And make death proud to take us

- Что? – Не поверив собственным ушам, доложившим мозгу, что Арья сбежала из темницы, переспросил я, обратившись на этот раз ко всему сборищу бесполезных тупиц, как-то подозрительно вовремя раскрывших в себе талант к партизанскому молчанию. – ЧТО?! – Прогремел я самому незнакомым голосом, кажется, способным сотрясти землю, разломив ее на плиты, низвергнув этих клоунов, не способных уследить за пятилетним ребенком, в лавовые пучины преисподний. - Милорд… - Скрипнув зубами, проскулил какой-то мученик из первых рядов, видимо решивший, что его жертвенно-решимый тон, потоком отчаяния изливающийся из его рта, сыщет ему мою милость, заодно обойдя стороной всех товарищей по провалу. – Девочки уже не было в камере, когда мы… - Как? – Пресекая эти бессмысленные оправдания, поинтересовался я, едва разжимая губы, трясущиеся от напряжения. Черт. Черт! ЧЕРТ! Она не могла испариться! Не могла проломить вековой мощи стены или провалиться под землю, растекшись по полу лужицей слизи, не могла расплавить прикосновением толстые прутья решетки или пройти сквозь них неосязаемой тенью, не могла!...если только и вправду не ведьма…Но это еще больший бред, нежели все вышеперечисленное! Боги, Арья! Неужели она не осознает, что, вырвавшись на эту мнимую свободу, только подвергает себя еще большей опасности, чем сидя за железными столпами камеры? Ее ведь теперь помимо желающих вернуть расположение господ стражей, будут вынюхивать и охотничьи псы, которым стоит только толику ее запаха уловить, как они рванутся по следу, обезумев от желания окропить свои морды кровью добычи, утопив свой неутолимый голод в воплях жертвы. Теперь отец не просто сожжет ее, принеся в жертву своим внутренним демонам, ворочающем его сердце на вертеле, расположенном над неугасаемым пламенем мести, он велит стереть ее в порошок, предварительно по кусочкам разобрав ее юное, не тронутое пытками и настоящей болью тельце. Синяки, вбитые в ее молочную кожу на беззаветные две недели, покажутся ей материнским прикосновением, просто ненадолго задержавшимся на стане, запутавшись в светлых волосиках рук; царапины, когда-то пахотными полосами усеивающие ее туловище, вновь закровоточат клеймами от плети, вымоченной в соленом растворе, зардевшись на ее бренной оболочке, расплывшись по бледному небу алыми хвостами от комет; душа, нашедшая успокоение в объятиях нежных теплых лианниных рук, вновь взвоет под прессом боли, шипастой булавой вонзающейся в ее повинную лишь в неугодности королю плоть...Только одним Богам известно, как отец покарает ребяческий страх, вынудивший малютку каким-то поистине мистическим образом выскользнуть из темницы, обведя всех заговорщиков вокруг пальца, и скрыться в лабиринтах подземелья. Она просто испугалась… Как пугаются дети раскатов грома, раздирающих небо сверкающими вспышками, искренне веруя, что родительская постель убережет их от Божественного негодования. Как страшатся смерти молодые люди, несясь по жизни сломя голову, потому что боятся не успеть испробовать все, погибнув раньше, нежели выжмут из жизни последнюю каплю прелести, насытившись ее игрой до минимального остатка. Как трясутся над воспоминаниями старики, трепеща над каждым из них, потому что боятся забыть, заблудившись в многочисленных извилинах мозга, переплетающихся друг с другом, скрывая важные события жизни, одаренные яркими цветами живости и полноценности. Арья так же исступленно боялась, потому что оказалась беспомощна. Нет, пожалуй, в этом мире ничего ужаснее беспомощности…Когда ты имеешь возможность наблюдать за событиями, протекающими мимо твоей персоны, лицезреть буквально каждую секунду, наполненную действием – прекрасным или наоборот, - разделять чувства их участников, гордясь ими, радуясь их победам, сопереживая утратам и ощущая их боль собственным сердцем…однако сделать ничего не можешь, словно запертый за прозрачным стеклом, ограждающим от мира, человек: ты не способен подойти и похлопать по плечу, одобряя поступок, или пожать руку, признавая достоинство, не можешь донести утешительную речь, хоть самую малость подбодрившую бы страдальца, как не можешь подойти и прижать его к себе, подставляя свое плечо, когда безмолвные слезы обожгут заледеневшее от шока лицо. Ты, словно дерево, растущее в саду: глядишь на жизнь, растешь сам, однако не двигаешься, лишь наоборот, приковывая свое тело, распуская свои километровые корни еще глубже, словно паутину, захватывая гектары почвы, подчиняя их своей немощи. Ты, словно колонна, держащая небесный свод, – твоя задача не позволить последнему обрушиться на землю, надломив ее течение времени и перемешав судьбы, прописанные Божествами, что как раз и восседают над тобой, давя на плечи. Она просто испугалась… Этого стоялого запаха крови, кажется, облепившего все вокруг, словно липкая тягучая древесная смола; этой призрачно-тонкой трели, вьющейся комариным писком у уха, будто назойливая муха, однако являющейся ничем иным как выродком подземельных стен, томящих в своих каменных сводах гортанные вопли мучеников, умеревших здесь задолго до моего рождения; этой удушающей атмосферы, сквозь толщу которой явно проглядывался силуэт Смерти, тянущей к тебе костлявые руки, обтянутые рваными лоскутами кожи, таким образом, приветствуя, словно старого друга, и зазывая последовать за ней; этой мерзлоты и безразличия монолитных стен, теснящихся вокруг тебя, будто хищники вокруг заблудшей овцы, и словно стремящихся придавить тебя, размазав по полу, как паука, непроизвольно выползшего из своего убежища на свет. И она бежала… Бежала, потому что более была не в состоянии находиться под гнетом мрачной обстановки, с одной стороны замуровывающей ее заживо в своей неприступной жестокости, а с другой сторонящейся ее ничтожно безобидного силуэта, будто нищей попрошайки, протянувшей остатки ладони за милостыней; потому что нутром чуяла неладное: угрозу, исходящую от каждой приближающейся тени, презрение и высокомерное пренебрежение, пронизывающее воздух камеры; потому что слышала довольную усмешку костлявой старухи, хмыкающей у нее за спиной; потому что представилась возможность избавиться от тяготящих душу оков; потому что знала, что что-то грядет – что-то страшное. Но, черт побери, какое сейчас имеет значение, как и когда Арья выбралась из-за железных прутьев? Важно лишь одно – куда она решила бежать, поддавшись веянию свободы? Так, Артур, думай…Если бы ты был пятилетней девчонкой, не имеющей ни заточенных под растерзание добычи клыков, ни когтей, щекотливым касанием раздирающих живую плоть, ни восстанавливающейся за секунду кожи…просто ребенком, запуганным до полусмерти, загнанным в угол, а затем невероятным образом вырвавшимся на волю…чтобы ты сделал в первую очередь, оставив комнатку, огороженную от полноправного мира замасляными кровью решетками? Куда бы направился в поисках укрытия от вселенской ненависти? В каком направлении тебя понесли бы ноги, подгоняемые ощущением, что рок вот-вот настигнет тебя, и твое крохотное тело, защищенное лишь клочком потускневшей ткани, схватят и все пойдет прахом, лишь усугубив мое положение? Хотя…Вряд ли Арья задумывалась о тактике побега, рассчитывая где спрятаться, переждав напасть, а когда выползти их своего убежища, ринувшись в объятия свободы…Вероятнее, что в силу своей юности и безропотности, усугубленной эффектом от пережитого, она сочла единственным выходом лететь туда, где сможет успокоиться…туда, где ее обнимут и приласкают, внушив, что это все был лишь неудавшийся розыгрыш, и ей ничего не грозит…туда, где находится любящий ее человек, способный в сладкой колыбельной растворить все ее страхи и опасения, а в родном взоре, разносящем по каждой клеточке тепло, утопить переживания и ужасающие воспоминания, заменив их пеленой и солнечных дисков, разгоняющих мглу души. Без сомнений Арья побежала бы к Лианне. Но… Чтоб меня! Взорвите мой мозг!.. Старк спит, погрузившись в дремоту настолько глубоко, что ее не способен был пробудить весь переполох, творившийся за пределами ее покоев. Я собственными глазами видел ее одиноко распластавшееся по кровати тело, укрытое одеялом, кажется, даже не помявшимся по краям за время ее безмятежного сна, утопившего все ее отчаянные порывы встать на защиту подопечной, убедив короля сменить гнев на милость, в океане искусственно наложенного покоя, дарованного янтарной жидкостью из склянки. Так что я готов клясться, что помимо волчицы ее обитель не занимала ни одна живая душа и… Постойте. Да, Арьи не было в покоях опекунши, когда я проведывал последнюю минут тридцать назад, однако, готов спорить на титул кронпринца Камелота, что малышка, бежав, в первую очередь навестила бы именно Старк. Могло ли случится так, что Волчонок не вернулась сразу же в стаю, потому что «стая»…отыскала ее первой?.. Боги… Нет. Нет! НЕТ! Это конченный бред. До жалости абсурдный вымысел моего в конец поплывшего от недосыпа и безмерного ежедневного напряжения рассудка. Этого не могло произойти чисто физически! Просто. Не могло. Я собственными глазами видел, как… «Лианна приняла лекарство и мертвым сном пала в твои, как никогда кстати, распростертые объятия, - отозвалось моему беснованию подсознание, стервозно ухмыляясь моей первоорганизменной тупости и примитивности, - ты видел лишь то, что хотел видеть, дорогой…» - Сука…До чего же знакомый, сладострастно-приторный, измывающийся над моим идиотизмом тон, торжествующую ухмылочку обладательницы которого мне даже не следовало лицезреть, дабы начать раскочагариваться вулканической мощью, пробуждающей в затворках души бурю, под стать моей ярости. Сердце тараном ударялось о ребра, будто о дубовые врата, разнося сигнал о начале пожара в организме по всему телу, провоцируя то под ложечкой, то внизу живота, то в правом плече, то между лопатками, вспыхивать все новые и новые костерки, образующие вокруг сердца своего рода замкнутую линию огня, подпаляющую иссушенные душевными муками части нутра, словно стога соломы. Дыхание, выйдя из-под контроля, позволило себе буквально обнажить мой внутренний мир стаду заговорщиков, глядящих на мое закипание с затаенным страхом, смешанным с непониманием, и, достигнув дна обмякших мехов легких, начать пунктирной полосой елозить по их слизистой, царапая и надрезая крайне чувствительную ткань. Губы предательски дрогнули в насмехательной ухмылке, подобной все еще парящей перед застывшим в ступоре взором старковской улыбке, хохотящей над моей слепой наивностью, обдурившей мой рассудок, будто опытный фокусник несмышленого мальчишку. Хотелось смеяться…нет…гоготать, как безумец, скалясь на окружающих и задирая голову к небесам, задавая им немой вопрос: «Как можно быть таким остолопом?» Ведь в какой раз я наступаю на одни и те же грабли, все забывая надеть на голову шлем…Какой раз я остаюсь в дураках, позволяя Старк обвести себя вокруг пальца? Пятый? Десятый? Двадцатый? Какой раз я не могу усвоить, что леди Лианна, неугомонная волчица Севера, никогда ни перед чем не останавливается, буравя своим упорством выложенные камнем стены, тараня своеволием правила, пускавшие свои корни на сотни сотен лет в историю, плюя с королевской башни Камелота на все законы и устои, разнося их в щепки, будто какие-то вязовые дощечки, кои можно разломить о колено? Почему каждый раз, когда я гляжу в ее стальные глаза, вечно холодные, бесстрастные и бесплодные, словно ледовые льдины, я не могу уяснить, что их хозяйка – эгоистичная циничная хищница, идущая по головам окружающих, пользуясь их чувствами, манипулируя ими, будто шахматными фигурами, переставляя на те клетки игровой доски, какие выгодно ей?! Даже тогда, когда я в упор наблюдал за ее действиями, сочувствуя ее горю, стараясь понять боль, перенять частичку, облегчив ее участь - я не видел намерений, таящихся в пепельных очах, напустивших на себя тень печали… Влюбленный слепец, разведенный искусной обманщицей, заставившей меня купиться на эту иллюзию, предпочтя горькому соку, окисляющему сердце, сахарную ложь, рассеивающую мои подозрения. Омерзительный самому себе глупец, продавший бесценное в моем положении самообладание за несколько прельщающе-ласковых, желаемых столь долго и рьяно взглядов, фраз и прикосновений бессердечной захватчице, разорившей, помимо материального, мой духовный мир, просунув свою тонкую, гибкую, изворотливую ладошку между ребер, хранящих от всех напастей душетрепещущий орган, и выкрав мое сердце. - Найти… – Одними губами проговорил я, будучи не в состоянии отыскать в себе силы для полногласного объявления указа. Нет, Старк, это уже не в какие рамки…Никому не дозволено безнаказанно совершать подобное. Даже тебе. Какое ты имеешь право пренебрегать моим обещанием?! Если я сказал, что приложу все