And make death proud to take us

«Время», - сигнал к началу финальной части миссии, заключавшейся в сожжении Арьи на костре «правосудия». Ее убьют, подпалив сухой хворост, заполняющий каждую расщелинку между конусообразно выложенными древесными бревнами и огромным колом из срубленного специально для казни ствола. Языки пламени поползут по телу малышки, словно стайка гадюк, жалящих детское розовое тельце горелыми ожогами, сдирая с него чернеющую пузырящуюся кожицу, обнажая мясо и кости. Ткань ее сливового платьица истлеет, словно тайное письмо, неподлежащее повторному прочтению, а локоны цвета вороньего пера рассеются по ветру пеплом, что, смешавшись с копотью, навсегда упокоится под древним небом Камелота. Ее крики боли и страданий, мольбы о помощи и пощаде, предсмертный вой, что, поселившись под кромкой моей черепной коробки, так и застынет в горле, ледяной сосулькой врезавшись в нёбо, пронзив дыхательные пути, и прервав на полувдохе жизнь малютки-волчонка: крохотного человечка, какого дети, по своей простоте и незамысловатости, зовут хорошим, девочки, как никто иной достойной лучшей судьбы, вечной дружбы и любви до гроба, солнышку, лучики которого должны светить бесконечное количество лет, посвящая все тепло и добродетель холодной до мира земле, каждой секундой своего царствования делая ее чуть-чуть добрее и милостивей к людям, не вписывающимся в повседневную серую реалию, насмехающуюся и измывающуюся над ними, словно над изгоями. Она умрет, растворившись в потоке Вселенной, словно и не было. Она исчезнет. Ее имя сотрет время из памяти людей, превратив в безликое лицо, размытым пятном бродящее в закоулках мозга. Все ее слова вымоет морская пучина, накатным валом поглощая забавную картавость, будто камень, скатывающийся по ряду галки. Ее забудут, словно сон трехлетней давности, давным-давно затонувший на дне рассудка, покоясь на дне из отбросов подобных моментов, однажды составляющих неотъемлемую часть твоей жизни. История забудет, затерев все упоминания, искоренив всех свидетелей ее существования, накрыв человечество покрывалом беспамятства и опоив народ снотворным зельем, погрузившим бы его в беспросветный сон. Она будет существовать лишь в памяти современников, похоронивших ее вместе со своей совестью и человечностью. Прозрачный лучик, рассеивающий своим золотистым смехом облачность моей скуки, свеча, указывающая своим искристым фитильком направление покрытого мраком жизненного пути, малюсенькое счастье, зарывающееся взъерошенной головкой в самое сердце, поселяясь в нем, будто в собственной постели, накрываясь одеялом из надежды остаться там навсегда и грея ласковым теплом, что растекается по телу, когда возвращаешься с дружеской уличной драки с бледными, словно накрахмаленная простыня, пальцами и носом, украшенным кроваво-малиновой крапинкой, колющей кожу. Именно эта душевность и мир правят в теле, отворачиваясь от всех невзгод, перебарывая все преграды, встающие на пути, с напором огненного фонтана, не извиваясь, словно мелкий ужик, а ломая плотины, выставленные на пути к желаемому. Так оно было, когда в моей душе жила Арья…Было. А ее не станет. Я любил эту девочку, этого птенчика, вывалившегося из отчего гнезда, заплутавшего в дебрях жизненного пути, истерзанного кровожадными коршунами, стремившимися разорвать ее крохотное тельце, и в итоге подобранного нами с Лианной. Мы думали, что спасли ее, выходив, залатав ранки, расправив обломленные крылья и позволив вновь парить в воздухе, однако мы лишь уберегли ее от одних чудовищ, жаждущих ее крови, и отдали другим чудовищам, жаждущим ее крови, - отсрочка…не более. Боги…Это безумно, дико, бесчеловечно! Я понимал это, осознавал, пожалуй, даже в большей мере, нежели все остальные…однако не чувствовал ничего – абсолютно ничегошеньки. Не было даже прежней печали и