулаками ему по лицу. Парень, со скоростью света мотая головой так, что то и дело казалось, будто последующий удар просто-напросто оторвет ее, все же пытался ответить, тянясь трясущимися пальцами к моей шее. И когда я, нечаянно промахнувшись, невольно позволил ему сделать полноценный вдох и собраться с силами, он заключил в обод стальных пальцев мое горло, начав нещадно давить на гортань. Дыхания катастрофически перестало хватать, что начало сказываться на силе ударов, переставших наносить противнику какой-либо вред. Со стороны это, должно быть, выглядело, будто я глажу его избитую кожу. Легкие сжались до размеров лимона, ноздри рвались, пытаясь захватить достаточное количество воздуха, рот уже, было, приоткрылся в сдавленном крике о помощи, однако, естественно, никто не услышал его за жадным пыхтением врага, душившего меня. Ладони сами потянулись к рукам, сжимающимся на моем горле, схватив их за запястья и надавив, однако угасающей силы оказалось мало, чтобы заставив эти склизкие от крови пальцы разжаться. Начав брыкаться в тщетных попытках вырваться на волю и надышаться, я качнулся вперед и, не сумев сбалансировать, упал прямо грудью на противника, выудив из него сдавленный приглушенный стон. Я же захрипел, пропуская в легкие пропитанный кровью и потом воздух, тут же раздувший внутренние кожаные мешки, словно корабельные паруса. Боги…Все-таки умение дышать – высший из божественных даров. Вновь вернув спину в вертикальное положение, я замер, остановив взор на лице Ланселота, захлебывающегося в собственной крови. Он жадно хватал ртом воздух, порой, заглатывая его вместе с потоками багровой жидкости. Сейчас он походил больше не на рыцаря королевской гвардии, а на жертву многолетних пыток… Довольно с него…Мое достоинство защищено, самолюбие удовлетворено, имя Старк очищено от его сквернословий. Думаю, урок усвоен… Сукин сын! Даже, будучи поверженным, Ланселот не позволил мне оставить последнее слово, обессиленной рукой врезав мне по зубам и раскроив губу. Голова мотнулась в сторону, предоставив возможность взору оглядеть заснеженную арену, то здесь, то там украшенную алыми разводами. Да у нас оказывается, даже публика сыскалась! Видимо звуки драки и крики бойцов разнеслись по всему дворцу, оторвав всех его обитателей от повседневной работы. Люди с ужасом взирали на сцепившихся воробьев, видимо приняв бойню за очередную шаловливую выходку Его Высочества, поэтому и не спеша разнимать нас. Однако, верно, даже безалаберные слуги, тараторившие одними губами всевозможные молитвы, уловили напряженность обстановки, парящей в воздухе и проглядывающейся в раскромсанном лице Ланселота. Ничего…Я конечно не гладиатор, но хлеба и зрелищ зрителям нашего поединка могу предоставить в избытке. Слизнув языком кровь с верхней губы, я вернул голову в исходное положение, в очередной раз столкнувшись взглядом с небесными глазами бывшего друга, сейчас раздирающими меня на куски, словно коршуны. Сжав окровавленную ладонь в кулак, я в очередной раз поднял руку, целясь противнику в челюсть, и… - ИМЕНЕМ КОРОЛЯ, ОСТАНОВИТЕ ЭТО БЕЗУМИЕ! – Проорал отец своим коронным громовым голосом, обычно используемым им во время наших «воспитательных бесед». Правитель всегда говорил, что голос предводителя войска должен быть слышен на всем поле боя, доказав это ни в одном сражении, да и сейчас не побрезговав использовать этот же метод, заставив все тело вздрогнуть от мощи его баса, и в итоге опустить занесенную руку. Не успел его приказ отзвучать в сводах замка, как чьи-то крепкие мужские руки подхватили меня под локти, стаскивая с Ланселота, и отвели подальше от него, в то время, как тому помогали подняться другие. Оглядевшись, я признал Персиваля и Гвейна, сир Леон нянчился с предателем, весьма любезно протянув ему какую-то тряпицу, чтобы стереть с лица кровь. Хох, сомневаюсь, что она ему чем-то поможет… - Растащите этих драчунов по разным углам и следите, чтобы они друг другу на глаза не попадались! – Адресовал монарх удерживавшим нас друзьям-рыцарям, в это время пронзая каждого из нас взглядом своих светло-васильковых глаз, доставшихся мне от него в наследство: - И катись в свой Миерин. – Прошипел я на прощание, вырвавшись из рук друзей. - А ты к своей шлюхе, – ответил парень, отняв от носа уже пропитанный до последний нитки кровью платок. Урод… Я уже, было, сделал шаг вперед, собираясь вновь накинуться на этого ублюдка, как сзади в мои плечи впились облаченные железными перчатками