усилия, чтобы вытащить Арью из тиранических лап отца – я это сделаю, и уж точно обойдусь без твоего вмешательства! Да, может быть, я не сразу ступил на верную тропу, затесанную среди дебрей ложных порочных соблазнов, искушающих силу духа, однако, пропетляв среди них некоторое время, я все же отыскал истинную дорогу! Да, может быть, я трусил перед гневом отца, который обрушился бы на всех нас, не подчинись мы его воле, но, в конце-то концов, я, рискнув всем, что имею, в том числе и положением, позволяющим мне любить тебя, бросил вызов королю, осмелившись, наконец, взглянуть в глаза преисподнии и не отвести взору. Да, я человек, Лианна, имеющий право оступиться, сделав неверный шаг, однако поднимающийся вновь и вновь, пока не добьюсь своего. Так почему нельзя один единственный раз, поверив, довериться мне? Ведь на кону жизнь дорогого обоим нам человека! Так нет. Правда, зачем? «Я ведь Лианна Старк, и мне плевать на все, что ты делаешь для меня. Пошел против отца? Да мне какое дело: мне главное опуститься на самое днище проблем, набросив на шею камень из общественных осуждений. Тебе не все равно? Что…Любишь меня? О, милый, я тоже себя люблю». Иначе, черт побери, я элементарно не могу найти объяснения ее поступкам. Конечно, можно сказать, что подобного можно было ожидать от волчицы, и доселе отличавшейся буйным нравом, порывы которого выливались в последствия едва ли не граничащие между жизнью и смертью, однако, до этого момента я почти сознательно одобрял ее «озорные поступки», кажущиеся мне не более чем прихотью ее «природной непоседливости». Я находил даже забавным ухмылку, обрамляющую ее румяное от сдерживаемого смеха личико, когда отец причитал об исходе ее очередной выходки, совершенно не подозревая, что «виновный в произошедшем» стоит прямо перед ним и без зазора совести глядит в его побагровевшее от бессильного гнева лицо. Признаться, так мне даже нравилось знать чуть больше, нежели остальные, являясь, может и незначительной, но частью «придворного заговора». Мое самолюбие тешилось, словно семилетний ребенок, впервые оседлавший гнедую кобылу и ощутивший под собой неимоверную мощь человеческих возможностей, перед которыми, кажется, приклонялась даже природа. Мне было отрадно осознавать, что Лианна полагается на меня, доверяя частичку тайны и тем самым объединяя нас невидимой струной близости, что не позволяла нам отделиться друг от друга, разорвав эти узы. Хах. Внушить себе все это оказалось проще, чем кажется. Нарисовать красочную иллюзию, где мы со Старк рука об руку противостоим несправедливости реалии, угнетению беззащитных и общественному лицемерию, искренне веря, что Лианна действительно признает во мне друга, которому может излить душу, было наивнее, нежели вообще помыслить о наличии у этого существа души. Одним Богам, сотворившим этот «ящик Пандоры», известно, есть ли у него хоть какие-нибудь нравственные убеждения. А самое страшное, что я смотрел на это перевоплощение девушки из тихой гавани сначала в мелкую изморось, молотившую по лицу приятной щекоткой, затем в крупную рябь, что отпускает булыжник при обломе в морскую пучину, после в шквальный ветер, вырывающий деревья с корнем и опрокидывающий верх дном корабли, следом в бурю, заглатывающую все, что ненароком угодило в ее пасть, и, в конце концов, в безвозмездного безумства смерч, несущий лишь смерть: ломающий своим стихийным напором мирское равновесие, перемешивая предначертанные судьбы людей, смещая границы безмятежного мироздания и обрывая роковые предзнаменования на полуслове. Я смотрел на надвигающуюся, будто цунами, волну хаоса…и любовался, не замечая пошагового наступления конца. Не видел его траурного марша, будучи не в состоянии оторвать взгляду от улыбки, орошающей лицо его зачинщицы; от сизого оттенка на ее скулах, вызванных выявлением внутреннего заледенения; от блистающих во мраке глаз, залитых предвкушением столь интригующей развязки; от реющих на свистящем у висков ветру, завывающем свою обрядную песню, каштановых прядей, извивающихся, будто ядовитые змеи античных чудовищ; от парящих в отравленном сумасшествием воздухе юбок платья, взвивающихся и наполняющихся объемом, словно паруса; от трепещущих то ли от мерзлоты, то ли от удовольствия пальцев, протянутых навстречу собирающемуся шторму, будто к дорогому другу, без объятий которого ее сущности было так одиноко. Я не видел помешательства в ее дымчатых очах, будучи ослепленным ее красотой, не потерявшей соков прелести, не потускневшей за время, проведенное без подпитки «внутренний токов», не отсыревшей в сумраке тела. Я видел лишь то, что хотел: вначале только северную заурядность и докучливость, затем юношескую вспыльчивость и максимализм, в итоге женскую привлекательность и желанность, каждый раз забывая об обратной стороне медали: что на каждую секунду молчания, прокомментированную лишь закатанными глазами и поджатыми губами, приходилось в два раза больше ехидных шуточек, заставляющих меня сжимать от негодования кулаки и считать про себя до ста; что каждый мой «выговор», касающийся тех самых подколов и подкрепленный высокомерным горделивым тоном, пятикратно отзывался подставами, в итоге которых точно такие же выговоры точно в такой же интонации обрушивались на меня, изливаясь, будто прожигающая кожу лава, из уст моего родного отца; что на каждый мой влюбленный взгляд, каким на слепого посмотри – тот почувствует, что глядящий от него без ума, леди Винтерфелла отвечала подозрительно равнозначным количеством отказов, граничащих с бесчувственным игнорированием. Невольно позволяешь искре сомнений, касающихся искренности дружественных порывов Старк, разгореться в неуправляемое пламя ревнивого недоверия, что обжигало рассудок мыслями о собственной ничтожности и банальной выгодности взаимоотношений со мной. Я ведь кронпринц Камелота – неприкосновенная, святейшая персона, которую может судить, ругать, при желании выпороть или морально выпотрошить наружу лишь монарх, однако материального вреда мне никто не причинит: народ может перешептываться, сплетничать, пускать непотребные шуточки…Слова – их предел, действием мне никто не смеет перечить. Таким образом, осознавая все вышеперечисленное (а это ясно даже недоразвитому), Лианна, при объективном рассмотрении вопроса, вполне могла хладнокровно беззастенчиво пользоваться моими чувствами к ней, подогревая нерегулируемое желание недвусмысленными взорами, все чаще и чаще проскальзывающими по моей фигуре, однако одновременно и не подпуская ближе, чем на расстояние вытянутой руки, будто говоря: «Люби на здоровье, никто тебе не запрещает, только отойди от меня. Еще. Отходи до тех пор, пока я не скроюсь у тебя из виду, а затем еще отойди». Лианна, будто паучиха, плела свою замысловатую паутину липкими кружевными нитями, заманивая в них каждую возможность отличиться, ввязавшись в очередную «игру», что обязательно развеет скуку, кажется, больно долго загостившуюся в буднях девушки, припорошив те пылью тоскливой хандры. Ей скучно…Скука – вот источник ее потребностей. Вот что искушает ее строптивую натуру, вот что питает зияющую дыру, скрывающуюся внутри волчьей шкуры, вот чему она не способна противостоять, повинуясь, будто Божественному велению, и вот что разрушает ее, порабощая и привязывая к себе несгибаемый дух. Лианна, уже не как хозяйка, а как заложница, продолжает созидать свое творение, идя на все, что угодно, чтобы развеять нудность реалии…Собственная паутина поглотила ее, засосав в себя, будто тот самый смерч, что леди же и запустила. «Игра» встала на место жизни, а неутомимая жажда риска отравила кровь в жилах. Она подсела. Чем экстримальнее и опаснее случай – тем сильнее забирает, затягивая в беспросветную пучину жажды адреналина. Уверен, именно этим и кормится пустошь на месте благороднейшей из душ - удовольствием, доставляемым остервенелым разъяренно беснующимся, словно акула, учуявшая аромат капли крови, ощущением угрозы, пронизывающим токовыми зарядами атмосферу рядом с собственной персоной. Лианна позволила этой темной мощи, толкающей к краю обрыва благоразумия, завладеть своим телом и пустить рассудок у нее на поводу. Ее рутина теперь представляла собой игру на подобии «Кошек-мышек» или «Поймай меня, если сможешь», где она находилась в самом эпицентре, в самом очаге опасности, охватываемая пламенем, уже начинающим пожирать ее силуэт, однако всегда спасающаяся от кары, чудом вырываясь из капкана правосудия. Вот только теперь, когда ее развлечения переросли в нечто более масштабное, нежели обыкновенное осмеивание окружающих, чьи пристрастия и пороки всплыли на поверхность общественного мнения, леди Старк, сама не заметив как, начала учинять самосуд, препятствуя естественно заложенным при сотворении мира ходу событий. Она вторглась в Божественные владения, совершенно наплевав на то, что ее игрища, оставляющие не выводимые пятна на историческом полотне Камелота, ведут за собой багровый шлейф из крови случайных жертв, не успевших укрыться от пут их концовки, и волчьей крови зачинщицы, что Боги забирают как возмездие, каждый раз проклиная северянку, обрекая ее на вечные пытки после смерти. Жестоко, но справедливо: за все в этой жизни приходится расплачиваться. Однако, как по мне, леди Винтерфелла это никоим образом не коробит. Да я поклясться готов всем, что имею, леди Старк известно обо всем этом…Ей просто абсолютно плевать на это, как, в общем-то, на все в этой Вселенной! Ее не интересует посмертная кара – ее волнует лишь то, чтобы развязка ее очередной проделки обогнула ее фигуру, не задев, пройдя, словно параллельная прямая: рядом, но не пересекая. Да. Все просто: она грешит, а искупления не следует. Безудержное веселье… - Отыскать беглянку, – скомандовал я увереннее, придав голосу жесткости и непреклонности, - обыскать замок, - правая нога машинально дернулась вперед, приземлившись на рыхлую сыпучую почву подземелья, не защищенную обтесанной каменной плитой, - обшарить каждый этаж, - за правой последовала и левая нога, чуть неуклюже пристроившись рядом, - проверить каждый уголок, - осматривая ряды слушающих приказ, я плавно, с надменным величием, дарованным мне их провалом, продвигался вглубь отряда, - каждую щелочку, - замерев в самом центре сборища, откуда предоставлялась возможность разглядеть лицо любого заговорщица, в данный момент потупившего виноватые глаза в пол и с покорной внимательностью вкушающего мое речь, я завершил ту, капнув в тон пару капель неколебимости и нечеловеческого отчуждения, прошитого злобой обиды и унижения, - но привести ко мне преступницу. Мужчины тут же засуетились, оживившись, вероятно прочитав в моей тираде, направленной лишь на вымещение части распирающего меня изнутри негодования, отсутствующий контекст: «У вас все еще есть шанс услышать лилейное позвякивание золотой монеты при столкновении со столешницей барной стойки». В любом случае, мотивация, толкающая их на добросовестное исполнение моего приказа – моя последняя забота, так что пусть проваливают подальше. В любом случае они ничего не отыщут и снова явятся с понуренной головой, если не приползут на коленях в безмолвной молитве спасти их туши от королевского гнева, который при провале, а он неминуем, определено выльется в настойчивую просьбу покинуть пост служащих гвардии. Почему мне абсолютно плевать на несколько десятков сломанных судеб? Может потому, что моя собственная рушится прямо сейчас? Может потому, что моя только несколько минут назад залатанная верным решением спасти крошечного волчонка из когтищ громадного стервятника душа снова с характерным звуком разорвалась, треснув по шву? Может потому, что моя мозговая скорлупка, словно переваренное яйцо, вот-вот лопнет, ошпарившись кипятком разумных в кое-то веки мыслей? Может потому, что любимая женщина вновь оттолкнула меня, побрезговав воспользоваться моей помощью и решив, наступив мне на горло, сделать все самой? Может потому, что я уже устал от той беспардонности, с какой меня приголубливают, сея внутри надежду на взаимную любовь, что своим вечно пылающим углем уже прожгла отверстие в коже, а затем вышвыривают, будто протухший кусок мяса? Может меня уже прилично так начала раздражать та импульсивность и лихая задиристость, с какой Лианна принимает решения, совершенно не задумываясь о том, что козлом отпущения как обычно стану я? Может мне тошно от агрессии, что скопилась за эти месяцы под кожей, словно гной, отравляя мое существование омерзительным привкусом гнили? Может мне требуется выброс, разрядка, отрыв, да хоть как это назовите, мне нужно разорвать этот чертов замкнутый круг, тянущийся по всему телу колонной бурлаков… Мне плохо. Просто, элементарно, по-человечески плохо. Поистине плохо! И это легкое недомогание…ха…легкое: всего лишь ощущение, что я выпил чан дерьма собачьего, а после искупался в переработках моего пищеварительного тракта, а так все чудесно…ПРОСТО ПРЕЛЕСТЬ!..