угнетения, испаряющихся из котла, подогреваемого горечью моего поступка, не было и негодования, яростью ударяющего в мозг - лишь пустырь, подобный каменистой пустыне, в иссохшейся почве которой проглядывались трещинки, расчленяющие раскаленную поверхность на кривые ломаные плиты, испаряющие жаркий душный воздух, дурманящий рассудок миражами, выжимающими все соки, гонящие по сосудам потоки энергии, оставляя лишь жилистый, сухой, обгладывающий кости, топорщащиеся из-под кожи, роговой покров. Я не чувствовал – лишь корку изморози в местах, где мякоти касался бесстрастный ветер, сквозящий между голыми позвонками скелета, лишившегося нароста мышц и органов, оставшись лишь с раздувающейся изнутри, словно паруса, холщовой тканью кожи. Я не чувствовал – и это пугало. Кругом суетились люди, носясь туда-сюда, словно мотыльки над пламенем свечи, мелькая в полутьме коридора, будто факел в той злосчастной крипте из сна, мерцая во мраке, разбавленном несколькими настенными светильниками. Потоки стали, словно два противоположных течения, скользили меж друг другом, передавая блеклый оливковый огонек, скачущий от одной начищенной грудной пластины к другой, будто бабочка, порхающая с цветка на цветок. Стражам, спешащим занять обговоренные заранее позиции, даже не следовало открывать рта, дабы перемолвиться полушепотом парой словечек с товарищем, так же несущимся в этой облаве заговорщиков, чтобы создать несносный шум, способный мертвого из могилы поднять. Нестройное позвякивание кольчуг, колокольным перезвоном отдающееся в черепе, шарканье сапог о каменные плиты, роем шершней вьющееся в ушах, сонные вздохи и уханья, волной катящиеся по строю, обдавали неприкрытую металлом плоть, вздымая на коже волоски. Слишком зычно для узкого коридорчика, впитывающего стенами каждый шорох, возводя тот к сводам истошным гамом, довольно многолюдно для очередной ночи, не должной ничем отличаться от тысячей предыдущих, и чересчур эмоционально для моего расхлябанного состояния, отличающегося сыростью и несобранностью мыслей, похоже, в целях самосохранения опустившихся на покой куда-то на дно мозговой коробки. Наблюдая с порога комнаты за этой бесформенной кучей, снующей взад-вперед, будто крысы на тонущем корабле, я даже позволил себе усмехнуться подобной дезорганизованности, не присущей армии Камелота. Однако влиться в эту кучу малу, без счету изменяющую свою форму, я не спешил, посчитав нужным приберечь время для не менее важного дела: навестить Старк. Конечно, я был более чем уверен, что девушка, находясь в своих покоях, досматривает седьмой сон и никоим образом не способна вклиниться в завершающий дело этап, однако что-то все же першило в груди, недоверчиво крутясь вокруг собственной оси, надламывая мелодию уверенности, играющую в груди. Хотя можно было, сославшись на душевные судороги, проигнорировать тревожное предчувствие, чуть ли не стонущее из расщелины между ребрами предостерегающими визгами, я все же, собрав ноющее от усталости терпение в кулак, осторожно, держась стены, чтоб, не приведи небеса, не угодить в этот бурлящий поток людей, унесший бы меня черт знает куда, словно наводнение легкий прутик, проскользнул к соседней двери, спиной толкнув ту вперед и растворившись в тишине комнаты. Боги…Можно я тут и останусь? Рядом с женщиной, в объятиях которой нахожу спокойствие в дикости этого мира, позволяя себе забыть, насколько холодно в нем бывает; любимой, являющейся моей катастрофической противоположностью, неописуемо сильно притягивающей к себе: на мой солнечный лик льющей прозрачный свет луны, усмиряющей воинственный пыл мирной улыбкой, разрушительную мощь – созидательным касанием, а горе обугленной души – счастливым смехом...