пальцы, удержавшие меня на месте. Еще один бессмысленный разок попытавшись вывернуться из их власти, я безмолвно развернулся, жестом говоря, что сюрпризов от меня ждать больше не стоит, и, буквально распихивая толпу зевак плечами, направился в свои покои. *** Все же каким подонком нужно быть…Ненавижу, презираю, гори ты в седьмом пекле, Ланселот! На одну швальную рожу станет меньше на этом свете…Какая все-таки же дрянь…Свет такой не видывал… Я весь пылал от негодования, будучи готовым отдать жизнь, чтобы хоть еще один раз заехать по лицу этой скотине. Злоба, казалось, перла паром из ушей, не имея иного места выхода. Кулаки с разбитыми костяшками чесались, требуя очередного соприкосновения с предательской плотью. Скула ныла, а рана на губе саднила, требуя дотронуться до нее, однако пальцы, до сих пор сжатые, словно окоченели, не в состоянии распрямиться, так и впиваясь до боли ногтями в ладони. Все тело болело…И даже не от внешних травм, а из-за внутреннего жжения, где-то между ребрами. А главное я не знал, «почему?». Толи ненависть ни как не могла угаснуть, полыхая в бессильном организме, толи обида начала досаждать своим исключительным уколом, толи стыд махал рукой, требуя отвлечься от эмоциональных расстройств и перевести внимания на него. Однако я понимал, что следует мне только заикнуться о последнем, как то ничтожное, подобное насекомому, чувство вновь завладеет мной, вынудив захлебываться в вине, признав ту. А я не был виноват…Это я знал наверняка. В чем я провинился перед ним?! Что такого в том, что нас с его подружкой что-то связывало…ладно…назовем вещи своими именами…в том, что я переспал с ней? Это ведь было до его появления, и к тому же, Гвен ничего не имела против. К сведению Ланселота, я не насиловал ее! И потом, кроме постели нас с ней ничего не связывало, то есть, я не давал ей никаких обещаний, не клялся в вечной любви…просто переспал с ней…дважды. Добравшись до своей комнаты, я, нарочито громко хлопнув дверью, вошел внутрь. А в комнате за этот час так ничего и не изменилось…Вывод: Мерлина не было. Здорово…Просто прелестно! Что не новость – то убийство…Что за день?!! Со злости я, подойдя к рабочему столу, смел с него все, что было, на пол, вдобавок опрокинув рабочее кресло. Скинув с плеч порванный плащ и стянув скомканную изодранную рубаху, я свалился в прикроватное кресло, подперев опущенную голову кулаками, опершимися под нос. Мысли словно глумились надо мной, разрывая своим мощным потоком мозг, требуя сортировки, однако у меня, честно говоря, не было на это никаких сил. Хотелось упасть в постель, накрыться одеялом, обложиться подушками и больше никогда не вылезать из этого логова, чтобы не видеть ни разукрашенной фингалами рожи Ланселота, ни разъяренного моими выходками лица отца, ни недоуменных увиденным физиономий оставшихся верными друзей-рыцарей…не хотелось ничего... …если только молока с каплей рома. Закрыв глаза и запрокинув назад шальную голову, вечно рвущуюся выискать приключения для другой части тела, я откинулся на спинку кресла. Почему я не такой, каким желает видеть меня отец? Откуда эта вспыльчивость, импульсивность, горячность и страстность? Почему я беру от жизни все, что она может мне предложить, не скрываясь за дубовыми дверьми тронной, вслушиваясь в скучное бормотание стариков-советников? Почему я не могу быть принцем-паинькой, следящим за внешней и внутренней политикой Камелота, а засиживаюсь допоздна за кружкой пива в кругу друзей, столь же легкомысленных, как и я. Почему мне нравится пробовать все новое, закрывая глаза на традиции и обычаи, принятые задолго до моего рождения? Почему я живу, в то время как отец призывает меня готовиться к бесстрастному существованию правителя? Логичный ответ: «мне это нравится», однако откуда во мне эта любовь к жизни? Не думаю, что отец когда-то был столь же упрям и нетерпелив, что уж говорить о матушке…Сомневаюсь, что женщина способна справиться с подобным характером…Хотя…Лианна ведь тоже девушка, причем леди, однако это не мешает ее бурной необузданной натуре существовать в этом мире правил и… Кого там еще?! Неожиданный стук в дверь прервал мои размышления, хоть как-то отвлекавшие меня от реальности, занимая мозг. Если это отец послал за мной слугу, я пошлю его обратно, а лучше к черту, если Мерлин – сдеру с него шкуру, если кто еще - просто выслушаю, оставив речь без комментариев…Надоело. Правда. Сил моих больше нет. - Войдите… – Отстраненно позвал я, садясь