Это неописуемое болезненное чувство клетка за клеткой вырывало из меня сердечность, кою я оберегал с таким остервенением и яростью. Оно, словно языки пламени, облизывающие ладони, с дарования подкупающе-отрадного впечатления уюта и тепла внутри перерастало в нестерпимое, окисляющее слизистую органов, брыдкое ощущение удушья и голодания. То, что грело, начинало сжигать, облачая все еще хватающийся за дорогие душе вещи, связывающие с выцветшим прошлым, стан в плащ ярко-тыквенного оттенка, разрезающего воздушную гладь острыми уколами жара. Во всем естестве моем расцветало именно это неповторимое, исключительное чувство: кожа покрывалась непроизвольной рябью, предоставляющей наглядное свидетельство резкости контраста между внешней средой подземелья и моим внутренним миром; ладони покрывались липким холодным потом, обволакивающим кожу противной осязанию оболочкой; каждая мышца тела будто окаменела, подменив собственную эластичную ткань прогнившими паленьями, рассыпающимися при дуновении ветерка; а главный сердечный мех будто задохнулся в умертвляющем газе, что парализовал его клапаны. Определенно требовался свежий вдох, прояснивший бы разум, затянутый грозовыми тучами, и распутавший бы тесьму переплетающихся извилин, словно почки весной, набухших и угрожающих вот-вот лопнуть. Тяжело переступив с ноги на ногу, будто цирковой медведь, выпущенный плясать кадриль, я развернулся обратно лицом к лестнице, камень которой до сих пор, кажется, мурлыкал себе под нос только отзвучавшую песню шаркающих сапог, скрежущих при ударе друг о друга нагрудных пластин, пророненных в полголоса проклятий, касающихся тесноты помещения, и солирующего во всем этом хоре позвякивания шпор, отметивших ступени гравюрой из мелких царапин. Взбежавшие на этаж выше солдаты во всю копошились, словно мелкие крысы, дерущиеся за кусок сыра, распределяясь по крыльям, этажам, коридорам и отсекам замка, где могла укрыться кроха-Арья вместе со своей опекуншей. Глупые сошки, право…Одержимые лишь однобоким желанием насытиться золотой падалью и совершенно забывающие о рациональном мышлении. Ну и пусть. Я устал нянчиться с ними, будто со слепыми котятами, наобум тыкающимися своими влажными носиками в каждую щель безграничной Вселенной. Я в отличие от них отчетливо понимаю, что дело провалено, причем с таким треском, с каким не сравнится звук моего разламывающегося надвое позвоночника, когда завтра отец прознает о моей оплошности. О, завтра будет нечто…Страшно представить, как воспылают родительские васильковые очи, когда им предстанет образ покинутой одинокой тюремной камеры, оставленной и забытой, словно старая дева до сих пор ожидающая своего суженного; как завибрирует басовый голос, едва сдерживающийся от желания взреветь от бешенства, снеся всю в округе в радиусе тысячи верст; как хрустнут его костяшки на сжатых до предела кулаках, так рвущихся проломить какому-нибудь бедолаге череп; как метнется его соколиный, раздевающий до скелета, пронзающий душу взгляд в мою сторону и, прищурившись, вонзит мне между глаз невидимое лезвие, кое будет давить на мой мозг все то время, что я прохожу до моего добровольно-принудительного визита в королевские покои. Вот уж монарх от всей души оторвется, когда я переступлю его порог, представ перед ним с обыденно спокойной, не смеющей возражать или перечить миной…Спорим, он повесит на меня все смертные грехи, обвинив во всех свершившихся и нет злодеяниях, отымеет мой мозг во все щели, пройдясь по каждой извилине раз так по пять, а затем выдворит вон, велев не попадаться ему на глаза ближайшие полгода? И я уйду, так не сказав и слова в свое оправдание, отдавая себе полный отчет в том, что любой жалобный звук, всхлип или тяжкий вздох, свидетельствующий о ложности отцовских обвинений, аукнется мне десятым кругом Ада, в итоге которого всплывет вся правда этого дела, включающая в себя безукоризненную актерскую игру дорогой гостьи Камелота… Поэтому я снова буду молчать, получая кнутом по спине за то, чего не совершал, лишь затем, чтобы отклонить от Лианны не то что малейшее подозрение, даже намек на него. Почему? Да потому что, даже учитывая все вышеперечисленные аргументы, выдвинутые рассудком в пользу аморальности, распущенности и червоточности Старк, сердце отказывается принимать во внимание ее испорченность, все продолжая слепо любоваться ею, каждую новую секунду моего существования улавливая в ней нечто особенное и неповторимое, делающее ее в моих глазах одной единственной, что навсегда завладела моим жизненно необходимым органом. Пускай истерзав его в сырое мясо, пускай расколов на несколько неравных частей, пускай раскрошив в пепел, что собирается развеять по ветру, однако ретивый мой мех светился счастьем, когда на него падал взор кварцевых глаз, доверяя тому решать, стоит ли ему сократиться, позволив мне сделать вдох, или пропустить удар, оставив меня задыхаться от воздушного голодания. Именно по этому я буду покорно молчать, в то время, как волчица вывезет свою обожаемую кроху за пределы Камелота, обеспечив тем самым сохранность и неприкосновенность ее истерзанного тельца. Кажется, подобное развитие событий – единственный способ хоть как-то посодействовать спасению девочки. Да. Так. Оно. И. Есть… Вот только что дальше? После чудесного вызволения Арьи из плена Смерти, после моего самопожертвования, после возвращения Лианны? Что произойдет после того, как мы останемся единственными хранителями секрета жизни волчонка, которые же избавили ее от жутчайшей участи, единственным щитом, охраняющим девичий покой, заслоняя тот от набегов монаршего гнева и громовых завес его порочных желаний? Что дальше? Как поведет себя Лианна, когда все закончится? Будет ли она печалится о разлуке с Арьей или наоборот закатит крохотный пир в приделах своей комнаты по поводу очередной удачно завершившейся аферы? Изменит ли она свое отношение ко мне, хотя бы вглядевшись в мои черты?.. Пфф. Конечно. Так и несется отблагодарить меня, наградив поцелуем мою уже покрывшуюся светлой порослью щеку, – волосы назад. По-моему, правильный, а главное честный, ответ лежит на поверхности, светясь в лучах солнца, словно утренняя роса…Лианна Старк вновь пройдет мимо меня с таким видом, будто ничего и не случилось, будто мы до сих пор просто соседи, что живут в метре друг от друга, что я просто принц, ждущий момента вступления на престол, а она гостья, коей в скором времени предстоит покинуть наш столь гостеприимный очаг. В итоге ничего не изменится: снова Лианна совершит преступление, пойдя на государственный обман, ради развлечения, а я снова упьюсь вином в попытке заглушить вой растерзанной в клочья волчьими когтями души. Снова… Сука… Помнится, я как-то заикнулся после инцидента с Ланселотом, что ничего гаже предательства род человеческий не придумал, так вот…я тут пораскинул мозгами и осознал к скорби своей, что придумал! А непосредственным изобретателем этого омерзительнейшего, противнейшего, поганейшего, дурнейшего, пахнущего, словно конюшня после недельного застоя, ощущающегося не просто плевком в душу, а отмечающееся рдеющимся клеймом на пол-лица, - подобного красноречивого пятна чаще всего удостаиваются поношенные блудницы в дешевых забегаловках, когда работодатель отвешивает им брезгливую смачную оплеуху тыльной стороной ладони, чтоб, не приведите Боги, не замараться, - прародительницей этого снисходительного гори-оно-в-седьмом-пекле наплевательского отношения, крепко стоящего на недоверии, служащем ему фундаментом, является никто иная как абсолютная рекордсменка мира по секретам лжи и автор тома по элегантности обмана – леди Лианна Старк, черти ее побери! И что бы там не внушало мне сердце, кажется, молящееся за ее благополучие, Лианна прогнившая насквозь, будто садовое яблоко, оставленное на день на солнцепеке, скользкая и пронырливая, словно опытный карманник на торговой площади в разгар дня, хитрая и беспринципная, как бедный государственно служащий, готовый глотку порвать конкуренту и потоптаться на его трупе, лишь бы выбить повышение, заносчивая и циничная, живущая лишь своими предубеждениями, одной мыслью о себе вызывающая приступ рвоты, совершенно отвратительная, гадкая змеюка, омерзительная лицемерка… Она такая. Такая. Да. Я готов уже это проклятое сердце вырвать из груди к чертям собачим, лишь бы оно не встревало со своими чувствами в самый разгар моих мысленных процессов. Ибо это невыносимо! Я будто схожу с ума, стараясь справедливо и непредвзято рассудить лианнино поведение, разложить по полочкам, отсортировать мысли, постоянно залипающие в жиже розового киселя, сочащегося из сердца, однако не могу сконцентрироваться, будучи разрываемым между этими двумя полюсами: разумом и сердцем. Ну вот опять…Черт, неугомонное подсознание, своенравно прущее через сплетения мыслей, только выстроивших причинно-следственную логическую связь, немедленно прекрати облучать обмякший от многочисленных мозговых операций, анализов и попыток объективно оценить человеческую личность рассудок напускной обаятельностью и притворной миловидностью волчицы, коей она бесстыдно пленяет мою бесхребетную на женские прелести натуру. Нет. Я более не куплюсь на этот пресловутый смех, изрыгающийся, словно рев дракона, из недр дыхательных путей и откликающийся капельным звоном в черепной коробке. Нет. Меня более не подкупить тошнотворной улыбочкой, разрезающей известковое лицо девушки от уха до уха и действующей на мое сознание, будто первые весенние лучи, катящие из-за восточных гор ком новизны, свежести, бодрости и прилива сил. Нет. Мою вымученную, словно каждая секунда после моего ночного пробуждения, высушенную, будто виноград пятидесятилетней давности, обескровленную, как трофейная голова зверя, привезенная с охоты на память, изувеченную и стертую в мучной порошок душу более не трогает серость и обыденность взора, что лучится стальной чистотой, хрустальной невинностью и серебряной драгоценностью. Нет. Более эта женщина не вынудит мое внимание зацикливаться на изысканностях ее фигуры, а взор стопориться на утонченности черт…Она более не заставит меня застывать на месте, словно истукан, только при одном ее виде. Я более никогда не заговорю с ней, не посмотрю на нее, даже не помыслю о ней!..Она может творить, все что душа пожелает, только бронхи мои более не станут сплетаться с трахеями в восточную косу, прерывая поставку воздуха в легкие, диафрагма моя более не посмеет опуститься, способствуя сжатию всех ниже располагающихся органов, моя ротовая полость более ни за что, ни за какие мирские блага не пересохнет, будто русло реки, требуя наполнения ее вдыхающим жизнь поцелуем… Призрак Лианны Старк, коего я любил больше жизни, как ты можешь терзать мое нутро расплавленной печатью клейма вечного твоего раба, если тебя не существует и никогда не существовало? Как ты можешь приходить мне во снах, мерещиться в лице осязаемого тела волчицы, блестеть в ее очах, если ты - не более чем миф, выдуманный мной лишь для подкрепления любви к ней? Каким образом сейчас, когда истинное лицо Старк раскрыто, найдясь под плотным слоем вуали человечности, ты смеешь вынуждать меня усомниться в собственных доводах, ссылаясь на безумие?!! Как ты смеешь уверять меня в доброте и непорочности ее намерений, если она, выставив меня идиотом перед самим собой, солгала мне?.. Да я с радостью отдал все, лишь бы эта нездоровая одержимость обернулась противоположной стороной, представ мне нечеловеческой ненавистью. Да, я был бы счастлив сейчас возненавидеть Старк за то, что когда-то любил в ней всем сердцем, половина которого, благодаря ей же, уже успела покрыться массивной черствой коркой, а вторая наполниться необъяснимой тоской, что с каждой секундой все сильнее и сильнее прогибается под тяжестью безразличной чешуи. Потому что ненавидеть легче, нежели любить, вот так зависимо, ненормально, бессознательно, рабски, будто какое-то святое совершенство, оберегать, превозмогая лишения и угнетения со стороны общества, жертвовать собственными благами, лелея в груди едва тлеющий уголек надежды на взаимную улыбку…Все лучше, чем любовь к этой женщине. Вообще, будем честны друг с другом, любовь – чувство, с которым нужно быть крайне осторожным…иначе рискуешь потерять навсегда. Любовь опасна и пугающа, ибо, доверяя человеку самое дорогое, что у тебя есть, ты отдаешь ему душу…Не треть, не четверть и даже не половину – ты отдашь ее всю, полностью. И в сухом остатке лишь молишься, чтобы человек, обладающий, по сути, твоей жизнью, обошелся с ней бережно, а не разрушил в один момент, возвратив