And make death proud to take us

Перевалившись через порог, я по инерции шатнулся в сторону кровати, манящей своим теплом и безопасностью, внушая сознанию иллюзию, что стоит мне укрыться одеялом с головой и крепко заснуть, как все страхи и угрызения растают, словно воспоминания пятнадцатилетней давности, случайно заблудшие в сегодняшнюю пору. На негнущихся ногах, едва державших мое мраморное тело, прошагав к изголовью постели, я, не помня сам, как стянул праздничную рубаху и сапоги, плашмя грохнулся на простынь, тут же окутавшую меня мыльным ароматом стирки, лукаво щекотящим нос, вынуждая сморщиться. Тело погружалось в облачное покрывало кровати, словно в родные объятия, гарантировавшие спокойствие и неприкосновенность. В приятной свежести одеял я словно летел с громадной высоты, повинуясь лишь порывам ветра, сносящим меня, словно пушинку, подбрасывающим в ледяных волнах атмосферы и швыряющим то вверх, то вниз, будто кожаный мяч, предназначенный для игры ногами. В этом небе я чувствовал себя свободным и независимым, настоящим драконом, наконец, расправившим свои могучие крылья, сорвавшимся со скучной земли, как с цепного ошейника, отягощающего дух монстра, лавирующим среди ночной мглы, будто в изящном танце, и отдающимся этой стихии всецело, полностью и единожды… Крылья. Огромные, мощные, способные загребать литры воздуха, одним махом поднимая тело над всеми, кто смеет сомневаться в моем могуществе и силе, и сжигая дотла непокорных, словно иссохшую деревянную доску. Эх… Пожалуй каждый в детстве мечтал научиться летать, дабы сбежать от родительских правил и нотаций учителей. Мечта. Несбыточная и недосягаемая. «Однако крылья бывают разными, — странно, будто одновременно далеко и близко, с другого берега и над самым ухом, прошуршал незнакомый старческий голос, пропитанный до последнего слова целомудрием и лаской, — поэтому лети…» — Эхом разошелся по моей черепной коробке посыл незнакомца, выбросив меня из реальности в просторы моих грез. *** (Ludovico Einaudi — Experience) — Покойные Короли Зимы. — Пахнул мне в лицо дико сырой, морозно неуютный, словно дыхание смерти, воздух, покатившийся сильно за приделы моих ушей, проникнув в расщелины надломленного тела, заполнив изъяны души, словно дождливая вода выемки в дороге. — У Зимы нет короля. Увидишь Ее — узнаешь почему, летний мальчик. — Не успел я приспособиться к холодящей кожу атмосфере, как с противоположной стороны, ударив бичом в обнаженную спину, до слуха дошел неразличимой интонации шепот. Вдали замаячил водянистый свет факела, расплывающегося в кромешной тьме округи, выраженной скупыми неотесанными каменными стенами, жестким шершавым полом, царапающим ступни, влажным воздухом, прогнившим от времени, величия и страха, и запахом застоялым, дурманящим и мертвецким, словно на кладбище, где ощущение близости конца не покидает тебя ни на секунду, а старуха с косой будто стоит у тебя за спиной, ожидая, когда ты повернешься. Хрупкое пламя с каждой секундой все дальше и дальше отдалялось от меня, растворяясь во мраке пустынного подземелья, будто проклиная на вечную жизнь во льдах и тьме этого лабиринта. Неприятно обжигая подкожный слой, внутри тела ползла мерзкая змея из мурашек, обвивающая конечности, сдавливая их, выжимая этим тепло из трепещущих жизнью сосудов. Кровь постепенно отливала от лица, канув в остывших мышцах и обмякших костях, наливающих своей бесполезной тяжестью организм. Выдохнув из легких облачко пара, затуманившего обзор глазам, я сделал шаг к размытому ледяной завесой красному свету, отбрасывающего живые тени таких же проходимцев этого каменного туннеля. — Эй! — Вырвался из моего обмершего горла, сжатого незримым стальным ярмом, сиплый писк, потонувший в гуле шагов уходящих. — Постойте! — Выдал я, стараясь вложить в голос хоть йоту звука, однако тот гас, даже не успевая сформироваться в слово, застревая в горле. Окончательно осознав, что обитатели пещеры, завернувшие за угол, бросив на прощание длинную тень, не слышат моего надрывающегося крика, волна распространения