в кресле ровно и натягивая на лицо добродушную гримасу. - Принц Артур? – В дверном проеме показалась седовласая голова Гаюса. По-нят-но… Для новенького во дворце визит придворного лекаря мог показаться необычным, а то и подозрительным, однако всем старым слугам были известны истинные причины и цели подобных посещений, заключавшихся в навязывании мне мнения короля с помощью уважаемого мной старика. Ведь я редко делал по-отцовски, почти всегда идя наперекор его воле, и обычно даже не потому, что не был согласен с мнением правителя, а для того, чтоб просто позлить его. Однако через подставное лицо в виде своего советника, завоевавшего мое сердце еще в детстве, у отца прекрасно получалось манипулировать моими решениями, зачастую склоняя меня на свою сторону. Думаю и сейчас под предлогом залечить царапины, полученные во время сражения, Гаюс начнет внушать мне правила поведения королевской особы во дворце… Ладно…Это даже забавно, когда губами шевелит старик, а до слуха доходит голос отца… Пригласив лекаря, облаченного сегодня в красную мантию, что он надевал лишь по праздникам, в комнату, я вновь развалился в кресле, поудобнее распластавшись в его подушках, чтобы легче перенести предстоящую нравоучительную, а по определению долгую и скучную, беседу. - Ваш отец, - однако…неожиданное начало для конспиративной цели разговора, - попросил меня оказать Вам врачебную помощь… - А, ну вот, все и встало на круги своя: Гаюс поведал мне официальную причину своего появления, сейчас медленно и непринужденно начнет подводить к сути дела, а дальше в беседу вступит отцовский монолог…видоизмененный, естественно, однако сохранивший первоначальную суть. – Вы не против, Ваше Высочество? – Как будто можно было отказаться… Безмолвно поднявшись с кресла, я направился к зеркалу, располагавшемуся возле шкафа, чтобы оценить весь масштаб ущерба, нанесенного мне Ланселотом… Мать его… Кто это? Серьезно! Сказать, что я не узнал себя – ничего не сказать! Не думал, что этот придурок так отделал меня. Такое ощущение, что он за все время нашей «дружбы» рассчитался, разукрасив меня во все цвета радуги. Его стараниями, вся правая половина моего лица, посинев, опухла, словно меня ужалило не меньше десятка пчел, верхняя губа покрылась багровой пленкой, приняв вид ободранной кожи, зажаренной с красным перцем, на шее, словно удавка, красовался зеленоватый след от его железных пальцев…Просто огонь-парень…Неудивительно, что от меня подданные так шарахались. - Думаю, ты прав… – Подытожил я, отвернувшись от своего нынешнего образа к Гаюсу. - Присаживайтесь, мой мальчик! – Ласково улыбнувшись, отозвался врач, указывая на мое прежнее место. Я, беспрекословно подчинившись, направился в кресло, следя за действиями старика, извлекшего из правого рукава своей парадной мантии небольшой сундучок из красного дерева и так же двинувшегося к точке назначения. Плюхнувшись на сохранившую тепло подушку, я пододвинулся ближе к краю, чтобы Гаюсу было удобнее врачевать над моими царапинами, а, следовательно, скорее излечить их и убраться обратно в свой кабинет, оставив меня в необходимом одиночестве. Однако у старичка, видимо, даже в планах не было поторопиться, поэтому он, лениво переставляя свои дряхлые ноги с трясущимися коленками и кряхтя, шагал в мою сторону. - Знает ли Его Высочество, сколько мне лет? – Не доходя до меня несколько метров, поинтересовался старик. А вот сейчас не понял… Каким боком-то возраст достопочтенного советника вяжется с вопросом поведения завязывающего-средь-бела-дня-драку принца?! Такое ощущение, что все кругом надо мной издеваются, то забыв о должностных обязанностях, то банально предав, то мучая бессмысленными вопросами…Хей! Почему бы вам всем просто не оставить меня в покое, хотя бы до конца дня??! Столь неуместный интерес вновь вывел меня из себя, заставив позабыть о приличиях, поддавшись напору амбиций: - Много, – неучтиво бросил я, гневно выдохнув,– к чему эти вопросы?! Однако старик, проигнорировав мой тон, лишь слегка усмехнувшись, как ни в чем не бывало, продолжил череду бредовых вопросов. - Очень много, милорд. Сам, порой, поражаюсь, как я еще не рассыпался от старости, – растягивая по привычке слова, ответил врач, поставив на тумбочку свой коробок и сев на кровать. – Но вот, что я заметил, – неторопливо открывая крышку с неизвестными мне инициалами, продолжал лекарь, словно специально утаивая суть рассуждения. – Каждый король внушает своему наследнику, что