горстку дымчатого пепла. *** - Лианна… - Обессилено прикрыв глаза, словно желая вновь погрузиться в спасающую от всех проблем и забот дрему, выложил я на сердобольном выдохе, осмелившись объявить всему миру о предмете моих внутренних терзаний, являющемся помимо начальной точки противоборств сердца и мозга, еще и их конечной точкой. Точкой невозврата. Благо, что разбежавшейся ораве вооруженных мужланов не пришлось стать свидетелями моей откровенности, породившей бы среди их рядов вначале непонимающие переглядки, затем многозначительные кивки и малодушные ужимки, а в последствии в их пустые головешки пришло бы осознание, что не просто так среди грязной земли, пропахшей кровью и пытками, и заплесневелых стен я решил вспомнить об иноземной красавице. Любовь любовью, однако даже дворцовой мыши, ненароком, воруя сыр на кухне, услыхавшей беседу двух сплетниц-кухарок, обсуждавших новое увлечение принца и «домашнего любимца» вестеросской гостьи, стало бы ясно, что неспроста имена Арья и Лианна находились в моей речи на столь непосредственно близком расстоянии друг от друга. - Ли-ан-на… - Звонче, будто пробуя на вкус силу этого имени, проговорил я, задирая подбородок к приземистому потолку подземелья, среди проплешин между камнями которого отчетливо топорщились ворсистые волоски мха. Хочу выдохнуть всю эту пучину напряжения, что хлестала внутри вымоченными кнутами, не щадя внутренних покровов органов, царапая гладкие ткани мелкой каменной галькой возмущения, дырявя стенки громадными, еще неотточенными волнами валунами сердитости, разъедая чувствительную слизистую соленостью злобы, смешанной с крупными гранулами недовольства и обиды. Мелкий планктон боли присосался к стенкам желудка, начав, словно паразит, высасывать из того соки живости, способствуя сведению, истеканию желчью и сворачиванию органа в кокон грязного белья, бесформенной кучей валяющейся в корзине. Стайка мелкой рыбешки из растравленности билась о легкие, шаркаясь об грудину и прокусывая пузырьки альвеол, вынуждая периодически откашливаться, разгоняя живность вибрационными волнами. Стебельки коралловых зарослей, будто пыльная завеса, оставленная лихой скачкой коня, расцветали во внутренних стенах дыхательных путей, переплетаясь друг с другом, тем самым замедляя поставку и без того влажного воздуха, что, заблудившись в бесконечных лабиринтах зарослей, так и оставался среди них, лишь изредка все-таки добираясь до легочного мешка. Все нутро будто залило морскими водами, затопив всю полость и остановив работоспособность органов, застывших в безлико-отстраненной, словно забытой временем, толще, где обитали лишь напряженные, как струны домры, негативные чувства. Шире распахнув невидящие глаза, устремившие свой взор, кажется, внутрь моего естества и наслаждавшиеся картиной внутренней призрачной глади, я сделал шаг. Не знаю зачем, а главное, куда я направлялся, однако ноги сами несли меня к одному из трех туннелей, ведущих к выходу из замка. Причем, судя по курсу, что выстроил мой вовремя образумившийся мозг, решившийся принять руководство над тонущим в миражном затишье кораблем моего нутра, я двигался в направлении двери, что закрывалась лишь на ночь и только изнутри, ибо в светлое время суток ежеминутно использовалось слугами в хозяйственных целях. Проложи извилина другой маршрут, я непременно угодил бы в тупик, уперевшись либо в решетку, поднимающуюся лишь в тех случаях, когда свита гвардейцев сопровождала на охоту короля, аргументировавшего свою внезапную прихоть загнать какого-нибудь оленя желанием прочистить мозг, излив все накопившееся и не дающее покоя, либо в едва приметную дверку, скрывающуюся под массивными корнями-бивнями росшего неподалеку от дворца дуба, опаленную огнем, оставившем на ней обугленные поцелуи, формально служащую, запасным ходом для монаршей семьи в экстремальном случае, будь то тот же пожар, блокирующий главный выход волной пламени, или осада, заключившая дворец в стальное кольцо. Только вот чувствую, окажись я сейчас напротив любого из этих препятствий, душа моя окончательно впала бы в отчаяние, переполнившись чувством обреченности и меланхолии, ибо воспоминания, связывавшие меня с каждым из барьеров, пускай уже и успели затянуться жесткой коркой, укрывающей место раны тонким ситцем, однако до сих пор не зажили, въевшись в душу коллоидным рубцом. Дорога же, по которой я сейчас держал путь, направляясь к заветной двери, манящей меня, будто запах свежевыпеченного пирога нищего мальчонку, трапезничавшего неделю назад, столь терпким и крепким, словно старинное вино, запертое в личной кладовой отца, запахом свободы, была протоптана мной задолго до этого момента… Как сейчас помню: лунная ночь, дарующая абсолютно дневной свет всей полости туннеля, начиная с портала и заканчивая рампой; отсвечивающий от выпуклых, местами кривоватых и остро выпирающих камней, будто от горных кристаллов, неясный свет ночного солнца, устилающий подземелье завораживающей своей сказочностью и волшебностью туманной дымкой, окутывающей все пространство своего рода завесой тайны; мгла, старающаяся сохранить свое превосходство во время мрака, однако уступающая этому обилию света и катящаяся, словно снежный ком, в свое царство кромешной тьмы; пустошь подземного коридора, привлекшая внимание лишь тиши; иллюзия застывшего времени, живущего, кажется, в параллельной вселенной, отображающей реальность; и я. Совсем еще юнец, только познавший прелести молодецкой жизни, только вкусивший всю сладость запретных дотоле желаний, только опробовавший мощность своего положения и воспринимавший все вышеперечисленное как что-то сверхъестественное, невиданное и магическое, - парнишка, тайком ускользающий из-под отцовского надзора, лелея лишь одну надежду: не попасться страже, несущей вахту, и успеть воротиться до рассвета так же проворно и юрко, как и покинул замок. В то время у меня была максимум пара-тройка часов, чтобы насладиться реализацией порочных плодов своего воображения, кроющейся за занавесом дворцовых стен. Кто бы мог подумать, что тот шуганный, страшащийся встретиться взором со знакомым человеком, или, не приведите Боги, стать предметом общественного обсуждения, породившего бы множество сплетен и слухов, часть из которых однозначно являлась бы правдой, принц возмужает в осмелевшего в конец в своих прихотях, обнаглевшего в жизнеустройстве до такой степени, что королю приходилось ставить гвардейца у моей двери, и не брезговавшего стать темой светского разговора придворных дам молодого человека? Это кажется диким и абсурдным, однако это вышло, более того – то, «что вышло» меня вполне устраивало! Мне нравилось действовать на нервы отцу, прерывая его нравоучительную речь на полуслове, отвлекшись на роскошный зад одной из чашниц. Я находил свою прелесть в неустанной томной боли в мышцах, являющейся результатом ретивой любви, коей я занимался чуть ли не каждую ночь, и неделями не заживающих царапинах на спине, едва ощутимые покалывания в которых сопровождали каждое мое движение. Я буквально лоснился, будто шелковая ткань, обволакивающая кожу, улавливая спиной движения губ молоденьких служаночек, шепчущихся о моих похождениях: естественно, каждая из собеседниц неодобрительно отзывалась о моих подвигах, показушно фыркая и вульгарно закатывая глаза, однако я читал в их пламенных, искрящихся моралью и благочестием речах лишь желание проверить слухи, став одной из жертв проделки. Ну а подтверждение моей теории находилось на следующее утро в моей постели: довольное и удовлетворенное, как в области любопытства, так и в физическом плане. А вот теперь, ознакомившись с частичкой моей биографии, предшествующей появлению леди Старк, постарайтесь припомнить, когда я последний раз возлегал с женщиной, кою жаждал всем естеством, загорающимся адовым пламенем при ее виде, мечтал вкусить нектар ее губ, обрамленных бархатной нежностью розовых лепестков, коснуться атласа кожи, сплетя фаланги пальцев в единый морской узел, скрепляющий наш союз, зарыться в пух локонов, ниспадающих водопадом с девичьей головки, покоящейся на моей обнаженной груди, обдать страстным выдохом ее умиротворенное личико, еще не пробудившееся ото сна после ночи любви? Когда я в последний раз я уступал себе в удовольствии, заряжающем меня энергией и силой, поддерживающем жизненный запас стойкости и упорства, пробуждающем вновь влиться в реку придворной жизни, надышавшись ее безумной скоростью и неугомонностью? Месяц…Месяц. МЕСЯЦ! Старк…Мать твою… Нет, ну не дрянь ли? Черт. Это кажется забавным, однако у меня даже слов нет, чтобы описать всю меру негодования, накипевшую внутри за эту ночь. Нет желания сокрушать стены, разнося их бессмысленными ударами кулаков о кремень, не хочется орать, в надежде с севшим голосом превознести в тело раскованность и легкость, отпустив этот шейный валун, гнущий к земле; даже истерический смех, подступавший к горлу некоторое время назад, откатывается, комкаясь в слюнявый сгусток желчи, схожий простонародному плевку, уступая место непринужденному, кажется, равнодушному и насмехательскому, однако таящему в себе столько боли и ярости смешку. Под бременем этой ухмылки черты лица искажались, из спокойных и уравновешенный преобразуясь в грозные, звериные, первобытные, словно морда оскалившегося хищника, выжидающего наилучшего момента для нападения. Вот клянусь, если бы сейчас мне на глаза попалась Старк – я бы элементарно ей глотку перегрыз! Ибо эта пигалица мало того, что месяц пудрила мне мозг, мутя взор едкой дымкой неестественной, не поддающейся объяснениям, красотой, так еще и всячески игнорировала мои знаки внимания, относясь к ним так, словно так и должно быть, будто за ней и без меня толпа мужчин гонится, наперебой бросаясь исполнять ее мелкие прихоти…Будто она золотая монета, а я…обыкновенный солдат, готовый душу Дьяволу продать, лишь бы она зазвенела именно в моих пальцах. Будто она белокаменная статуя, заставляющая изящностью своей фигуры и искусностью отделки беспрерывно лицезреть ее прелесть, а я…случайный зритель, не способный найти в себе силы оторваться от нее. Будто она – крохотный алмаз, упавший в капельки росы и играющий в их свете радужными цветами многогранностей, а я – деревенский ювелир, не знающий таких слов, чтобы описать сказочность угодившей мне в руки драгоценности, однако с точностью до йоты определяющий, что этот камень бесценен. Будто она – голубая роза, расцветающая с наступлением стойких холодов и веянием ветров Зимы, а я тот самый кроткий хлопчатый снежок, выпавший лишь затем, чтобы полюбоваться природным чудом, припорошив его нежные лепестки. Будто она – полная луна, всей своей красой освещающая землю, однако не видящая той со стороны, довольствуясь лишь размытым отражением в редких земных водоемах, а я ночное древо, просыпающееся поперек правил в сумрачное время, холя надежду уловить паутинный луч ее взора. В этом вся Лианна: она не думает о себе глазами окружающих, сомневаюсь, что ее вообще заботит то, как она смотрится со стороны. Ей можно указывать, наставлять, журить, кричать, из кожи вон лезть, стараясь достучаться до нее, однако она, в прочем как всегда, лишь поведет бровью, демонстративно фыркнув, мол, попробуй остановить меня, и я докажу тебе, что неудержима. И уйдет в закат, оставив тебя одного глядеть ей восхищенно вслед. Ей можно предлагать спать в своей постели пуховой, обнимающей стан ночами, носить шелка и кружева, облекающие ее движения величественностью и грацией, золотую корону, провозглашающую ее королевой всего мира. Ей можно клясться жизнью, что будешь лелеять и беречь ее, словно огарочек свечи Долгой Ночью, защищать ее, всякий раз обнажая верный клинок…Ей можно молиться, словно Божеству, милостиво прося о мире и благополучии, однако она, дерзко вскинув подбородок и расплывшись в ухмылке, провоцирующей растерзать ее губы в кровожадном поцелуе, ответит, что постель моя не для нее, и шелк ей ни к чему, что она скорее наденет наряд из листьев, а волосы вплетет живые цветы, распускающиеся прямо в каштановых локонах, чем подчинится чужеродной воле. И на подобные речи ты хоть обобижайся, хоть убейся о стену, хоть койотом завой – она не изменит решения, потому что Старк – волчица: принцесса, поцелованная Зимой, высеченная из мрамора, невесомее шторма. Шрамы, метящие ее тело, вплетаются в ее кожу серебряными и золотыми нитями, лишь украшая и завораживая. Ее кровь – не примитивная алая жидкость, рутинно плетущаяся по сосудам – это океан, полный рубинов, пылающих диким огнем, нашедшим отражение в ее душе. Даже передвигается она по земле абсолютно бесшумно, как пламя, крадущееся за тобой, дабы испепелить, насытившись внутренней амбициозностью. Однако у глаз ее и улыбки