которого равнялась нулю, я попытался предпринять самостоятельную попытку выбраться из этих каменных залежей, выйдя из оцепенения. Однако стоило моей незащищенной пятке сдвинуться на полшага, ступив на усыпанную мелкими не ограненными камешками землю, как ее нагую кожу порвал заостренный, будто стальной, шип, расцветающий прямо из земли. Но вот что странно… Я почувствовал больной укол, пронзивший плоть, вызвав сдержанный шик, но, взглянув на рану в надежде узреть неглубокий порез, позволяющий мне продолжить путь, — я не обнаружил ни царапинки, будто только что мне под ногу угодил не случайный камушек, а бархатная подушка, предназначенная для удобства нежных королевских ступней. Да и холод, вьющийся виноградной лозой вокруг моих костей, скукоживающихся под их мерзкими склизкими касаниями, не отражался на коже в виде мурашек. Та была абсолютно чистой и гладкой, словно я прибывал не в мерзлом забытом людьми пространстве, а в родной постели, продолжающей нести свой ночной караул над моим телом. Странно. Очень странно. Ну ладно… Пусть будет. Несмотря на неимение следов, отсутствующих после соприкосновения кожи ног с весьма недружелюбным покрытием дороги, двигался я аккуратно и осторожно, тщательно высматривая место, куда передвинуться, и прощупывая почву приземления (будто в метре от меня та могла быть более радушной, нежели на расстоянии полушага). Шаг за шагом, почти крадучись, я следовал за охровой дымкой факела, рдеющейся из-за угла ржавой тенью, отскакивающей от влажной стены и бросающей свой тускло-медный свет на противоположную. Однако в один момент пламя замерло, опасно колыхнувшись, будто не ожидая столь внезапной остановки, а неторопливый рокот, льющийся многоголосными водами ручья, сопровождая движение посетителей этого лабиринта, усилился до такой степени, что мне представилась возможность разобрать слова: — А вот мой дед, лорд Рикард, которого сжег заживо Безумный король… — Печальный и стопорный, однако это был мальчишеский голос, заполняющий мертвое пространство подземелья своим юношеским тембром, разносящимся эхом вдоль стен помещения. Вот только что ребенку делать в подобном месте, являющимся ничем иным как подземным кладбищем?! Стоп. «…мой дед, которого сжег заживо…» — Так он сказал, обращая внимание своего собеседника на что-то, должное быть изваяние его предка. Если срастить факты, так это действительно «подземное кладбище», где покоятся останки предшественников этого парнишки. Иронично… А что там дальше? «Обезглавил Безумный король…» — Так… Безумный король-Безумный король…Черт...Слышал ведь где-то, только вот «Где?» Отвратительное чувство, когда ответ крутится на языке, зудя в его мякоти, да не выходит, так и застревая в ротовой полости до часа, когда эта необходимая сейчас информация окажется заброшенной и совершенно забытой! Ничего, клянусь, я вспомню, что за монарх имел подобную репутацию в народе. Обдумывая возможные варианты, взрывая кубы памяти в поисках необходимого лица, словно сумасшедший, несясь по закоулкам извилин, то и дело упираясь в тупик, я сам не заметив как, вышел на кажущийся в сравнении в мраком крипты абсолютно чистейшим до скрежета в глазах свет, излучаемый обыкновенным факелом. — Какая красавица! — Приветствовал мое взмокшее изнутри, наяву же заискрившееся в долгожданном сиянии огня гробницы, тело восторженный женский возглас. Признаюсь, даже меня, привычного ко вниманию противоположного, слабого до моих достоинств, пола, подобная фраза вогнала в краску, заставив чуть ли ни стыдливо, словно юную дева, встретившуюся с похотливым взором кавалера, потупить глаза в пол! Не так, чтобы я не был благодарен за столь…искрометный комплемент, или меня застигли врасплох восхищением моего королевского величия, однако…какая. к черту. «красавица»?! Неужели я в одних бриджах, с обнаженным торсом и взлохмаченной головой похож на особу женского сословия? Вот и я так не думаю. Собираясь предъявить претензии произнесшей подобный абсурд даме, я прищурился, пытаясь в игре теней различить черты этой персоны. Признаюсь, пришлось