любой спор нужно разрешать «не мечом, а словом», что именно умение находить дипломатическое решение отличает мужчину, уже научившегося держать свой пыл в узде, от мальчишки, рвущегося в бой. - Доставая их коробки флаконы с целебной жидкостью, чистую тряпицу и малюсенькие стальные щипчики, говорил старик. Черт тебя побери, Гаюс! Нельзя было как-то иначе подступиться к этому вопросу, умудрившись не вывести меня из себя до такой степени, что еще пара словечек в стиле «помолимся, господа!» и я, позабыв о своем уважении к мудрости и доброте придворного лекаря, со всей дури, накопившейся за эти пять минут, тресну старичка его же шкатулкой по темечку. Боги, дайте терпения и силы совладать с внутренним порывом, жаждущим разорвать всех и вся, попавшихся под мою накалившуюся руку! - Если ты об утреннем…инциденте с Ланселотом, - сквозь сжатые зубы процедил я, глядя, как ловкие морщинистые пальцы смачивают ткань бесцветной жидкость, - то я крепко сомневаюсь, что нашу проблему могла бы разрешить беседа… Признаюсь, каждое слово давалось мне с огромным усилием, буквально протискиваясь через узкое отверстие между рядами зубов, однако, чувствовалось, что скоро те разомкнуться, дав волю совершенно иным выражениям, плохо сочетающимися со статусом кронпринца. Я держал себя в руках лишь потому, что передо мной был Гаюс…Уверен, будь на его месте кто-нибудь другой, так я бы уже давно отвинтил ему голову, позволив кипящему котлу гнева внутри меня излиться на этого надоеду, изжарив того в потоках бурлящих негодованием волн. Я был вынужден дышать чаще, потребляя воздух в лошадиных дозах, как будто те могли затушить неугасаемое пламя, выдержка подходила к концу, уже отсчитывая свои финальные секунды, а с каждым мгновением лицезрения умиротворенной физиономии старичка, все больше и больше хотелось завыть! Пожалуй, ни что не бесит так сильно, как мирно мурлыкающий себе под нос человек рядом с тобой, когда ты вот-вот взорвешься от ярости. - Сейчас будет немного неприятно, Ваше Высочество… - Все тем же невозмутимо-нежным тоном вещал Гаюс, тянясь к моей правой щеке пропитанной эликсиром тряпочкой. Задержав дыхание и впившись ладонями в подлокотники, я прикрыл глаза, приготовившись к дичайшей боли…Однако почти неощутимое прикосновение не принесло никакого дискомфорта, лишь игриво промочив воспаленную кожу. Следующее касание так же прошло безболезненно, только вначале кольнув иголкой в скуле, впоследствии же залив всю щеку тягучим киселем, обессиливающим внутреннее расстройство, окутывая кровоточащий орган атласной туманностью, сшивающей разъехавшуюся плоть в целую, запуская сердечное биение по новой… - Прижмите к щеке, Ваше Высочество, - велел лекарь, поднимая мою обезволившую руку, словно кукольную, к моей ноющей доселе скуле, сейчас же не чувствующей абсолютно ничего, словно отсутствующей. Пальцы сами замерли, впившись подушечками во влажную ткань тряпки. - Сейчас не говорите ничего, милорд… - Сквозь дурманящую пелену слышался заботливый голос Гаюса, раздававшийся, видимо, прямо у меня над ухом, судя по фоновому напряженному жеванию проваленного рта. Хах, щекотно…Эй-эй! Полегче…АУ! Неожиданная боль, пронзившая верхнюю губу, ударив в нее разрядом молнии, заставила меня невольно отвернуться от старика, врачующего в данный момент над моей губной царапиной. - Ваша Милость! – Воскликнул недовольно тот, призывая меня вернуть голову в исходное положение, однако я, словно капризный ребенок, которому вырывают зуб, не желал сталкиваться лицом к лицу с опасностью, всячески избегая встреч с той. – Ну же…Мой мальчик… - Начал уговаривать меня Гаюс, прибегая к поразительно чутким для его сухой, словно роговая чешуя ящерицы, кожи прикосновениям, обычно добивающихся желаемого… Я чувствовал, как по подбородку скатываются одна за другой тонкие струйки крови, капая на оголенный торс, вырисовывая на том замысловатые узоры или растворяясь в дальнейшем путешествии, однако всячески игнорировал призывы лекаря, сверля очумевшим от кажущейся адской, после убаюкивающего лекарства, боли взглядом, проникающим за пределы этой комнаты. - Милорд, - по-кошачьи засмеялся Гаюс, разворачивая к себе мое лицо, - полно Вам…- Он снова дотронулся до сковырнутой кожи этими мелкими щипцами, цепляя отошедшую пленочку и слегка приподнимая… - Готовы? – Столь же добродушно поинтересовался он, зажимая мертвый остаток бесовским инструментом, и, дождавшись моего одобрительного отчаянно короткого кивка, быстро дернул, заставив