совершенно иная история – они, словно лед, трещащий под гнетом первых весенних лучей, терзающих их мерзлоту и отрешенность, окисляющих жаром светила, вынуждая плакать; они - противоречие, всегда разные и неповторимые, особенные и неизведанные, такие…неотразимые… …словно безумие в ее сердце. - Почему ты не можешь уйти со мной?.. – Неожиданно звонкий для столь дикого и неизведанного места, погрязшего в пустоте и одиночестве, будто в зыбучих песках, постепенно засасывающих его в небытие, отозвался моему очередному шагу, сопровождавшему глубочайший мыслительный процесс, детский, хрустально-тонкий и искренне не понимающий голосок. Бредни. Это не более чем подземный ветер, кой, пользуясь отчужденностью и неоднозначной растерянностью моего состояния, словно в жару метающегося от полюса к полюсу между любовью и ненавистью к Старк, решил подшутить над моим ослабленным внешней слепотой и никчемностью слухом, загнав в бурлящую от перенасыщения мыслями черепушку писк Арьи. Девочки ведь здесь просто по определению быть не может! Так ведь? Лианна же, пусть и слегка обделена мыслительными навыками, однако не настолько глупа, чтобы протащить волчонка под самым носом у безалаберных стражей и оставить ее в нескольких метрах от них… - Бежим со мной, пхошу… Ни звука. Ни шороха. Ни малейшего колебания с моей стороны. Кажется, даже сами воздушные массы, разливающиеся в атмосфере зыбким туманным волокном, на мгновение застыли, предоставляя мне возможность уколоться о дрожащие нотки детского голоска, из последних сил сдерживающего плач. Тон настолько несчастный и отчаянный, что даже вибрация в голосе, противоречащая речи, сложенной из пазлов наивной надежды, не могла оттенить всей тоски и боли, пронизывающейся его, будто нити настенный холст. Ветер, глухо завывающий скучную песню, скользящую по обделке туннеля, будто смола по глине, был не в состоянии выдать столь обостренных и чувственных эмоций, пронзающих скомканное в пергаментовый шарик сердце, залитое горячим воском. Вывод: это не иллюзия. Не плод моего воспаленного рассудка, слетевшего с последних петель и начавшего улавливать стоны помощи безликих призраков. Это явь. С вечными льдами мироздания и водоворотами вселенской несправедливости, потакающей во всем корыстному случаю, расположившемуся в ложе театра жизни и наблюдающему за всем, будто античный император за гладиаторским боем, решая элегантным движением кисти кому продолжать поединок с судьбой, а кому кануть в бездне мрака. И вот сейчас этот «император», как никогда раньше, яснее и отчетливее выявляет свою персону на мировой арене, предоставляя двум беспомощным девушкам милосердное прощение, позволяя одной из них бежать из-под увесистой ладони Утера Пендрагона, что размазала бы ее по стене, словно мелкую мошку. «Император» даже даровал им возможность проститься, вдоволь наплакавшись и наговорившись, сам тем временем дурача людей, с обнаженными штыками ищущих этих беглянок. Милость доброго самаритянина? Ни в коем случае… Лишь чаша воды, пригубленная изголодавшимся убийцей в бойцовой яме. Лишь внушение фантома надежды на благополучный исход, на спасение, на жизнь…Обман. Ложь. Стяжательство. Ведь куда интереснее наблюдать за угасающим в арифметической прогрессии факелом веры одной из жертв высшей шутки, глядящей в окно пустыми задымленными очами, шарахающейся от лая собак на псарне, прокручивающей вновь и вновь имя подруги, отпущенной под кров зачинщика этой «Игры». Итогом ее послужит то, что жизнь малютки, обреченной на пожизненное изгнание и пресмыкание перед мощью природы, ставшей единственным приютом страннической сиротливой души той, окупается вековым рабством души Старк, страдающей и изнывающей от переживаний и ожидания ежесекундной расплаты за щедрый дар. - Не могу, Волчонок, - настолько тихо, что на мгновение мне показалось, будто это стены подали свой голос, принявшись нашептывать мне советы продвинуться вперед, дабы не упустить дальнейшего развития беседы, - я должна остаться и объяснить все королю… Это не Лианна. Нет. Это не ее завоевательский тон, солирующий позерской решимостью и напыщенным высокомерием. Ни намека на колкую насмешку или тончайший сарказм из области «Я ничего не имею в виду, однако…» Столь противоестественный завоевательской природе волчицы: несгибаемой, будто валирийская сталь, и стойкой, словно эта еще более непосредственная, нежели у ребенка, стоящего перед ней, вера в человечность Его Величества, заперевшего свое сердце в вакууме за семью печатями пережитых трагедий. Этот усыпляющий мелодичный гул, доносящийся, кажется, из-под ребер девушки, произносящей прощальную речь, вынуждал меня перерождаться снова и снова, умирая с каждой паузой и воспаряя из пепла с очередным словом. Мурашки уже не просто усыпали мою кожу птичьим косяком, лавирующим по всему телу, - они, будто второй покров, рассыпались по всей поверхности, заметя каждую складочку, каждый шрамик и выемку пупырчатыми хлопьями, вздымающими увесистые кольца кольчуги. Чертова дрожь, пробивающая весь организм, словно озноб больного, горячила рассудок, заставляя пальцы сами собой потянуться к вискам и начать массировать их, успокаивая и приводя в норму вскипающее состояние. Ноздри жадно, будто боясь не успеть насытиться сладостью, вбирали в себя свеже-снежный аромат атмосферы, выместивший скупое и похабное зловоние сырой пещеры, захватывающий и возносящий ввысь, будто буран ветхий домишко, кружа голову и вынося из реальности. - «Это лишь волчица… - Уверял я себя, похоже, уже протерев в черепе дыру. - От которой я, в принципе схожу с ума…» - Я не уйду без тебя… - Тише, Арья, тише…Шшш… - Приголубливая и умиротворяя сорвавшуюся в бездну рыданий девочку, Лианна прижала ее к животрепещущей груди, судя по приглушившемуся вою и шуршанию ткани платьев. – Все хорошо, Волчонок. Все хорошо… Старк, побери тебя хоть Дьявол, хоть Божества! Прекрати врать хоть раз в жизни, осмелившись взглянуть правде в глаза! Зачем ты лжешь малютке, себе, этой пустыне бездушия, называемой миром? Причем делаешь это постоянно! Даже тогда, когда этого не требуется…Ложь пропитывает твою жизнь, очерняя душу, выгрызая сердце, однако ты, будто назло, продолжает обманывать, причиняя лишнюю боль одной лишь себе! Это зараза. Это болезнь. Остановись… О каком благополучном исходе может идти речь, когда твой статус, положение, имя, даже жизнь висят на волоске прочностью в человеческий? Как можешь ты говорить о том, что «все будет хорошо», когда сама обнимаешь в последний раз частичку своей души, отдавая себе верно полный отчет, что через мгновение тебе придется проститься с ней, отпустив навсегда? Как у тебя язык поворачивается в направлении подобных слов, когда твои голосовые связки сами по себе сращиваются, будучи не в состоянии далее терзать себя жизнелюбивым, счастливым тоном, а глаза истощают одни лишь соленые дорожки, осыпающиеся бесконечным ливнем хрустальных капель? Ты не веришь себе, Лианна, будем откровенны. Ты знаешь, что это конец, однако все равно продолжаешь ломать привычную комедию, придерживаясь заранее заданного вектора развития событий в надежде, что все встанет на круги своя. Тебе, как никому другому, известно, что выхода нет, однако ты все прижимаешь к себе крохотное тельце своего птенчика, страшась отпустить его, потому что осознаешь, что если отпустишь – потеряешь окончательно. Ты больна хроническим одиночеством, не позволяющим тебе расстаться со своим единственным лучиком света, дарованным судьбой для излечения, однако так жестоко отрываемым от тебя в самый тяжкий момент, когда он так необходим, чтобы не впасть в отчаяние при виде всего, что свершается кругом. Боги…Ты слаба настолько, что не в состоянии сдерживать слез, разбита на две половины, учинившие междоусобную войну, расколота на миллионы осколков, даже не пытающихся собраться вновь в единое целое. Тебе страшно. Я это чувствую даже через хребет твоей повседневной настырности и непреклонности, через нескончаемые потоки слез и страданий, через элементарный массив стены, проложенный между нами. Я чувствую тебя… И ты можешь бесконечно отнекиваться, ссылаясь на засоренную до предела душу, в коей места любви не найдется, утекать сквозь пальцы всякий раз, что я приближусь к тебе на меньшее расстояние, нежели метр, рассеиваться, словно сновидение с первыми лучами рассвета, в толпе придворных куриц, кудахтающих о моей новой пассии…Скрывайся, таись, шифруйся или отсиживайся в своих покоях, покидая их лишь в обеденный час, и то, только тогда, когда я закончу трапезу…Тебе не спрятаться от моих чувств, просачивающихся сквозь материальные границы; находящих лазейки в твоих позвонках, обернутых ко мне как самая прочная и надежная опора моему пилящему взору; обнимающих и ласкающих всякий раз, что ты огрызаешься, врезаясь в меня дерзким взглядов лунных зрачков, прокладывающихся ко мне дорожку из рутила. Я чувствую тебя…И пускай эта связь выливается в шквал эмоций, что словно морские валы накатываются на меня, грозясь погрести в своей пучине, и я, гневаясь, впадаю в истерическую ярость, начиная обвинять тебя во всех смертных грехах и собственных проблемах, злясь, бросаюсь из крайности в крайность: в одной мысли клянясь в любви до гроба и мечтая о твоем поцелуе, а в следующей же стремясь выбросить твой образ из головы, пинаясь оскорблениями в твой адрес и уверяя себя, что счастья любить тебя мне не нужно, и я великолепно доживу остаток своих дней в гордом одиночестве…Пускай ты перевоплощаешься из взбалмошной девицы, заставляющей меня то сжимать зубы в молчаливом негодовании, то расплываться в одобрительной улыбке, в непокорную волчицу, кою мне хочется то освежевать, расстелив шкуру на полу покоев, то зарыться лицом в шелковистый пух шерсти, в грубую воительницу, чью неотесанность меня так и подмывает либо протаранить кулаками, разбив те в кровь, либо отшлифовать, прельстив горячий темперамент, в неправую принцессу, не терпящую возражений, однако так и подначивающую мое сознание то пререкаться с тобой до посинения, доказывая свою точку зрения, то прогибаться, безвольно соглашаясь, лишь послушно кивая в ответ, будто болванчик. Пускай, ты запредельно горда. А как иначе? Что тебе, в общем-то, осталось, кроме гордости? Пускай, ты неконтролируемо сильна. А как иначе? Ведь северяне презирают слабость. Пускай, ты жестока – и мое сердце отличное тому доказательство…Пускай будет так. Пускай. Ведь я дышу всей этой неисчерпаемой гаммой чувств, прорастающей все глубже и глубже с каждым днем пребывания Старк в Камелоте. Ведь именно этот дух, укрепляющийся во мне с каждым днем, словно стержень, колом вонзенный в почву, заполняет мои легкие воздухом, коим я и дышу ежесекундно, упиваясь и наслаждаясь им. Ведь именно эта свобода ощущений, подаренная мне Лианной, способствует сокращению моей сердечной мышцы, разгоняющей застой и скуку тела. Неосознанно, словно незафиксированная система противовесов герсы, двинувшись вперед к прощающейся паре, я, выйдя на одну параллель с ней и угодив под ослепляющий лунный свет, буквально подцепивший мою стеснительно околачивавшуюся у ног тень и начавший тянуть ее к самого выходу из туннеля, все же успел перенять управление, доверив его рассудку, что немедленно приказал сделать пару шагов назад, заняв стратегически выгодное место за поворотом. С этого ракурса я мог полноценно оценить вид сцены, располагавшейся в нескольких метрах от меня, и в тоже время оставаться незамеченным до тех пор, пока не сочту нужным выйти из «укрытия». Осторожно, дабы не выдать своего присутствия, всколыхнув болотный смог атмосферы, я высунул звенящую от писклявого щебета изрядно яркого света голову из своего убежища, предоставив глазам возможность изучить картину, разворачивающуюся у самого выхода из замка: крохотная девочка в вымазанном в саже и почвенных комочках, в заляпанном осевшими облачками пыли и частичками ржавчины, изодранном и измятом платье, бывшим когда-то индигового цвета, чьи серебряные нити лифа ровными стежками укладывались в изящную лилию, теперь же рвано топорщились во все стороны, выбиваясь из ткани корявыми прутиками. Чернильного цвета волосы более не сплетались в миниатюрную косу, переплетавшуюся своими локонами с лиловой лентой – они, слипшись от высохшей грязи, косматыми отростками вырастали из мелкой головешки дубинами частокола. Молочная кожа лица, еще несколько часов назад сиявшая белизной чистоты, сейчас приобрела болезненного цвета вишневый оттенок, заливший своим окрасом набухшую от продолжительных рыданий физиономию девочки и заплывший гвоздичными румянами под ее отекшими глазками, из тьмы белка которых на окружающих накидывались два затуманенных страданиями и обреченностью светлых зрачка. Губы волчонка вздрагивали, то и дело