даже сделать еще несколько шагов, прежде чем встать напротив нее и… Боги, стоило мне открыть рот, уже приготовившийся извергать ругань, как тот тут же отвис до колен, стоило моему взору сфокусироваться на жертве… Так вот. «Дама» — громко сказано об этом отрепье! Это даже человеком можно назвать с натяжкой… Долговязая, на голову выше меня, худощавая, даже тощая, жилистая, со шрамами по всему телу, не обернутому домоткаными тряпками, обросшая курчавыми темными волосами, сбившимися в лохматый колтун, расчесывавшийся, видимо, прошлой зимой. На руках, если это можно назвать женщиной, держала мальчишку лет девяти, схожего нарядом и лицом с лордом, может даже юным принцем какого-то северного королевства. Парнишка был даже весьма не дурен собой для своих лет, а с вкрадчиво-смышлеными глазами цвета речной талой воды и осенне-рыжими волосами, в тусклом освещении приобретавших оттенок миндаля, казался вообще красавцем. Однако неразделимо скорбный взор его глаз, разбавленный уксусом тревоги и неведения грядущего, накладывали на мальчика клеймо брошенного, несчастного, измученного, загнанного в угол повседневной реалией человека, уставшего от жизни. — Это Лианна, сестра моего отца, — сглотнув, проговорил мальчонка, вжимаясь в тело своей носительницы, — король Роберт должен был жениться на ней, но Рейегар Таргариен похитил ее. Роберт начал войну, чтобы вернуть ее. Он убил Рейегара, но она все равно умерла… Только сейчас я заметил, что оба человека, доселе будто обращающиеся ко мне, вовсе не замечают моего присутствия — они глядели мимо меня, а точнее сквозь, словно я был незримым призраком, колышущемся в воздухе бесцветным силуэтом, не знающим этого дикого места, не ощущавшим ни жесткого ветра, гуляющего между монолитными стенами, ни тугого воздуха, обволакивающего тело странного серебряно-лазурного цвета дымкой, заполоняющей ум, парализуя мыслительные процессы и вынуждая через силу сохранять глаза открытыми. Однако услышав знакомое имя, я словно очнулся от этого дурманящего тумана, заполонившего рассудок, буквально прочистив взор, пробудившийся изнутри. Резко развернувшись, вновь вызвав приступ тупой боли в ногах, я врезался взором в изящное каменное изваяние молодой девушки, одна рука которой добродушно ложилась на сердце, будто признавая в каждом, лицезревшем ее, старого друга, вторая же тянулась навстречу к путнику, словно призывая последовать за ней. Мертвые складки платья, струящиеся на ледяной пол водопадом искусственной ткани, не шелестели при дуновении отсыревшего ветерка, напоминавшего о месте, одаренном покоем, не шуршали при прикосновении к ним, лаская промерзшую кожу пальцев, казались бесцветно-бледными в свете одинокого факела в руках дикарки. Однако не платье, обтачивающее фигуру леди, разъедало слизистую глаза - ее холодные пустые глазницы, взирающие на меня с высоты монумента застывшим взглядом, словно обвиняющие в чем-то и одновременно карающие этой беспросветной тьмой, укутывающей статую, будто меховой плащ; ее неестественно гладкие, без природного изъяна, без складчатой морщинки, без улыбчивой ямочки или озорной родинки черты лица обескураживали, заставляя резко выдыхать раз за разом в попытке избавиться от душащего нутро чувства нарастающего ужаса, сливающегося воедино с холодящим душу страхом и обжигающей дыхательные пути паникой. Это была она… Дыхание сперло, так и пропустив очередь выдоха, застряв в сузившихся до сплошной полосы голосовых связках. По затылку будто огрели чем-то тяжелым, сотрясая слившуюся в одну консистенцию массу из мыслей, мечущихся по черепной коробке, словно взбесившиеся кобели на псарне, ударяясь о плавящееся олово костей с пронзительным гулом, сравнимым лишь с воем волка-одиночки. Ребра будто оттопорщились, врезаясь в натянувшуюся до предела кожу, грозясь прорвать ее, выпотрошив наружу все содержимое, уже стремительно подступавшее к горлу. В желчном пузыре извергались фонтаны слизи, изжогой проходясь по мякоти. Кровь словно хлынула за пределы вен и артерий, влившись в полость тела, заливая собой все пространство между чувствительными покровами, осушая сосуды и заполоняя организм. В глазах, даже не защипав, стало влажно, словно в двух мелких ночных озерцам, темная вода которых играла в лунном свете. Стало просто…просто…не знаю, как описать это вроде как и безболезненное и не тяготящее, и все же мучащее чувство моральной смерти, когда не понимаешь, что происходит, но все равно чувствуешь. Ощущаешь, как слезы скапливаются в уголках глаз...