верхний ряд моих зубов впиться в здоровую нижнюю губу. – Просто Вы действительно все еще мальчишка… - Словно подводя итог, проговорил он, прижимая к открытой ране смоченную заранее тем же лекарством тканевую полоску, тут же притупившую боль. - Ланселот оскорбил дорогого мне человека… – Включился в спор я, вынырнув из темного омута, затопившего мои глаза, не позволявшего разглядеть лицо собеседника. - А вы его… - Спокойно, словно это ничего не значило, отозвался старичок, продолжая промачивать мою царапину, напивая под нос старинную детскую песню про доброго волшебника сыскавшего эликсир молодости. - Он назвал ее… - сделав паузу перед омерзительным словом, я подобрал подобающее высшему свету выражение, -…женщиной легкого поведения… - А вы его… – Вторил собеседник, столь же наплевательским тоном, видимо, не осознавая всю скандальность ситуации. Думаю, скажи я ему, что теоретически сделал любимую парня шлюхой, Гаюс повторит трехсложный ответ с тем же равнодушием и халатностью. – Интересно… - Резко изменившимся тоном прошептал старик, окинув мое залепленное рваными лоскутами лицо с подозрительной внимательностью. - Что?.. - Впервые вижу, чтобы Вы так волновались за девушку, мой мальчик… - Я не мальчик! – Вспылил я, вновь отмахиваясь от рук лекаря, стремясь скорее воспротивиться не привычному обращению, а заворачивающему в сторону Лианны разговору. – Прости… - Тут же вырвалось у меня бессмысленное, как оказалось, извинение, ведь посмотрев в глаза Гаюса, я не обнаружил ни капельки испуга…скорее наоборот…он будто был доволен моей реакцией - его взор светился непонятным мне блаженством и упоением. - Все хорошо… – Пропел старик, убирая с моего лица свои тряпки, передавшие достаточно питательных веществ моим ранам, начав гадко липнуть к коже. Закупорив склянку с экстрактом и поставив ее на место, а так же убрав тряпочки и щипцы, Гаюс закрыл коробку, после чего, взяв ту со стола, откланялся, на прощание пожелав скорейшего восстановления. – И последнее, милорд, - словно спохватившись о чем-то важном, однако не произнесенном, молвил королевский советник, - Его Величество желал видеть Вас в ближайшее время. – Объявил старик и, в очередной раз поклонившись, заковылял к входной двери, оставляя меня в столь желанном и необходимом одиночестве. «Ближайшее время»… - Закатив глаза, фыркнул я. Ха-ха, уже несусь, папочка, волосы назад!.. Уверен, явись я сейчас – отец от меня живого места не оставит, заставив позабыть о выходе на улицу, наверное, до конца зимы, а то и года. Однако если затаиться, рассчитывая на то, что король, позабыв, остынет, и я отделаюсь легким испугом…будет лишь хуже, потому что Утер Пендрагон никогда никого не оставляет безнаказанным. Нет, отец не жесток, ни в коем случае, - он умеет прощать, если поймет мотивы, побудившие человека пойти на тот или иной поступок, противоречащий морали, однако он не забывает…никогда. Он просто хранит в памяти все человеческие проступки, в определенный момент используя эти неверные ходы для своей выгоды, порой припоминая события десятилетний, а то и больше, давности…Но он не жесток. Единственное, пожалуй, что может уберечь меня от королевской ярости так это мужество, ведь Его Величество ни что не ценит так высоко, как храбрость признать свою ошибку и смелость понести за него соответствующее наказание…Боюсь, что вариант прийти к монарху как можно скорее – лучший для меня, в ходе которого можно даже лелеять надежду на милость короля в назначении кары, по его мнению, искупившую бы мою вину…Да уж расклад тот еще… Интересно, если от меня требуют лишь появления, то, что ждет Ланселота? Казнь без суда и следствия или пожизненная ссылка в какие-нибудь необитаемые земли? О, я бы с удовольствием полюбовался на занесенный над его предательской башкой топор виртуозного палача! Хотя…В его случае отсечение головы – уж слишком милостивая смерть, которой изменник не достоин. Я бы сначала велел вырвать раскаленными щипцами его шустрый язычок, позволяющий себе обсуждать такую вышестоящую особу, как леди Старк, только мысленное произнесение имени которой в его гнусном мозгу должно караться смертью. Следом я бы отрубил ему кисти рук, которыми он смел касаться тела августейшей особы, и только после этого, может быть, если мученические крики предателя утолят мое самолюбие, я бы отсек ему голову. Ох, уже вижу, как его невидящие небесного цвета глаза глядят на Камелот с вершины крепостной стены, а безжизненное тело рвут