приоткрываясь, однако через мгновение же снова складываясь в ломаную линию, препятствуя прорыву очередной волны плача, катящегося из глубин вздымающейся все чаще и чаще груди. - Не пойду! – Вибрирующим, будто ненароком задетая струна лютни, прерывающимся частыми всхлипами, выливающимися в икоту, голосом отозвалась Арья, оторвавшись от своей опекунши. - Ты должна, милая… - По-матерински ласковым, столь чутким и преданным голосом, внушающим неоспоримую веру в истинность произносимой фразы, ответила задыхающемуся в собственных слезах ребенку сидящая перед ним на коленях и держащая его крохотные, верно, озябшие ладони в своих собственных девушка, чью ссутулившуюся от утомленности и изнеможения спину укрывал сплошной плед из каштановых локонов, начавших виться, сплетаясь в шерстяное полотно крупной вязки. Боги… И только при одном виде ее спины и растрепанных волос у меня свело пальцы рук, поразив их конвульсионной истомой, коя постепенно начала распространяться по всей поверхности тела, захватывая каждую оголенную частичку кожи, каждый миллиметр обнаженного душевно организма, вновь прокрадываясь в его глубины и начиная нашептывать песнь о несравненности старковской персоны. С каждой секундой проведенной в иступленном лицезрении шелковых прядок темных волосков во мне прорастало смешанное, до мозга костей противоречивое ощущение, мешающее в себе любовную одержимость, сравнивающую с землей всякое косвенное упоминание о пороках предмета моего обожания, и выявленную истину, описывающую все безвозмездные прегрешения моей любви, убивая чувство непобедимости в моих чувствах, доселе ослепляющих бдительность. И эти два абсолютно полюсовых мнения, противодействующие, изо всех сил стараясь вытеснить друг друга, словно две разнородные воздушные массы, сталкивающиеся, образуя атмосферный фронт, мутили ясность воздуха, распирали мою черепную коробку, раздавливая, словно мелких насекомых, суетящихся под ногами, подминая под себя посторонние мысли, акцентируя внимание лишь на этих двух сферах…А при мимолетном касании взглядом лианниных рук черный ворон, запертый в клетке моей груди на месте сердца, забился чаще, обламывая крылья в попытке вырваться из тесноты тела, наполненного стоялой кровью из-за прекратившей свою деятельность мышцы, беззазорно пропускающей один за другим удары. Грудину защемило, раздробив ее мощную пластину ударом кузнецкого молота чувств о наковальню воспоминаний, стоило ладоням девушки переместиться на влажное от соленых подтеков личико малютки и начать легонько, едва касаясь зардевшейся кожи, поглаживать его, смахивая застывшие капельки, так и не добравшиеся до утеса подбородка и не сорвавшиеся в костяную пучину ключиц. Все в ее действиях было искренне и невинно, если это слово в принципе можно употребить к персоне Лианны, в каждом движении тонкой фаланги большого пальца, скользящей от выпуклой скулы девочки к краешку ее вздрагивающих губ, с которых уже потихоньку начинали срываться гортанные подвывания, орошавшие своим писком полость туннеля, безучастно внимавшего ее убиениям, было непорочно и чисто, словно свежевыпавший снег на лесной поляне, и сводило все мысли о корысти и пренебрежительности плана освобождения Арьи к минусовым единицам. - Я люблю тебя, Арья, - бархатно зашептала Лианна, приподнявшись в складках своего платья, распускавшихся вокруг нее, словно цветочные лепестки вокруг пестика, на уровень лба девочки и прислонившись к разгоряченной коже губами, - всем сердцем, - продолжала она, произнося каждое слово в чело крошки, будто добиваясь того, чтобы последняя фраза, адресованная волчонку, отложилась в головешке той на веки вечные, всплывая всякий раз, как она потеряет надежду и смысл бороться, - никогда не забывай об этом… Вот оно оправдание всему этому переполоху, учиненному Старк – не желание повеселиться, как я поверхностно предположил ранее, будучи обозленным на весь мир во главе с этой бунтаркой, а бесконечная, безмерная любовь к Арье. Ребенку, захватившему ее сокрытое от глаз большинства сердце, вымоченное в растворе недоверия, сомнения и скептизма, прожженного десятками боевых шрамов, перенесшего сотни засечных ударов и тысячи прямолинейных. Ребенку, высвободившему из плена предрассудков верность волчицы и ее самоотдачу дорогим людям, доселе заменявшейся бараньей настырностью, безалаберной решимостью и всепоглощающим любопытством. Ребенку, поднявшему ее из пепла сломленную и изжившую себя и вдохнувшему в ее мироздание новые краски, сделавшему ее сильнее и прекраснее, воодушевившему ее воздвигнуть собственную несокрушимую империю и нести ее на своих же плечах с такой легкостью и изяществом, будто это крылья. Ребенку, отыскавшему в ее заблудшей душе, полной многокилометровых ответвлений, ведущих в небытие, питавшейся лишь завоеваниями эмоций окружающих, не сея собственные, разоряя посторонние души одним пламенем и кровью, распространяясь оглушительным ревом, островок святейших ценностей, таких как семья, заключив девушку в сестринские объятия, долг, доверив ей заботу о своей неусидчивой персоне, честь, возложив на ее гордо расправленные плечи ответственность за действия гостьи-малютки перед Его Величеством…Его Величеством Утером Пендрагоном. А ведь все упирается ровно в последний пункт, что и дал сбой, нарушив систему жизни в разросшейся до размеров материка и окрепнувшей земле вечного тепла и уюта. Именно королевская недобросовестность подтолкнула вошедшую в силу девушку нарушить данную клятву безучастия в государственных делах, вторгнувшись в самую их сердцевину и надломив их ход, переплетя и сбив все установленные для расправы с преступницей сети. Будь отец чуть внимательнее и осторожнее с северной леди, узри он в ней угрозу, узнай он хоть что-нибудь он ней, а не легкомысленно надейся, что она как представительница слабого пола не способна дать отпор, все было бы по-иному…Однако, будучи опьяненным абсолютной властью и собственным желанием упиться долгожданным свершением мести он не предпринял ничего, чтобы сдержать натиск волчьего яростного нрава!..Но сегодня ему представился шанс испытать всю мощность последствий величайшей из своих ошибок. Лианна не просто девушка, подруга, дочь, сестра… - она в первую очередь сама себе хозяйка и ни за что не станет поджигать себя, дабы согреть посторонние интересы. Она волчица Винтерфелла: а волк – не трус. Он безрассудно отважно защищает свою стаю даже от драконов… - Зима близко… - Чмокнув девочку в нахмурившийся лоб, Лианна скоро, словно страшась, что сила проститься с Арьей вот-вот исчерпается, потухнув, будто прогоревший фитиль, и канет в шквале слабости, не дозволившей бы ей отнять крошку от сердца, отпрянула от той, принявшись расправлять скомканные куски изодранной ткани ее платьица, словно извиняясь за то, что все произошло именно так, словно стараясь оттянуть исходящее время, сыплющееся песком сквозь пальцы, словно произнося еще что-то, что невозможно выразить словами. – А теперь… - Лия! – Внезапно, оборвав речь опекунши на полуслове, вскрикнула Арья не своим голосом, вынудив меня перевести взор с трясущихся перстов девушки, неуклюже разглаживающих сбившуюся в комок дорогую материю на плечах девочки, на сверкающие от слез очи последней…глядящие прямо на меня. - Артур?! – Настороженным, однако стеганным неоспоримой надеждой лицезреть именно меня, тоном прошептала Старк, вскочив на ноги, заслоняя крошку, пугливо вцепившуюся в атласную юбку ее платья. - Старк. – С секунду помолчав, обдумывая положение, в которое меня загнала наблюдательность девчушки, угрюмо проговорил я, опустив подбородок на солнечное сплетение. – Я доверился тебе, понадеявшись на взаимность… - Сквозь иронический смех, переплетавшийся в объятьях с печальной ухмылкой, продолжил я, выходя из тени поворота в призрачный свет сцены. - Очень даже зря, - тут же огрызнулась Лианна, предприняв тщетную попытку придать голосу бойкости и воинственности, мол, не смей упрекать меня в содеянном – тебе не удастся вырвать из меня мольбы прощения, ибо мне не за что извиняться – я поступила верно, и не сожалею ни о твоих терзаниях, проецирующих иллюзию сумасшествия, ни о перегоревших нитей нервов, утекших вместе со временем, предполагавшимся на спасение Арьи. Да я и не собирался, миледи… Вскинув испытывающе-спокойный взгляд на девушку, выдержанно ожидавшую моих последующих действий, настороженно внимая каждому моему вдоху, словно дикому хищнику, преградившему ей путь, я сделал шаг вперед, на метр сократив расстояние между нами и вырвав трепетный вздох из нервно вздымающейся груди леди, тут же дернувшей плечом в сторону Арьи, закрывая ладонью ее фигурку, вжавшуюся в стан своей защитницы. Движение руки в направлении пояса, располагавшего ножнами, хранящими в себе меч, отозвалось со стороны волчонка пискливым скулом и угрожающим рыком его матери, инстинктивно подтолкнувшей свое дитя к двери, гарантировавшей ему безболезненное отступление в случае стычки... Боги… Неужели я так похож на отца? Неужели мое преступно безразличное выражение лица, вуалирующее несметное желание прикоснуться к этой хрупкой, загнанной лани, накинувшей на себя шкуру волка, искренне веря, что это отпугнет противника, отражает точно тоже пренебрежение и надменность родительского облика? Неужели кроме цвета глаз нас с отцом объединяет и вселенский страх, волочащийся за нами шлейфом рабских поклонов и унижений? Неужели ты, Старк, настолько забита и истощена недоверием, что ожидаешь предательства от человека, любящего тебя настолько умопомрачительно, что пропадает в одном смыкающемся движении обветрившихся губ? Неужели ты можешь позволить мысли о моем жестокосердии по отношению к Арье, уживаться по соседству с осознанием того, что я всегда принимал ее сторону в спорах с монархом, настаивающем на ее отбытии из-под крыши моего дома? Неужели ты веришь, что я способен хоть пальцем ее тронуть, тем более ранить или убить? Иначе, почему ты вся сжимаешься под тяжестью моего обвиняющего взора слезящихся от ослепляющего света глаз? Что ты видишь во мне помимо махины для убийства, безукоризненно подчиняющейся железной перчатке правителя? Что ты читаешь в моем взгляде кроме желания рвать и метать? Что ты зришь в моей душе, вывернутой тобой же наизнанку? Что ты слышишь, улавливая биение моего сердца рядом с тобой? Что чувствуешь, когда я прикасаюсь к тебе, когда смотрю, когда мечтаю? Что я для тебя?! Чашник, преданно ожидающий момента, когда ты завершишь трапезу моим нутром, чтобы со счастливой улыбкой подать бокал собственной сгущенной крови?..Видишь ли ты во мне человека, наделенного душевной красотой, вымещающейся в поступках? Звонкий щелчок пряжки, высвобождающий язычок искусно отделанной кожи пшеничного цвета. Склизкий елозящий звук, сопровождающий спешное покидание ремня моего пояса. Гулкий грохот падающей стали, проводимый лентой кожи, сворачивающейся следом в змеиные кольца. Приглушенный выдох облегчения, не удержавшийся в пределах грудной клетки девушки и вырвавшийся в мерзлый воздух облачком пара. - Я могу помочь… - Перешагивая через кожаную дюну у своих ног, прошептал я, дабы не выводить миледи из и без того шаткого состояния, колеблющегося между истерикой и обмороком. – Позволь помочь… - Аккуратно, вымеряя каждую долю секунды паузы, произнес я, плавно подступая к девушке, балансируя с пятки на носок. – Лианна. – Окликнул ее я, начав сомневаться, что мои благотворительные речи достигают извилин ее рассудка, а так и не замирают в дверях черепной коробки. Клянусь, она меня слышала. Я лицезрел это в волнистой морщинке, как по мне, слишком часто начавшей залегать в гладкой коже ее лба, в стройных волосяных дорожках ее бровей, тянущихся основанием друг к другу, в кажущихся огромными перламутровых очах, задымленных стелющимся у их нижней водяной линии туманом, в мраморно-неживом оттенке ее впалых щек. Однако реакции не было. Ни малейшей: ни слова в отторжение или одобрения моего предложения, ни звука «за» или «против», ни жеста, прокомментировавшего бы ее думы, ни взора, проклинающего или благословляющего, - лишь тишь да едва сдерживаемая дрожь губ, телесное золото которых раздирали контрастирующие мазки алого цвета. - Арья, - настолько глухо, что в один момент меня окутало ощущение, будто я до сих пор пребываю в злополучном сне, пригрезившимся мне этой ночью, проговорила Старк, шагнув мне навстречу. Теперь между нами оставалось не больше пары метров. Однако на деле считанное расстояние преумножалось в десятки раз, возносясь пропастью, превозмочь которую мог лишь мост абсолютно искреннего доверия, перекинутый именно Лианной с завершением обращения к малютке фразой: «…отправляйся с принцем. Он поможет тебе. Доверься ему так же, как это делаю я…», ведь фундамент