Мне, словно паразиту, высасывающему из своего хозяина жизненно необходимые компоненты, требовались ее сила воли, свобода духа, смелость, независимость, искренность и настырность. Да, я зависим от нее, будто цветущее дерево от солнечного света!..Вот только в ответ вместо малахитовых лепестков и сладких плодов я обрастаю ложью, предательством и болью, калечащими сознание девушки, что так дорога мне. Выходит: она – мое спасение, а я – ее погибель. Мы, будто слепой крот и вездесущая ласточка, пустынный кактус и зимняя роза, земля, переполненная пороком, и чистое, словно слеза, небо – мы просто несовместимы, более того, наш союз уничтожил бы одного из его членов, поработив натуру того и изувечив образ: оборвав полет пташки, заточив ее на вечные страдания в подземную темницу, иссушив нежные лепестки цветка под палящими отвесными лучами солнца, превратив его в жертву гербария, поразив небо ядовитым плющом алчности и злобы. Вот только главная проблема заключается в том, что, несмотря на полную самоотдачу в данном вопросе, я не могу перестать любить ее…и именно это убьет ее. Дверь с беззвучным свистом затворилась, огородив меня от внешней возни соотечественников, жужжащих снаружи, словно залетевшая ненароком в комнату муха, сейчас бьющаяся о прозрачное стекло в тщетных попытках вырваться на свободу. Кругом царила безлюдная тишина, позволившая хоть на несколько мгновений почувствовать себя человеком, достойным этого звания. Мрак, пресекаемый нервно колышущимся, словно потерянная душа в бескрайнем теле, фитильком свечи, обнимал своим покоем, маня так и остаться в застывшей тьме обители, расположившись рядом с накрывшейся одеялом с головой фигуркой молодой девушки, на кою бросал ситцевый свет начавший тухнуть огарок. - Прости. – Выдохнул я, устало прикрывая болящие от переутомления глаза. Клянусь, в этот миг ничего я так сильно не желал, как завалиться на вторую половину постели, провалившись в облачность матраца, сгрести в охапку тело Лианны, прижав его к себе, будто подушку в бессонную ночь, и забыться мирным сном без сновидений, предоставив безмятежности восстановить свой уровень в организме. А проснувшись, осознать, что весь этот кошмар оказался лишь дурной выдумкой юношеского рассудка, мающегося без дела. Хотелось потянуть за незримый рычаг, отменивший бы события этих трех злополучных дней, что накинули на мою шею петлю предателя, затянув узел, врезающийся в самую гортань, открыть глаза, заново столкнувшись взором с белоснежной завесой, утихомиривающей буйность сознания, и осознать, что единственная проблема, не дающая сделать полноценный вдох, - Мерлин, как обычно шатающийся в противоположной части замка, в то время как должен не покладая рук трудиться на благо моей святейшей персоны. Однако прошлое написано – чернила высохли, поэтому все мои желания – не более чем самовнушение, впрыскивающее в рассудок каплю лжи, разъедающую и без того переплетенные извилины. Нужно перестать врать хотя бы на несколько мгновений, выйдя из теплицы самообмана, скрывающей истину за плотной парниковой пеленой из розовых грез, подставив лицо под испепеляющие лучи суровости жизни. Попятившись назад, будто в попытке как можно скорее сбежать из покоев, что скоро навсегда затворят перед моим ликом свою дверь, я уперся в последнюю спиной, ощутив уже подступившую грубость и холодность всего интерьера. «До свидания». Выйдя за пределы старковской комнаты в не переставший кишить жизнью коридор, я мысленно приказал совести отложить свое мнение в долгий ящик, а чувству долгу сконцентрировать свое внимание на задаче, поставленной отцом, сделав акцент на ее первом этапе – сборе людей и вытаскивании Арьи из темницы. - Господа! – Звучным, воодушевленным и до последней капли пропитанным напускной торжественностью голосом прогремел я, привлекая внимание остановившей ход своего течения реки гвардейцев. – Каждому из вас известна причина столь позднего сбора, - «как и размер