но зарыдать не можешь. — Неужели ты не мог похоронить ее в другом месте? — Вновь раздался сзади посторонний голос, нарушающий и без того шаткое душевное равновесие, крепившееся на жалкое струне надежды, что это лишь сон. Однако это более не был горький мальчишеский голосок, ворочающий воздух кротким эхом. Этот грузный тон, басовыми нотами отталкивался от стен, разносясь далеко за пределами этого коридора. Но несметная печаль и своего рода отчаяние в той же мере пропитывали мужской тембр, звенящий воспоминаниями, связанными со Старк. Повернувшись, я столкнулся взором с грозным массивным мужчиной лет сорока, чье болезненно-сизое лицо, словно от постоянного пьянства, тонуло в мохнатой бурой бороде, занимавшей чуть ли не половину лица человека, небрежно переходя в шевелюру, украшенную вычурно великой короной, представленной сплетением из оленьих рогов с вкраплениями янтарных камней, и оставляя пространство лишь для светящихся обездоленностью сапфировым глазам. Волосяной покров лица старил и без того немолодого короля, а бычье брюхо, изрядно вываливающееся из-за тяжелого кожаного пояса, расшитого толстой золоченой нитью, и широкие плечи, чуть ли ни рвущие шафрановую мантию, украшенную драгоценными самоцветами, вносили в образ правителя щепотку смехотворности и жалости. — На вершине холма, под солнцем и звездами? Она заслуживает света, а не тьмы… — Она родом из Старков, господ Винтерфелла, — отвечал преступно спокойный, словно подобные беседы состоялись каждый день, голос чуть поодаль. — Нам положено лежать здесь. Обернувшись в сторону, откуда доносились эти невыносимо сухие, словно пожухлые листья, слова, едва ли оттеняющиеся тоскливыми скучающими выдохами, я, было, собирался взглянуть в глаза человеку, что способен столь равнодушно отзываться о родной крови, явно умершей раньше своего времени! Лианна… Не могло быть каких-либо сомнений, что это именно ее статуя: ее тонкие руки, ее вытянутая шея, ее овал лица. Пускай и неживое, пускай пустое, пускай потухшее и обветшалое, словно иссохший и рассыпающийся от времени букет роз, однако это было ее тело, высеченное из бесчувственного камня, не знавшего ни ее неистощимо буйного нрава, ни той заводной прелести, что сводила с ума, стоило ее дымчато-розовым губам дрогнуть в застенчивой улыбке. Камень, насколько бы виртуозным не был скульптор, не способен был передать истинную красоту Лианны. Боги… Я поспешил стереть с лица сорвавшуюся соленую капельку, большим пальцем проведя по нижнему веку. «Это лишь сон, — проговорил я в голос, осознавая, что ни один из присутствующих не слышит меня, — она жива и сейчас спокойно спит в своих покоях под теплым уложенным с нелепой заботой одеялом. Все хорошо». — Повторял я про себя, стараясь свыкнуться с образом, заточенным в каменной статуе, однако мысленно отдавая себе полный отчет, что даже если и привыкну к нему, то уж точно ни за что никогда не приму, ведь Лианна была другой: в ней не было той девичьей кротости, что вложил камнетес в руку, покоившуюся на груди. В Старк жил непокорный, бунташный лютоволк, не мирящийся с не устраивающей его реальностью, всегда оставляющий последнее слово за собой, рыком извергая тот из недр полыхающей души. Если Лианна и нагоняла на лицо тень робости, то лишь для усиления эффекта вспышки, когда актерская маска спадет с миловидных черт и взору откроются заостренные многолетней охотой клыки. — Я был возле сестры, когда она умерла, — словно напоминая, проговорил из тьмы гробниц баритональный голос, лицо хозяина которого, столь удачно для него скрываемое гущей мрака, мне так и не удалось лицезреть, так