на части собаки…Картина маслом… - «Монстр… - Откуда-то из толщи залитой злобой души, прорвался напуганный чудовищностью мыслей шепоток восставшей сердечной доброты, больно уколовший совесть, словно требуя ее пробуждения. – Он твой друг, поставивший на кон свое положение и жизнь ради девушки, брошенной тобой, словно испорченная игрушка! Как ты смеешь что-то предъявлять ему, когда сам виноват в сложившейся ситуации, заслужив те побои? Как смеешь желать ему смерти, когда единственный, кто должен нести за все наказание – ты?!» - Вопило сердце, колотясь в груди, словно безумное, выводя из себя одну за другой желчные капли ненависти и заливая ими гордыню, ослепляющую меня своими ядовитыми лучами, убивающими чувство стыда. - «Нет-нет-нет! Это Ланселот начал обвинять меня в распутстве, в итоге едва не придушив!» - Оправдывалось почувствовавшее дрожь в ногах самолюбие, продолжавшее отстаивать мою невиновность, сваливая все грехи на товарища. - «А разве ты не распутник, не пропускающий не одной девичьей юбки, затаскивая их обладательниц в постель?» - Не унималось ощутившее прилив сил сердце. - «Вот уже почти месяц я не трогал ни одной особы женского пола, будучи верным лишь Старк!» - Из последних сил выдавило порочное чувство, явно поняв, что аргументы, приводимые сердцем, начали душить его, выжимая бесовскую сущность. - «Ты и Гвеневре был верен лишь до тех пор, пока та не разделила с тобой постель, не оправдав возложенных надежд! Поэтому-то ты и не желаешь слышать о возможной участи Старк, потому что боишься, что слова окажутся горькой правдой». - Подытожило сердце, раздавив остатки слабости, словно мух, вьющихся над прогнившими фруктами. Разорвав оковы низких чувств, сердце довольным скорым ритмом начало выводить свою мелодию, гонящую приверженцев прошлой власти из организма, словно тараканов, все это время донимающих своим присутствием чистоплотной кухарке. По жилам заструилось раскаяние, причем в таком количестве, что, казалось, вот-вот, еще немного и сосуды просто-напросто лопнут под его напором. Сердце, перестав ощущать стальные ободы гордыни, сдерживавшие искренние чувства, словно начало заново дышать, наслаждаясь вырванной из лап чудовищ свободой. На глаза нашла пелена совестливости, содрав с окутанного самообманом взгляда лживую пелену, предоставляющая взору лишь одну сторону медали, в которой я являлся жертвой предательства лучшего друга, и утаивая другую, где я оказывался последним паршивцем, играющим людьми, словно пешками… «Когда игра заканчивается, король и пешка падают в одну и ту же коробку», - как-то сказал мне Ланселот после нашей партии в шахматы, когда я, заманив его белого монарха в угол и превратив свою черную пешку в ферзя, поставил ему мат. Тогда я лишь посмеялся остроте его мысли, не придав особого значения смыслу, однако сейчас, чуть ли ни через год после игры, его слова вновь всплыли в памяти, заставив вдуматься в их суть. А она оказалась до жути проста: смерти плевать, кто ты – она забирает всех без исключения, а в загробном мире ты такой же раб, как и все те, кто были таковыми при жизни. И…О, Боги! Кому я лгу? Ланселот, каким бы он не был засранцем, нужен мне! Не просто потому, что он мой друг…мой лучший друг…Потому, что он - часть меня. Столь же неразумная, гордая, вспыльчивая, ревнивая и раздражительная, однако неотъемлемая, умеющая опускать меня с небес на землю и напоминать, что…все люди смертны. Он звено в цепи, создающей мою личность, и если его изъять – цепь распадется, обрушившись в пустоту потерявшего душу тела. Он. Должен. Жить. Вскочив с кресла, я, перекувыркнувшись через кровать, оказался у двери, что несколько минут назад захлопнул Гаюс. Интересно, он уже успел добраться до тронной и поведать отцу наш диалог? Надеюсь нет…Хотелось бы самому все объяснить королю, расставив акценты правильно…а точнее…как следует. Со скоростью ветра я, вылетев из комнаты, помчался по коридору в направлении тронного зала. Игнорируя глупые приветствия придворных и слуг, я, перепрыгивая через три ступеньки, слетел по лестнице, едва не врезавшись в какого-то напыщенного индюка-советника, возмущенно размахивавшего руками, бранясь, похоже, на конюха. Однако я пропустил эту сцену, юркнув мимо. Завидев огромные дубовые ворота главного зала, я слегка замедлил ход, вновь прислушиваясь к уверенно ровному биению сердца, подбадривающему и одобряющему предстоящий поступок. Наконец замерев у дверей, я, нервно одернув рубаху, наскоро уложив волосы и смахнув с лица выступившие капли пота…Хотя к чему это? Какое значение сейчас имеет мой внешний вид?..