для того заложил я, предложив свою помощь и поддержку. Вот только безразличный стеклянный взор, уставленный на меня, будто в сухой воздух, парящий в безлюдном холодном коридоре, прерывисто раздувающиеся ноздри, захватывающие каждый раз не более йоты воздуха, начавшие что-то шептать губы, безмолвно заклиная взор глядеть лишь на них, напряженные голосовые связки, натягивавшие кожу, словно мембрана барабана, заостренные, будто копья, ключицы, грозящиеся прорвать наружный покров и вонзиться в мою плоть, не предвещали ничего подобного, лишь нагнетая и омрачая атмосферу, затягивая обстановку в беспросветный грозовой фронт, в грозных тучах которого то и дело сверкали кроваво-вишневые вспышки молний. Старк пугала беспристрастной безмятежностью, хозяйничавшей на ее лице, внушая необъяснимый страх, кой охватывает существо, когда глядишь в сумеречную мглу неизвестности, протягивающей тебе неосязаемую ладонь, призывая окунуться в нее с головой, затерявшись и погрязнув навеки в лоне ее чертогов. Просто легкая, щиплющая ледяная изморозь, колющая кончики пальцев и пускающая в кожу косяки мурашек-птиц, вздымая белесые волоски; просто неуютное дурное предчувствие, впрыскивающееся в организм произвольным взором на утонченные босые ступни, выглядывающие из-под подола изысканного платья, дразнимого ветром Зимы, миниатюрные пальчики которых до белых костяшек вжимались в ледяной пол, скрываясь то ли от того же холода, то ли от грядущего ужаса… - Беги… - Словно шелест пожухлых листьев, гонимых царствующим зимним ветром, прошуршал надломленный голосок Лианны, окончательно растеряв остатки самообладания и воли, тенью проскальзывавших в ее прежних речах. И пускай призыв скрыться не долетел до меня, запутавшись в туго переплетенной сетке воздушной массы, растянувшейся между нами, словно морской невод, движение губ, застывших в двусложном слове, заставило меня неосознанно шатнуться вперед в безуспешной попытке предотвратить исполнение непростительной ошибки, воздвигнувшей бы неприступную крепость невозврата. Однако весь пыл моего порыва, заключенный в протянутой к шугнувшейся к двери девчонке руке, закованной в железную перчатку, столкнулся лишь с изящной фигуркой тонкой нимфы, словно призрак, не нашедший себе места ни в одном из потусторонних миров, отрезавшей мне путь к живой, трепещущей боязнью за грядущее душе. Стан Лианны приветствовал меня жарким, сбивчивым дыханием, плавившим кольца кольчуги, разливая их жидкий металл по поверхности тела, прожигая ранимую кожу, оставляя незаживающие ожоги; терпким снежным ароматом, впивающимся в ноздри привкусом необъятности и свободы, кажущимся столь привычным, однако одновременно неизведанно новым, таким, что стенки легких невольно впитывали его в себя, поглощая в лошадиных дозах, дабы во что бы то ни стало сохранить в себе; стержневым своеволием, принимающим всю энергию, вложенную в мое порывистое рвение, с неколебимой уверенностью и самоотдачей, равноценными самоубийству. Лишь негласный сдавленный вскрик, вломивший по ушным раковинам колокольным звоном, вырвался из на мгновение замеревшей грудной клетки Старк при столкновении, сопровождая мой неконтролируемо грубый толчок той к плитам каменных стен. - СТОЙ! – Завопил я вслед скрывающемуся в дверном проеме детскому очертанию, отсвечивающемуся от снежного покрывала волшебным серебристым силуэтом, а в искристости лунного света приобретавшего материальные черты, лукавившие миражом костей и плоти в отражении тени. Но лишь противный скрип заржавевших петель, оповестивший об упущении последней надежды на избавление от смертной участи Арьи, откликнулся на мой молебный зов, затонувший в последнем издыхании оборвавшейся струны арфы в затихшем оркестре души. Я прирос к земле, навеки застыв в одной позе, будто человек, погребенный заживо в пепле вулкана, низвергнувшего на него свой гнев. Протянутая рука так и замерла в воздухе, сплетаясь в рукопожатии с ледяным ветром, сквозившим из дверного проема, оставленного беглянкой, кусающим кожу под металлом доспех и скользящим между пальцами лесным родничком склизких мурашек. Пустынный ковер бледной травы, словно дотракийское море, раскинувшийся с края до края планеты, уходя далеко за закатную полосу, четко очерченную лунным сиянием, слепил очи своим мраморным оттенком, напоминавшим лед, вставший на поверхности дикого озерца, заключив то в стальной нагрудник. Где-то вдалеке, в лесу, обитом снегом, будто ватой, взвыл волк-одиночка, призывая ночное солнце разделить с ним его тоску, однако светило лишь уклончиво покосилось на него, едва заметно потускнев. Близился рассвет, заливающийся саркастическим хохотом незримых рябиновых лучей, искоренявшим лунный лик своей румяностью, сводя его крахмальный тон на нет, возвращая небесам прежнюю озорную пряничную алость. Время, столь лелеемое мной этой ночью, утекало от меня, будто прибрежная влага, вместе с гордым покиданием небосклона луной, напоследок чмокая меня во вспотевший лоб, даруя живительный поцелуй изнеможенной коже. «Что только что произошло?.. - Вот единственный вопрос, разгоняющий рябь нутра в волны, с каждой секундой нараставшие, преобразуясь штормовые валы, бушующие яростью и сносящие мощью все маяки моральных норм, озарявших мой путь в кромешной мгле ветвистых путей моего нутра. - Что Она только что сотворила?!» - Стеклянным хрустом треснуло в извилинах, раскрошив эту мысль в мелких песок слюды, царапающий, просачивающийся в каждую клеточку мозга, занимающий абсолютно каждый миллиметр подкорки. - Что. Ты. Наделала… - Не обращая взору на собеседницу, проговорил я, расправляя перегруженные плечи, смыкая лопатки с характерным хрустом позвоночника, столь приспособившегося пребывать в сгорбленном, покоренном состоянии, что костяной трелью сопровождал свое вознесение, и выпячивая пластины груди вперед, вбирая в легкие мешки свежий ранне-утренний воздух, этим неосознанно выставляя себя доминантом в диалоге. - Я знаю, Артур. - Устало, на выдохе, будто после бессонной недели, проведенной на плантациях в нечеловеческих условиях труда и рабской повинности, отозвалась Старк, всем своим видом демонстрируя свою немощность и раскаяние. Однако за тот месяц, что я провел в обществе леди Старк, я прекрасно научился расшифровывать подтекст ее речей: «Артур, просто оставь меня в покое и перестань трепать нервы нам обоим, пока от них еще хоть что-нибудь осталось». Но миледи, при всем моем уважении, Вы сейчас не в тех условиях, чтобы командовать мною, так что приготовьтесь услышать все, что я о Вас думаю! Довольно с меня покорных смирений и благоговейных воздыханий, паразитировавших на мой рассудок, теня свою нить слепоты из сердцевины организма… - Ты даже не представляешь, какой хаос породила, отрекшись от моей помощи… - Я помогла тебе… - Ах, вот как ты называешь все, что творишь?! Помощь… – Резко крутанувшись на каблуках сапог, я в одно мгновение столкнулся нос к носу с противоборствующей стороной. Она глядела прямо мне в глаза столь неподкупным и неподдельно искренним взглядом, отражающим мой гневный взор, словно зеркало, поглощающее и впитывающее адов огонь моих очей, выброс на волю которого был чреват разорением всего Камелота, что я на момент остудил хватку, сконфуженно опустив взор, однако в следующее же мгновение вновь возобновил зрительный контакт, продолжив спекать девушку угольками зрачков, выдававших бодрствовавшее состояние моего внутреннего Дракона, зудевшего прорезавшимися крыльями между лопаток. - Тогда благодарю, милая, - прошипел я, подступая к ней на полшага с настолько нерегулируемой агрессией в действии, что та вынудила даже эту самодостаточную лютоволчицу отшатнуться к стене, встретив тонким кружевом корсета морозившую кожу шершавость стены, - ты оставила во мне черную дыру ярости и замешательства! - Все накопившееся: обида, злоба, ярость, недосказанность, разлученность, недооцененность, страсть, любовь…вылились при последнем восклицании во вскрывающий нутро рык и впечатывающийся в стену удар кулака, проламывающий вмятину в каменных плитках стен в нескольких сантиметрах от левого виска Старк, прокомментированный ее по-девичьи пугливым вскриком и инстинктивным упором ладони мне в грудь, призывавшим к благоразумию и успокоению. Вот только как мог я быть спокоен, когда ее лицо, передававшее первобытный испуг и нескрываемое желание вырваться из лап бесовщины, овладевшей мной, находится в преступно опасном расстоянии от меня. Как могу я восстановить ритм сердцебиения, когда ее сердечко, кроющееся в глубине вздымающейся, выдавая испуг, груди, колотится с такой скоростью, что, кажется, заглушает пульсацию крови в моих собственных ушах? Как могу я выровнять дыхание, когда ее уста, дрожащие под натиском волнующихся атмосферных порывов, приоткрыты, обнажая ровный нижний ряд зубов, так и норовивших закусить верхнюю губу? Как могу я, прикрыв веки, досчитать до ста, когда ее зажмуренные глаза, расщепляющиеся по краям лучиками складочек, не позволяют мне сосредоточиться на счете, обрывая тот на единице? Как мне отнять пылающую от вновь треснувших мелких царапинок руку от стены, когда тонкие каштановые волосики, притягиваясь к металлу, словно через слои одежи исцеляют повреждения? Как мне взять себя в руки, когда хрупкая девичья ладошка, наивно надеявшаяся усмирить мой натиск, будто раскаленные щипцы, сдирая кожу, вырывая куски мяса, словно ворон мертвечину, дробя кости ребер, проламывается к сердцу? Слишком близко…Как тогда в коридоре. Как тогда в саду. Как всякий раз, что я жаждал ее поцелуя, надеясь слиться в единое целое, дыша одним воздухом, передаваемым из уст в уста. Только в те разы она не боялась - наоборот, ставя себе задачу подколоть меня, задев достоинство, ухмылялась в лицо, заводя одной лишь наглой уверенностью в том, что последствия моей реакции минуют ее, в лишний раз подтвердив неоспоримое главенство над законами мироздания, владычество над моим сердцем и душой. Сейчас же, леди Старк была в ужасе, отравляющим ее кровь паникой и тревогой, будто кровь барашка, ведомого на скотобойню, чем возбуждала нездоровое желание прильнуть к ней прямо здесь: среди соли и дыма в руинах наших душ. - Мне очень жаль, - судорожно, будто молитву, зашептала Лианна, зацепившись ноготками за колечки моих доспех, - Прости, что не доверилась тебе, - все не открывая глаз, исповедовалась девушка, постепенно, будто не отдавая себе самой отчета в своих действиях, перемещая свою ладонь в направлении моего лица, - просто…я разучилась верить кому-либо… - Старк. – Прервал я лихорадочно льющуюся из треснувших губ речь, копошащиеся слова которой едва ли трогали мой слух, отталкиваясь от стенок черепа громогласным звоном набата, извещавшем о кончине моей всякой мозговой деятельности. – Я обещал, что сделаю все, чтобы спасти Арью… - Фраза прервалась на полуслове, так и застряв в горле снежным комом из претензий, когда созвездие из пяти фаланг нитевидной полосой скользнуло на раскаленную кожу моей шеи, высыпав на ту метель из холодных звезд мурашек. От столь внезапного перепада температур, я резко выдохнул, обдав Лианну ароматом волнения и напряжения, водившегося в моем теле стаями ястребов, чей хищный визг разносился высоко над угнетенным умиротворением и безмятежностью, находившейся в опале последние несколько дней, кочуя с места на место, однако из-под купола натуга не показываясь. Старк же, ощутив всю тяжесть моих внутренних противоречий, разрывающих меня изнутри из-за нее же, наконец, распахнула очи, позволив орбитам, давно исчерпавшим свой лимит содержания слез, осушиться, опрокинув всю накопленную влагу на зардевшиеся смущением от столь близкого контакта щеки. Большой палец ее непринужденно, будто бы ненароком, огладил мочку моего уха, заострив внимание на зоне ямки между шеей и скулой, легко надавив, вынудив меня затаить дыхание, шумно втянув в грудь воздух. Часто вздымающиеся перси девушки при вдохе то и дело упиралась в пластины моей груди, нависшей над ней, словно отвесный утес над морской гладью, смиренно покоряющейся его строгости и высоте, с коей он взирал на нее. Правая ее рука невесомо, будто шелковая лента, солирующая в лебедином танце, вспорхнула вверх, неощутимо легши на мою левую щеку, вначале дернувшуюся от резкого перепада температуры в сторону, однако затем, приспособившись к обмерзшим пальцам, ласкающим ощетинившуюся кожу, принялась, словно мартовский кот, льнуть к суховатым подушечкам. Осторожно, будто прикасаясь к необузданному коню, из ноздрей которого вырывались струи дыма, Лианна приподнялась на полупальцах, притянув себя ладошкой, ухватившись за загривок, и беспрепятственно подтянув свое обескровленное тельце, замеревшее в менее чем пяти сантиметрах от моего лица. «Не смотри. Не