что лишь брошь в форме лютоволка подтвердила правдивость его слов о родстве с миледи. — Она хотела вернуться домой… — Он прервал речь специфичной паузой, какой обычно насыщается предложение, когда собеседник проверяет явность двусмысленности своих слов, отслеживая реакцию компаньона на сказанное. — Ее место здесь… — Ее место рядом со мной! — Вспылил король, сжимая губы в вымоченной усмешке, будто задавая Богам немой вопрос: «Она была моей, лишь моей, почему же Вы забрали ее?» И судя по впадинке, пролёгшей в складках кожи, король не впервые мучил лицо подобными гримасами риторических вопросов. Должно быть, он действительно считал, что Старк против воли отняли у него, совершенно не подозревая, что она сбежала от его власти, как не имея понятия и о том, что северная волчица не принадлежала ему. Ни ему. Ни мне. Ни кому-либо другому. Никогда. Просто в этом фишка Старк. Она доводит человека до края, делая его чуть ли не зависимым от себя, а затем растворяется, как и не было. Она сводит с ума, доводя до экстаза одним лишь смешком, пророненным куда-то в сторону. Столь чистым, заливным и добрым, что невольно подхватываешь это знамя радости, позволяя внутреннему огню надышаться воздухом счастья, что приходит вместе с любимой. Вместе с ее хитро-лукавым взором, исподлобья глядящим на тебя, будто на участника ее аферы, заставляя мысли в этот момент стянуться в клубок и повторять лишь одну фразу в надежде, что посыл дойдет до девушки с бесконечным обожанием и ненасытной любовью, что раздирает изнутри, полыхаясь пламенем спящего миллионы лет вулкана и, наконец, пробудившегося. «Люблю», — проносится снова и снова в мозгах, словно по круговой извилине, проходя немыслимую дистанцию за баснословное количество раз. И, в конце концов, ты просто теряешь счет предложениям, летящим в ее адрес, и в наглую, наплевав на общественное мнение, буквально пялишься на нее, будучи просто не в силах оторваться от ее естественного обаяния, скрываемого за плотно закрытыми створками недоверия. И именно в такие моменты, когда истинная, веселая, жизнерадостная сущность все же проскальзывает в щелочку величиной с лезвие кинжала, озаряя тебя своей неподдельность и искренностью, словно долгожданный лучик солнца в пасмурный день, ты перестаешь контролировать себя, подчиняясь ее изобилию, стараясь запомнить ее такой, какой она глядела на тебя столько, сколько глядел на нее ты. В такие мгновения каждый желает, чтобы эта взбалмошная, дикая хищница приласкалась именно к нему, одобрив его в качестве пожизненного друга, связав именно с ним свое существование. Все происходит именно так...А после она отходит, вновь прикрывая лицо вуалью бесстрастия и хладнокровия, закутываясь в покрывало, топорщащееся шерстяными шипами, отталкивающими и не позволяющими подступиться. Она ускользает, словно вода сквозь пальцы, оставляя лишь влажную лужицу, расплывающуюся на ладони бесформенной жидкостью, что вскоре разделяется на мелкие бессвязные капельки, как ничто лучше иллюстрирующие положение вещей. Она не может принадлежать кому-то, потому что слишком хороша для одного…именно поэтому она не достанется ни-ко-му. Правитель, все не прерывая зрительного контакта с леди, извлек из широкого просторного рукава небольшое перо рябого окраса с редкими темными пятнышками на опахале и с непонятно откуда взявшейся грациозностью вложил его в раскрытую ладошку Лианны, принявшей дар с простительным сейчас безмолвием. На перышко с потолка лениво, словно с одолжением, опустилось две капли, однако король упустил столь незначительную деталь, будучи занятым изучением черт погибшей любимой, одновременно, судя по сдвинувшимся бровям, вспоминая обстоятельства ее ухода. — Он все равно победил! — С горечью в голосе заметил монарх, поднимая грузную руку выше к лицу девушки. — «Не смей прикасаться к ней! — Все еще дрожащим от внутренних колебаний голосом вскрикнул я, в попытке перехватить ладонь мужчины, однако, как и моя фраза, плоть потонула в пустоте, пройдя сквозь пальцы гостя Старк. — Черт! Я бы избил этого кабана, если