А ведь имеет. Отец всегда следил…Так. Спокойно. «Вдох – выдох»... Велев стражам отворить проход, я, выпрямив спину и шумно выдохнув, устремил уверенный взор строго вперед, готовясь встретить противостояние отеческих очей. Однако даже ступив за порог, я все же замер, всматриваясь в освещенный призрачными дневными лучами зал, гасящий в груди факел стремления и высекая на его месте искру настороженности и смятения. Однако скрип закрывающихся сзади дверей, отрезавший путь к отступлению, велел продолжить движение, толкнув в спину кусающим кожу ветром. Где-то в конце зала, перед величественным гербом Пендрагонов восседал мой венценосный, сейчас неуютно ерзавший на троне, отец, ведший оживленный спор с лекарем, благосклонно улыбавшимся королю, словно они говорили о погоде. Однако доносящиеся до моего слуха резкие восклицания совершенно не радовали моей затеи, медленно начавшей выцветать в радужных эмоциях, переполняющих грудь. Ни один из собеседников, казалось, не видел меня, или просто не желал замечать, продолжая жарко спорить со вторым, старясь оставить последнее слово за собой, будто от исхода этого разговора зависела чья-то жизнь… Приблизившись к трону на дистанцию, положенную при общении с монархом, я, пару раз кашлянув, привлек к себе внимание спорщиков, в тот же момент как один умолкнувших, продолжив беседу красноречивыми взглядами, выдававшими их беспокойство и потерянность. - Отец, ты звал меня? – Решил начать я, прервав затянувшуюся тишину. - Да, - сглотнув, отозвался король через несколько секунд, - Артур, подойди-ка сюда. – Он старался вести себя непринужденно, отдавая привычные повседневные приказы, однако косые взоры, то и дело падающие на Гаюса, в полной мере раскрывали его озадаченность. Неужели утренняя драка с Ланселотом так взбудоражила сознание правителя, что он начал наш разговор ни с обыкновенной ругани, летящей еще с другого конца зала, а поименным обращением к моей непослушной персоне? Я-то думал, что мне придется выслушивать тираду эпопейного масштаба, взывающей к пробуждению моего рассудка, блуждающего в дебрях ребячества, однако отец был скуп на слова, словно каждое из них было продумано до мелочей и адресовалось скорее не разуму, а пропускающему удары сердцу. - Час назад леди Старк привела ко мне свою больную девочку… - Вступил в беседу Гаюс, подхватив знамя беседы, направив ту в нужное русло. - Что-то не так с Арьей? – Предположил я, явственно не веря своему домыслу, ведь отец бы не собрал это почти тайное совещание из-за грязной бродяжки, подобранной на улице…тут было что-то больше…куда масштабнее и мальчишеской передряги, и здоровья ребенка…что-то чудовищное. – Нет-нет, милорд, раны и синяки девочки зажили успешно, мои мази помогли, однако я обнаружил нечто другое… – Врач взглянул на короля, мирно прикрывшего глаза, словно внимая прекрасной мелодии, и, вцепившись в подлокотники трона, слушавшего неторопливое повествование. Уловив паузу, он, распахнул наши общие зеркально-голубые глаза, уставив их на меня, словно собираясь узреть реакцию на оглашение истинной цели собора, и кивнул головой Гаюсу в знак продолжения... – На плече ребенка изображен символ принадлежности к обществу друидов. – Наконец выдал лекарь, одной фразой положив конец всем моим героическим помыслам, касающимся положения Ланселота, сдув из мыслей даже воспоминания о переживаниях, казалось, заботивших меня. - Эта девочка – порождение Зла, Ваше Высочество. Она опасна, как и ее сородичи-маги… - Стоп. – Резко прервал этот поток ненужных объяснений я, требуя времени для осмысления сказанного. Слишком много всего для одного утра. Слишком много несвязных между собой событий, слишком много информации, слишком много чувств, сменяющих друг друга, словно ветер направление, задувая то в сторону трезвого самообладания, то сменяя его неконтролируемыми порывами бешенства, ярости, любви, кружа всю эту массу в ограниченном в пространстве урагане, не имеющем иного выхода, как отчаянное действие. Однако сейчас все обмерло, потухнув, словно свеча при дуновении ледяного ветра. Внутри воцарилась та пустота, приходящая, когда все чувства и эмоции уже исчерпали себя, освободив место для пустыни бесстрастия, уже начавшей снедать тебя изнутри, выжирая в душе дыру, вытряхивая все органы, оставляя лишь бессмысленно бьющееся сердце, уже не отвечающее ни за что, кроме