прибавки к жалованию за его итог», - поэтому прошу без сумятицы и толкотни проследовать к месту заключения преступницы, - я кашлянул, притупляя желание выругаться последними словами, давно томившимися в моем мозгу, ожидая своего момента, доходчиво высказавшими бы мою позицию в сложившемся положении и отношение ко всему происходящему, - и вызволить ее из темницы для дальнейших передвижений. Сухо. Отдаленно. Повелительно. Свысока. Как положено. Не хотелось распинаться перед этими тщедушными существами, видевшими во всем лишь очередную попытку озолотиться, брызжа слюной в пламенных речах, направленных на укрепление отсутствующего патриотического духа, и чувственных изъяснениях, фонтаном неестественности излившимся бы на бесплодную для прорастания хоть каких-то эмоций почву. Поэтому я предпочел отречься от идеи надавить на чувство долга, официально ведущее всех собравшихся на поводу у отца, и просто следовать инструкциям, данным королевским советником, опираясь на древнее высказывание: «Чем раньше начнешь – тем раньше и закончишь». Хотя всем прекрасно известно, что это бесстыдная ложь. На самом деле подобной холодностью по отношению к солдатам и спешкой, с погоняющим кличем несущейся за всем процессом, я обеспечивал непоколебимость действий, по идеи провоцирующих душевные терзания вновь начать грызть мне печень, расползаясь по всей брюшной полости, набатом трезвоня в ткани органов, рассчитывая достучаться до моей совести, уже, по-моему, поднявшей бунт где-то за задворками селезенки. Поэтому без лишних эмоциональных всплесков, способных пошатнуть и без того зыбкую трясину под ногами, я монотонно, совершенно бесцветно и отстраненно отдавал приказы заговорщикам, распоряжаясь их действиями, словно кукольными, дергая за веревочки послушные безвольные создания. Признаться, так это «занавесочное» состояние даже приносило пользу: ощущение, что ты, словно чужой, совершенно непричастен ко всему свершающемуся, даровало пускай поддельное, однако вуалирующее и уж точнее более выгодное для самоощущения, состояние успокоения, внушающее странное равнодушие к происходящему, воздвигая иллюзию, что это все – бред юродивого, происходящий с кем-с кем да точно не со мной. Нет. Ну честно. Олухи. Сказано же им: «без сумятицы и толкотни», а эти остолопы чуть ли на голову друг другу не лезут, наперегонки готовясь приложить к губам рог, чтобы оповестить об исполнении приказа, заработав дополнительный серебряник, а то и больше. Кто знает, на что горазд отец, будучи одержимым своей чудовищной затеей погубить дитя? Надеюсь, что не дойдет до разорения государственной казны выплатами огромных денежных «благодарностей» участникам сговора или сотней новых приближенных, прихоти которых гарантированно подорвут бюджет Камелота, вырыв беспросветную яму во внутренней экономике страны. Тем более, что мотивирующее эту массу море монет, явно уже звенящее у каждого из них в ушах перекатами волн, деморализует и разобщает коллектив, должный, в общем-то, работать, словно слаженный единый организм, поддерживающий друг друга, приходя на помощь в случае какой-либо заминки и возлагая на себя часть работы товарища, если у того возникли трудности, а не беззастенчиво ставить партнерам по делу подножки, надеясь на их провал, позволивший бы выстоявшему перешагнуть через падшего, прорвавшись к намеченной цели первым, тем самым отличившись перед господином, заслужив его благосклонность. Ладно. Смогли спуститься по лестнице без жертв этой давки – уже хорошо. Теперь нужно надеяться, что эти честолюбивые кретины не разорвут на куски Арью, перетягивая ее тельце из рук в руки, в итоге с собачьей радостью в глазах доставив мне ее тело по частям. Бедняжка. Верно она, в первобытном страхе скрючившись и забившись в дальний угол темницы, глаз не сомкнула за все это время, считая