бы имел такую возможность! Если бы только это была явь…» — Я тут же осекся, мгновенно переведя взор на застывшее выражение полной безмятежности на лице изваяния, одновременно как ошпаренный отняв руку от мясистой королевской кисти, осознавая, что благодарным быть должен, что нахожусь в воспаленных извилинах окончательно свихнувшегося мозга, и что будет, если все окажется истиной. — Он сейчас с ней, а мне досталась… — Его упитанные пальцы поглаживали щеку Лианны точно так же, как я делал сегодня вечером, через касание передавая весь букет чувств, что питаю к ней, однако сейчас было в этом движении нечто более нежное, словно прощальное… Будто мужчине только сейчас представилась возможность сказать любимой «до свидания». — Боги сыграли со мной злую шутку, — оскалившись прошипел он, явно перебарывая желание сплюнуть, — я просил у них девушку: живую и невредимую, а они свалили на меня Семь Королевств, гори они все в седьмом пекле! Боги… Сколь же вы жестоки, раз забираете лучших из этой жизни?! Люди не цветы для букета, чтобы срывать красивейшие из них. Люди — не дождь или снег, или осенние листья. Мы не выглядим красиво, когда замертво падаем на землю, утрамбовывая почву своей болью. Мы живые: мы теряемся, пока нас не находят, мы плывем, пока не тонем, мы прыгаем, пока не сломаемся, и любим, пока не возненавидим… Однако в итоге все мы падаем. Прикрыв глаза, я медленно покачал головой, стараясь взбаламутить болотную трясину печали, засасывающую мое тело в свои омута мутной воды, волны которой то и дело озарялись зеленоватыми вспышками, шелестевшими пьянящим шепотом: «Обещай мне…» Едва слышная фраза повторялась вновь и вновь, спиралью занимая мой полупарализованный мозг, обивая свободное пространство облачками ваты, зарываясь куда-то в самую глубь, будто предохраняясь от возможных царапин при встряске. На фоне слабого лихорадочного голоса, укравшего силы у шептавшего и тихими провалами струившегося вдоль линии моих скул, комкаясь в ушной раковине, внезапно всплыл силуэт, рожденный из гущи синего пепла. Девочка лет девяти, улыбающаяся знакомой, до прорези в памяти лучистой, лунной улыбкой, искусно, словно красуясь, непринужденной рысцой направляла свою кобылу кругом по внутреннему двору незнакомого мне места, в центре которого добродушно закатив глаза и крича: «Хватит выделываться!» располагалась пара мальчишек. Столь юные и счастливые, совсем еще дети, не знающие ни уготованного им судьбой, ни самого рока… Однако в следующую же секунду на месте реющих на ветру каштановых локонов, сплетающихся в причудливые узоры, возникли очертания утреннего леса, сквозь зеленые ветви которого крался утренний туман, устилая своей бледно-золотой дымкой, серебрившейся в рассветном свете, траву и корни деревьев. Столь умиротворенное место, казалось, было пропитано свободой и спокойствием, однако где-то вдали, за пышным еловым занавесом крылось взбешенное ржание лошадей, отбивающих копытами ритм битвы о землю, крик всадников, сливающийся в общий хор, разносящийся за многие мили, и скрежет стали, выводящей свою сольную песню извилистым восточным мотивом. «Обещай мне…» — Защекотал мочки ушей очередной вкрадчивый шепоток, сопровождаемый ало-гранатовым смогом, облепившим все тело, стерев прежнее изображение. Мгла долго не рассеивалась, успев проникнуть в ноздри и внутреннее ухо, однако когда все же рассосалась, ее пунцовый оттенок не исчез, преобразовавшись в бардовое полотно с нашивкой золотого дракона, обрамленного по контуру чернильной нитью… Пендрагоновского дракона, развивающегося в венце песчаных лучей солнца, отскакивающих от кровель замковых башен на фоне. Еще миг и на месте флага моего дома расплылось фасолевое пятно запекшейся на влажно-белых простынях крови, лениво капающей с мертвецки бледного человеческого тела, укрытого пропитавшимся жидкостью одеялом. «Обещай мне…» — И элегантная гладкая кисть, ложась на полированные перила из черного дуба, ведущих в Камелоте в мастерскую башню, едва касаясь, скользит тонкими фалангами по их поверхности, словно