кровообращения. Такое состояние приживается быстро, превращая его обладателя в пустышку, фарфоровую статуэтку, нужную лишь для обустройства интерьера. Оно словно впитывается в кожу, пресекая всякую возможность выцедить из себя эту мерзость, оно расползается по каждой клеточке, словно паразит, захватывая тело хозяина, оно убивает медленно, однако неизбежно. - Она ребенок… - После, кажется, векового гробового молчания прошептал я, будучи еще не в состоянии принять абсурдную новость. - Она друид, - резко отрезал отец, подаваясь немного вперед, сокращая расстояние между нами, чтобы угроза в неизменности дошла до моих ушей. Нет, нет, нет…Это бред! Все большая ошибка! Арья не может быть одним из этих чудовищ, устраивающих жертвоприношения, ради своих кровожадных Богов. Этот ангел во плоти, излучающий лишь свет, не мог практиковать черную магию…Это безумие! - Отец, одумайся…Это безумие… – В бреду нес я, делая неосознанный шаг к престолу, взывая к отеческому рассудку, заблудшему в лапы мести. Да. Мести. Король ненавидел все, что связано с магией не только за противоречие той человеческим законам…Он презирал приверженцев Дьявола, массово уничтожал их, словно крыс, вылавливая тех из их потайных норок и сжигая, как они когда-то выжгли часть его души... Мама… Говорили, что королева Игрейн стала невольной жертвой друидского обряда, свершившегося под сводами этого дворца в его стенах, сохранивших ее душераздирающий крик и мольбы, порой, прокрадывавшимися в сон кошмарами, запускающими свои тонкие острые коготки в мозговые извилины, впрыскивая давний яд и пробуждая. А это я еще не слышал его…Каково же отцу, ставшему свидетелем ухода жены, видевшему, как языки пламени овили ее, запирая в своем жару, душа ее смертоносным дымом, разъедающим тело? Он любил ее. А они забрали ее. Кровопийцы. Животные. Чудовища. Каждый из них должен быть умертвлен… Они отняли ту самую часть моего отца, зовущуюся человечностью, отняв его единственную, лишив матери его сына… Даже не могу представить, что чувствует человек, лишившийся любимого..более того…лицезревший его уход…Верно, нескончаемую пустоту, прогрызающую саму в себе дыру… Не знаю. - Это Камелот. – Жестко ответил монарх, поднимаясь с трона и спускаясь с помоста ко мне. – С его законами, суровостью, холодностью и безжалостностью. Мы беспощадны к нашим врагам, - он положил мне руку на плечо, мотивирующе сжав плоть пальцами, - а эта друидка, в каком бы обличии она не предстала, - наш враг… - Она наш гость! – Из последних сил воспротивившись родительскому напору, проговорил я, поднимая на правителя полный мольбы взгляд, тут же разбившийся о взор ледяных глаз. - Это милосердие, мой принц! – Встрял в спор Гаюс, подходя к нашей семейной паре. – Одна маленькая жертва может спасти тысячи жизней. Тем более, что перед смертью ведьме дадут потешаться… - Что??!– Я не поверил собственным ушам, завядшим от столь сладкого тона, таившем в себе нечеловеческое зло... Арья - невинное дитя, которое, думаю, и не подозревает о своем происхождении! А они зовут ее «ведьмой» да еще и потешаются, словно гиены над остатками падали. Это бесчеловечно вынимать ребенка из постели и отправлять на костер…Что бы там не связывало отца с монстрами, убившими маму, девочка, оберегаемая Лианной, не причастна к этой шайке! - Зачем вы посвятили меня в это злодеяние? – Осматривая короля и его советника полным тошнотворной брезгливости взором, прошипел я, отступая от этой пары извергов на шаг. – Я не собираюсь участвовать в убийстве ребенка!.. – Крикнул я, захлебываясь слюной негодования, брызжущей во все стороны. - Не смей! – Тут же проорал отец, пресекая мое сопротивление коронным коршунским взглядом хищника, готовым броситься на жертву. – Хватит быть мальчишкой, дерущимся по дворам из-за свободной юбки, таскающим девок по постелям и защищающим врагов, плодящихся под твоим носом, как кролики! – Не унимался он, не позволяя мне в отместку и рта раскрыть… - Да, эта мелкая сука – враг, пойми это! Она – демон в юбке…Она часть шайки, покусившейся на нашу власть, жизнь и свободу! – Отец стоял рядом со мной, смотря пылающими холодной яростью глазами прямо в душу, прожигая ее насквозь, вычищая запретные чувства, заражая той ненавистью, злобой и жаждой мести потерянного человека, несущего свое бремя через всю жизнь, живущего с углем вместо сердца и вынашивающего лишь план возмездия... Боги…Это не мой отец. – Убей мальчишку, Артур Пендрагон…и пусть родится мужчина…