секунды, проведенные в заточении за проржавевшей решеткой. Да даже если ее детский организм, требующий сна, и смог погрузиться в дрему, то, уверен, его бодрость подпитали лишь жалкие несколько минут, проведенные в агоническом забытье, вызванном помутненным и одурманенным рассудком, продрогшем в сырой холодной тюремной камере, поросшей мхом и плесенью, заменяющими в некоторых местах бетон. Она затравлена страхом, вновь добравшимся до нее спустя пару недель, запугана, вновь оказавшись одна против мира неизбежно грядущего до боли в костях знакомого насилия, запутана слишком неожиданно переменившимися условиями жизни, когда вместо теплой постели и материнской колыбельной, укутывающей заботой и лаской, словно в кокон из одеял, ее бросают в подземелье, погруженное в зимнюю стихию, пробирающуюся в ее прикрытые легкой тканью легкие, грозя подорвать здоровье малышки. Да, ей страшно. Поэтому она будет бороться, когда толпа обмундированных мужланов ввалиться в ее скромную обитель и силой попытаются выволочь ее вопящую, брыкающуюся, кусающуюся и царапающуюся фигурку наверх. И вот только одним Богам известно, как эти ироды, привыкшие брать желаемое готовым, несопротивляющимся, смирившимся со своей участью, отреагируют на ее бунт. Черт. Помилуй этих горилл всемогущие Боги, если я замечу на тельце девочки хоть одну отметинку, оставленную пальцем, облаченным в железную перчатку, если увижу хоть небольшую кровоточащую царапинку на ее зареванном личике, являющуюся результатом рукоприкладства, если найду хоть малюсенькую дырочку в пурпурной ткани ее измазанного земляной грязью платья, свидетельствующую о грубом обращении, - я разгоню к чертям собачьим весь этот цирк уродцев, наплевав на все, что подумают солдаты, на отцовский рык, с каким он примет новость о моем ослушании, на перешептывания за спиной и косые взгляды… Пошли они все. Далеко и надолго вместе со своими идиотскими правилами, ублажающими лишь их прихоти, дурацкими указаниями, отдающимися лишь для собственного развлечения, бредовыми предрассудками, воздвигающими между людьми, предназначенными друг другу судьбой, непреодолимые преграды, и эгоистичными решениями, вгоняющими окружающих в рамки запретов и ограничений. Пусть дружненько берутся за ручки и топают в седьмое пекло, прихватив с собой все свои пожитки в виде всего вышеперечисленного, оставив меня в конце концов в покое! Никто из них не смеет указывать мне, что делать, пренебрегая моим мнением и чувствами. Я не позволю надругаться над моей душой, очернив ее ложью и клеймив предательством, как не позволю управлять моей жизнью, подписывая важнейшие заключения, обрубая ими тропы к желаемым мне путям. Мне больше не семь, господа…Я более не беспомощный, одинокий, зависимый от мнения отца, одержимый вниманием общества мальчик. Более нет. Теперь у меня есть опора. Подогреваемый злобой, закипающей внутри организма, словно расплавленное золото, бурля и пузырясь в металлической холодности тканей организма, чьи внутренности с трещащим шиком окислялись из-за разности градуса чувств и температуры физиологии, я, жадно вбирая в грудь обжигающий ноздри воздух, сорвался с места, полетев вдоль намертво воздвигнутых стен с такой скорость, что, кажется, камень, заложенных в их основании, начал плавиться. Движимый одной лишь мыслью освободить Арью из лап этих чудовищ, я, едва кубарем не покатившись с лестницы, опасно соскользнул пяткой с гладкой плиты ступени, чудом успев ухватиться за перила. Сердце едва не раскалывалось от напряжения, беспрерывно выколачивая в ушах звенящую наковальней тревожную мелодию, грозящую вклиниться в мозг своим несносным писком, исключив всякие мыслительные процессы. И даже несмотря на свежий ветер, ласкавший раскрасневшуюся кожу шелковыми лентами, мне было до предобморочного состояния душно в грузном обмундировании, тяготившем