страшась прикоснуться. «Обещай…» — Цветущее дерево с белыми цветами, на чьи лиливидные лепестки ниспадали прозрачные слезы росы; синяя, словно иней, роза, припорошенная снежком на нежных листках; два всадника, мчащихся вглубь леса: мужчина, чьи сапоги нещадно бьют его вороного коня по бокам, и девушка, барвинковый с прямоугольными вставками из красного сукна плащ которой укрывает круп ее соловой кобылы, уносящаяся от него, лавируя между бистровыми деревьями; огромная многошеренговая пехота, выстроившаяся у главных врат Камелота, тысячи солдат, облаченных в цвета дома Пендрагонов, и один светловолосый парень, чей алый плащ струится за ним попятам, спускается к этой армии. «Обещай…» — И закованная в стальную кольчугу рука, сжимающая меч, вздымается вверх, приказывая следующему шествию из факелов остановиться; пятерня женственных пальцев, укутанных в шерстяные полуперчатки, расшитые бисерными снежинками, один из которых венчается платиновым кольцом из сплетающихся языков пламени, поглаживает едва заметную выпуклость на животе, укутанном в лисий мех; капля крови, оросившая знакомый лепесток слоновой кости, вместе с собратьями устилающий землю в корнях мать-древа; закованные в броню военные кони, несущиеся вдоль широкого водного пролива, подминая под себя акры земли, перемешанной с песком; голубые лепестки, вихрем срываемые с бутона и, дымясь в ледяном пару, улетающие в неизвестном направлении, оставляя голый стебель; лунный свет, бликами играющий в темных каплях, забрызгавших грудной доспех и меч, с осевшими на нем лафитными бусинками; золотая корона с резными зубцами, обрамленными рубиновыми вставками икосаэдровой формы, катящаяся по пыльной земле, усеянной вороньими перьями; младенческая пяточка, запачканная алыми катышками, две крошечные складочки между стопой и голенью, заполняемые новорожденным криком дитя, и пятерка пальчиков, меньших, нежели дистальная фаланга взрослого человека. «Обещай». Резко приняв сидячее положение, я распахнул глаза, начав жадно вбирать в себя литры воздуха, стараясь заполнить ту нехватку, что привела ко всему этому ужасу, что только что явился мне. Сердце бешено колотилось в груди, грозясь прорвать параллели ребер и вылететь из груди. Дыхание то и дело срывалось, отзываясь острой болью в боку от перенапряжения легочного механизма. Так что порой я, сопя и хрипя, забываясь в передозе воздуха, откидывался на взмокшие от повышенного потоотделения тела подушки и, прикрыв веки, молил Богов о милосердии. Однако затем вновь усаживался в смятых одеялах, принимаясь глотать соленые капли, катящиеся по лицу, мешающие пот испуга и слезы шока, обжигающие кожу, словно лавовый пар незащищенную кожу, и щиплющие щеки, словно плавленый воск слизистую глаза. «Боги… Это лишь сон, только сон, — твердил я про себя, жмурясь, — но, мать его, насколько реальный! До остроты камней под ногами, до запаха хмеля изо рта короля, до холода гладких пальцев изваяния, до дуновения смерти в лицо… А это „Обещай“…у меня до сих пор мурашки прокладывают маршрут от первого до последнего позвонка». Так. Который час? Нужно попытаться заснуть вновь, расслабиться, погрузившись в розовые грезы, просто вновь выровнять дыхание и успокоить барабанящее сердце. Всего секунду! Мне более не нужно… — Милорд. — Послышался со стороны дверного проема знакомый, до тошноты сладкий голос придворного лекаря, уверен, явившегося, чтобы добить мое взвинченное состояние отцовским приказом о начале «покарания ведьмы». — Милорд! — Повторил он настойчивее, окатывая разгоряченное за время сна сердце ледяной водой из пруда, грозя ему воспалением чувств. Небрежно повернув голову в его сторону, стараясь вложить всю неприязнь, что сохранилась к этому человеку после вышибающего рассудок сна, я брезгливо вскинул одну бровь, подтекстом отправляя проклятия и нижайшие ругательства, как ни странно, заслуженные этим «мудрейшим советником» сполна. Однако Гаюс в ответ лишь усмехнулся своей кошачьей улыбкой, тонущей в мартовском урчании его иссушенных старостью губ: — Время, мой мальчик, время.