тело, мешая тому передвигаться легче и быстрее: воротник душил и без того скованные от натуга дыхательные пути, латы врезались в плечи, сдавливая разгоряченные мышцы, грудная пластина не давала вольно вздохнуть, спутывая ребра титановой цепью…Конечно, доспехи ведь созданы не для того, чтоб носиться в них как потерпевший. Пф…Чтоб меня…Стоп-стоп-стоп. Выдох… Похоже, включать мозг, рассчитывая силы еще и на предстоящую толкотню и возможную стычку, было не в моих приоритетах, когда я на всех парах несся в подземелье, виртуозно огибая все препятствия в виде лестниц, как прямых, так и спиральных, и упорно игнорируя сосание под ложечкой, вызванное неровностью дыхания во время периодических подскоков и рывков, сопровождающих преодоление встречающихся преград, так что в итоге, заслужив отдышку, заставляющую чуть ли с ног не валиться, я, согнувшись в три погибели, припал к стене, охладившей распаренную бегом кожу, начавшую, по-моему, уже волдериться под гоночным напором крови, расширяющим сосуды. Всасывая в легкие кубы воздуха, я одновременно наблюдал за последней лестницей, ведущей ко входу в темницы, из которой с минуты на минуту должны были появиться солдаты, ведущие пленницу на казнь. Нужно разлучить заговорщиков с Арьей до того, как мы выйдем за пределы дворца, дабы избежать лишних глаз, тут же донесших бы королю о внеплановых изменениях в сценарии развития ночных событий. Весть о моей вольности естественно разнесут скорее, нежели Арья окажется за границей Камелота, где мстительные желания отца, подкрепленные его абсолютной властью, окажутся бессильными, однако, если придерживаться моей задумки забрать девочку раньше входа в лес, объявив участникам о продолжении миссии в одиночку, я смогу выиграть пару часов, необходимых для бегства Арьи на безопасное расстояние. Но тогда следует приступать сейчас же, незамедлительно вторгнувшись в расчеты отца, перегородив течение его задумки, словно речной поток плотиной, сломав систему, рубанув в самый корень древа его надежд. Да, монарх, верно, решит, что я предал его, не позволив свершить мести за смерть матери, обозлится на меня, разъярившись до такой степени, что все наши беседы покажутся мне ангельской песней, может даже пойдет на крайности, лишив меня наследства и имени…Однако когда-нибудь, сидя в старческом одиночестве перед камином в своих покоях, попивая лиссийское вино и глядя на пляску языков вечно молодого пламени, правитель поймет, что, отвернувшись от него, я не изменял – я спасал его душу, ибо смерть пятилетнего ребенка ни за что не принесла бы мирного равновесия в руины его нутра. Гибель девочки не принесет выгоды никому, лишь, может быть, участникам заговора, да и то, думаю, через некоторое время они осознают, что человеческая жизнь стоит больше сложенной о нем песни или золотой монеты, очерствляющей сердце, позволяя тьме окутать его. Поэтому ради отцовского внутреннего мира, ищущего успокоения во всем, что способно искупить его боль, ради моей совести, что не позволит мне продолжать жить как ни в чем не бывало, превратив дни моей юности в игру на выживание, ради тех же солдат, что грозятся лишить себя человеческой морали, ползая на коленях перед сундуком, набитым деньгами, в конце концов, ради Камелота, под чьими сводами совершается детоубийство, повлекущее за собой неминуемую божью кару, низвергнувшую нашу империю в тартарары и конечно же…ради любви к Лианне, у коей даже возможности попрощаться с ее малюткой не представилось. Ничего, я передам ее любовь волчонку, исполнив данное обещание, преследующее меня даже во сне. «Обещай», - вновь прошелся слабейший, кажется, предсмертный шепот по внутренней стороне ушной раковины, пустив череду мурашек через все тело. Фух, ладно, прочь эти угнетающие мысли…Отдышались, набрались сил – значит, пора действовать. Вперед!.. Отстранившись от стены, я решительным шагом двинулся в сторону лестничного проема, откуда уже явно доносились голоса собравшихся заговорщиков, что-то невнятно шептавших друг другу, то и дело озадаченно охая и нервно вздыхая, словно ломая голову над каким-то проблемным вопросом…Ни детского визга, способного перебудить весь дворец, ни звуков борьбы, выдающих расположение дел, ни грязных ругательств, комментировавших детское непослушание, - лишь взволнованное бурчание, подобное морским глубинам, недовольно ворочающимся где-то на дне, предвещая уничтожительную бурю со шквальным ветром, перерастущим в тайфун. Так не должно быть… Неосознанно ускорив шаг, я меньше, чем за пару секунд оказался на верхней ступеньке, открывающей вид на бесформенную лужу мужчин, расплывающуюся у подножья лестницы. Куча оживленно что-то обсуждала, шикая друг на друга, пресекая речи собеседников, испуганно озиралась по сторонам, словно боясь своей возней пробудить кого-то, и активно жестикулируя, придавая полилогу, ведущемуся подозрительным шепотом, элементы ожесточенного спора, кажется, касающегося вопроса жизни и смерти. Вразвалочку, словно нехотя, придавая себе беспечно-самоуверенный вид, я сделал еще несколько шагов вперед, оказавшись на первой ступени снизу, возвышающей меня перед всем этим сборищем и одновременно позволяющей лицезреть каждого из него. - В чем дело? – Лениво, будто вынужденно, поинтересовался я скучающим тоном, не выдавшего моего внутреннего смятения, катящегося по всему телу снежным комом, всасывая в себя все задатки готовности идти против отцовской воли до конца, оставляя лишь прежний отвесный утес сомнений и переживаний, вновь воздвигнутый совестливостью души. Блестяще. Солдаты, потупив глаза в пол, неловко маясь и инстинктивно прижимаясь к соседу, молчали, толи обескураженные моим неожиданным появлением, заставшим их врасплох, толи не зная, что ответить в свое оправдание. Из всей этой толпы, каждый член которой буквально ломился через стену сослуживцев в подземелье, всячески исхитряясь оказаться здесь первым, на меня в упор не глядел ни один ее составляющий, по-детски виновато рассматривая сапоги, заломив руки за спину. - Где пленница? – Повысив голос на тон, процедил я сквозь зубы, осознав, что время, положенное на арьино бегство к границе, неумолимо утекает, пока я тут вслушиваюсь в гробовую тишину, положенную на похоронах… Похороны… Черт. Скажите, что малютка не погибла в камере за то время, что дожидалась часа расплаты или эти мерзавцы растерзали ее ради наживы? - Ваше Высочество… – Наконец, нарушил тишину безымянный голос из этого моря отмалчивающихся трусов. Отыскав источник звука, расположившийся в самом конце стока, укрывшись в тени первой камеры и за спинами сотни собратьев, так и не решающихся поднять головы, я наткнулся взором на пару мятно-зеленых глаз, бросающих из мрака свой горчичный взгляд, кажущийся с моего расстояния необъяснимо растерянным, кающимся и приправленным паникой и испугом перед господином. Знакомая картина: так на отца глазеют его советники во время советов, когда он заводит старую, уже фальшивящую и западающую шарманку выговоров за недобросовестную работу. Однако чего стыдиться обыкновенным солдатам, отправленным выполнять, считай, повседневную работу «навести порядок в Камелоте», только сегодня с изюминкой, разнообразившей из трудовые будни, – «демоном, прячущимся в обличии непримечательной овечки». Не, предположить, что орава мужчин сдрейфила один на один оказаться с «темными силами» я, пожалуй, откажусь, ибо это бред. Остается лишь один вариант, однако он тоже разумностью не отличается, потому что в Камелоте найдется лишь один человек, имеющий мотив провернуть этот план. И уж поверьте мне, он сейчас занят просмотром беззаветного сна у себя в покоях, поэтому… - Пленница сбежала.