смотри. Не смотри… - Шептало мне подсознание, подначивая меня отвернуться от Старк, однако взор мой, кажется, безо всякого предупреждения отделившийся от моего тела, упорно противостоял желаниям рассудка, все еще дувшегося на миледи за повинности той, продолжая наслаждаться зрелищем сверкающих остатками испуга и превосходивших их нотками любопытства глазами. – Ладно. Еще минутку и все. – Уступил разум, поддавшись натиску ртутных зрачков, разъедавших его дамбы своим пытливым ребяческим взором, снующим по чертам моего лица, задерживаясь на очах, не моргая глядящих в них. – Парочку секунд…не больше. – Задребезжал хрустальным звоном знакомый скучно-учительский тон, заглушенный булькнувшим, будто камешек, угодивший в котловину, сглатыванием кома норм морали. – Отвернись немедленно, иначе сейчас вновь останешься в дураках, позволив этой мелкой пакостнице охмурить себя. Ты должен противостоять ее диктаторской воле, обязан в кое-то веки дать отпор порочным нашептываниям внутренних демонов, должен бороться, не поддаваясь мирским искушениям. Твой долг доказать ей, что ты имеешь дюйм терпения и самовоздержания, что ее власть над тобой небезгранична, что ты свободен от ее ведьмических чар, одурманивших твой разум и поработивших сердце. Это твой долг…» - Тараторил внутренний голос, изо всех сил сдерживая уздцы моего самоконтроля, вот-вот собирающегося прорвать бревенчатые ограждения левады, вырвавшись в чисто поле чувств. «Долг – убийца любви… - Вновь и вновь проносилось у меня в голове, повторяясь несчетное количество раз, вытесняя все посторонние мысли, отравляя воздух в легких… - Любовь – убийца долга…Убийца… …Да мне плевать». Наклонив стремительно голову вперед, разламывая последнюю льдинку расстояния, разделяющую нас с Лианной, я алчно, словно изголодавшийся по живой крови хищник, несколько недель питавшийся мертвечиной, впился в раскрытые уста, жадно хватавшиеся за последние капли воздуха. Прильнув к Старк, продолжавшей осторожно, словно боясь прикоснуться и задеть неоны моей вспотевшей кожи, я бесцеремонно, будто коллектор, явившийся взимать с банкрота просроченную задолжность, вжал ее кукольно-податливое тельце в стену, свободной рукой воцарившись на теснимой в рамках корсета талии. Девушка что-то невнятно промычала в губы, запечатавшие ее собственные, как пробка горлышко бутыли, покорив себе ее дыхательные пути, сейчас, оказавшиеся в западне моего ненасытного рта, однако я, всецело отдавшись этому доселе недоступному, оттого столь желанному соитию, откровенно пропустил мимо ушей призыв ослабить хватку, наоборот, отпустив всякие вожжи и растворившись в сбывавшихся наяву грезах. Я целовал ее самозабвенно, будто заявляя права на соблазнительно сладкие, провоцирующе чуткие, реагирующие на каждое мое варварское искривление языка приятным щипком губы; удивительно жестко, точно желая проучить за все страдания, физические лишения и душевные терзания, действующие на пару с угрызениями, просверлившими мне плешь, причиной которых она неосознанно стала, необдуманно бросаясь на пики; сминая податливые уста, прогибающиеся под помешавшимися в бреду пекла моего рта, будто судьба, вечно втыкающая мне палки в колеса; отнимая остатки воздуха, вынуждая ее тянуться ко мне за живительной дозой, будто нищего за черствым куском хлеба, - не оставляя ни единого спасения из положения, кроме как признания моего превосходства и власти над ней. И она признавала, сызнова покоряясь всякий раз, когда мой влажный язык проникал в ее ротовую полость, и, цепляясь за верхний ряд зубов, скрепляя вожделенный акт искусным хитросплетением, заставлял ее постанывать, вымещая злость за свое бессилие в болезненное сжатие моих волос на затылке. Однако в ответ на порчу моей прически я лишь, шипя, ухмылялся ей в губы, сильнее прижимая ее безвольное тело к своему, практически впечатывая то лопатками в камень, грозивший начать плавиться под лавовым жаром наших тел. Я целовал ее вновь и вновь, жадно, горячо, дико, исступленно, слишком жестко и своенравно, будто Дьявол, искушающий ангела…чуть ли не кусая и без того кровоточащие губы, с насаждением слизывая первые капли крови с лепестков ее губ, доверявших мне свою нетронутую упругость. Не помню, чем я руководствовался в тот момент, когда словно пират, не имеющий понятия о законах любви, а грабящий и подчиняющий себе силой все, смеющее дать отпор, то ли собирался выместить на Старк переполняющие меня эмоции, хлещущие через край неудержимыми валами разнородных чувств, одни из которых состояли из частиц безграничной любви к девушке, другие же из зарядов бешенства из-за безмерности этого святейшего чувства; то ли желая закрепить право ее «единственного», отметив ее бархатистую кожу шеи и ключиц звериными отметинами зубов, прокусывавших нежный покров, словно мясо жертвы, оставляя на той алые отметины клыков, что сойдут однозначно не к завтрашнему утру. Я не помню, какая из извилин пульсировала под кромкой моего черепа, разгоняя по телу эту всепоглощающую волну, заводящую каждую мышцу, каждую ткань, вынуждая ту напрячься, обострив все доступные ощущения. Не помню, под тяжестью какого из чувств низ моего живота камнем потянуло на дно, заставляя едва ли не сгибаться пополам…Помню лишь дурманящий рассудок аромат старковской шеи, связки под кожей которой напрягались всякий раз, стоило моим зубам сомкнуться на ткани их оболочки, вырывая из них придушенный стон - столь чувственный и откровенный, однако ничуть не пошлый…такой, какого можно добиваться всю жизнь, не боясь умереть, достигнув цели, – аромат, граничащий между наваждением и проклятием, неведомый, магический, дурящий и окрыляющий, неистово прекрасный, щекотящий слизистую ноздрей своей привлекательностью и зависимостью, сравнимой лишь с опиумной. Она пахла, как сама любовь, сводя с первого взгляда с ума. Она пахла горьким темным шоколадом, оставленным томиться на едва колышущемся пламени. Она пахла первым распустившимся по весне цветком, пробуждающим своим свежим ароматом всю округу, разламывая лед, сковывающий водоемы, привлекая птиц, раззадоривающих небосклон. Она пахла мечтой, воплощенной с нуля, являясь для меня ей же – недосягаемой, словно луна, и далекой, будто северное сияние. Она пахла лучшим алкоголем, затаенным в королевских кладовых Камелота на «золотой день», ожидая своего торжественного часа, пьяня одной мыслью о своем величественном вкусе, вызывающем судороги живота. Она пахла диким пламенем, в которое хотелось войти, лишь за тем, чтобы, почтя за честь, испариться в его жару, испепеляющем своей страстностью. Она пахла наготой, хотя была укрыта этими ничтожными негреющими тряпками, лишь стесняющими движения, всячески препятствуя самому бесстыжему прикосновению кожей к коже, нервом к нерву. Она пахла высотой, возносящейся над самыми крайними точками гор, далеко за орбиты достижимого, к самому солнцу, с поклоном уступающему место светила, - выше небес…Она пахла вечностью в одно касание… Она пахла желанием…Чистым животным желанием… - Артур… - Сорвался с губ Старк сладострастный выдох, когда мои уста, проложив влажную дорожку от ключиц к ее ушку, прикусили ее мочку. – Посмотри на меня… - Простонала она, тяжело дыша, мне в висок, изгибаясь под ласками рук, блуждающих по ее телу, так и норовя сорвать ткань, сковывающую движения ее обладательницы. – Посмотри… - Легко, однако настойчиво, ее ладони уперлись мне в грудь, не дозволяя прильнуть к ее стану, покосившемуся от меня, будто изящный ствол березки под нещадным ветром. Превозмогая самого себя, я, едва сдерживая очередную дозу влечения, требующего жизненно необходимого касания бархатистой накрахмаленной ткани кожи, оторвался от нее и, постепенно приходя в себя, отрезвляясь рассудком, перевел взор на два затянутых мутной тиной желания омута, сквозь дымчатую радужку которых просвечивался ясный зрачок восприятия. Было в ее взгляде нечто…странное, неположенное девушке, кою несколько мгновений назад столь упоенно и безудержно целовали, всем существом отдаваясь своей неконтролируемой страсти, прущей, будто паровые гейзеры, из пор переполненного чувствами организма. Старк глядела на меня с леденящей душу отстраненностью, будто не замечая моих пальцев, до сих пор удерживающих в своей власти ее спину, неосязаемо скользя по позвонкам, пересчитывая их, и правое бедро, развратно сжимая верхнюю юбку платья. Взор ее, сквозивший этим накатным равнодушием, разбавленным толикой скорби, безжалостно перечеркивал всю недвусмысленную близость, связывавшую наши души секунду ранее, сознательно отрицая тот импульсивный амбициозный всплеск эмоций, поднявший внутри снежную лавину действий, как раз и приведших нас в сложившееся положение. Старк, будто беззаконник, чье преступление было неоспоримо доказано, однако продолжающий настырно отнекиваться, глядела на меня из-под полуопущенных ресниц, будто стыдясь и одновременно желая произошедшего, будто стараясь забыть и одновременно воспроизводя в памяти каждый последующий момент нашей интимной близости, будто желая поскорее избавиться от моих объятий, душащих ее так бережно хранимое личное пространство, и одновременно прижаться ко мне, наконец, согревшись и почувствовав себя в безопасности. Миледи до сих пор дышала через раз, отходя от мимолетного порыва преступно медленно, слишком нескоро, чтобы я мог держать в узде начавшее испаряться в мозг желание вновь загнать в капкан ее дыхательную систему, снова завладев процессом газообмена. - Это было моей ошибкой…лишь моей, - взирая прямо в мои переставшие вникать во что-либо происходящее глаза, произнесла Старк, подозрительно нежно, словно прощаясь, поглаживая костяшками тыльной стороны ладони мои скулы, - ты ни в чем не виноват. – Пресекла она мою попытку встрять в речь с негодующими вопросами указательным пальцем, легшим на мои приоткрывшиеся губы. – Может быть доза, выпитая мной, или глупый сон, выведший из дремы, вдохновили меня ослушаться тебя и отправиться в темницу вытаскивать Арью, я не знаю. Но я сделала это в любом случае, - смочив губы кончиком языка, Лианна уверенно вздернула подбородок и мотнула головой, стряхивая непослушные кудри с плеч на спину так, что их вспушенные кончики защекотали подушечки моих пальцев. – Я не раскаиваюсь и готова понести за содеянное наказание… - Лианна. – Неслышно позвал я, чмокнув фарфоровую кожу ее фаланги, приостановив поток никому не нужной информации, изливающейся из набухших, словно почки по весне, и налившихся кровью уст. – Мне неизвестно насколько сильно ты жаждешь правосудия, однако, обещаю тебе, сами Боги поломают голову, разгадывая, как мы обставим это дело… Приглушенно засмеялся я, довольно улыбаясь при вспоминании вкуса ее губ, смешанного с моим, и непроизвольно уже наклонился вновь к лицу девушки, собираясь возобновить любовный контакт, слившись в столь же бурном, говорящем гораздо больше, нежели эти пустые никчемные слова, не способные передать и половины безумия, бушующем в моем нутре, поцелуе, однако миледи, словно позабыв о моем существовании, глядела куда-то сквозь меня, вновь бледнея и усыхая, как несколько минут назад при прощании с Арьей. - Во всем случившимся нет вины Его Высочества… - Прошептала она в пустоту моей груди, отозвавшейся ржавым скрипом вновь затворяемых врат сердца, осознавшего, что минутная слабость Старк, отозвавшаяся на мои молитвы о взаимности, являлась не более, чем очередным ходом в продолжающейся игре на моих чувствах. Я резко отшатнулся о Лианны, брезгливо отняв ладони от ее тела, тут же завернувшегося в шаль мурашек, оставшись без обогревателя. На секунду в провожающем взоре Старк вспыхнула искра мольбы не покидать ее, однако она тут же потухла, померкнув в диком ветре, ворвавшемся в туннель фатой снежинок. Леди смотрела спокойно, осознавая и полностью принимая участь изгоя, оставленного на растерзание внутренним духам, кои в конечном итоге доведут ее до сумасшествия, если уже этого не сделали… - Вы отрицаете существование сговора между Вами и принцем в освобождении пленницы Его Величества и утверждаете, что пособничество в побеге друидке было Вашим единоличным решением? – Разбавил липкую кашу мыслей тошнотворно знакомый, притворно озабоченный и лукаво мягкосердечный голосок, доносящийся из-за поворота туннеля, где прятался дотоле я. Даже не поворачиваясь на шарканье меховых тапочек, аккомпанирующих стелющемуся по каменной поле шлейфу мантии, я узнал хозяина столь характерных черт. Уверен, одеяние на нем не изменило свой оттенок за то время, что я упустил его из виду, так и оставшись живодерски багрового цвета… - Миледи? – Поинтересовался старик, замедлив свой ход до одного шага в слово, замерев в паре метров от меня, все еще игнорирующего невозмутимый взор Лианны, за бесцветными стекляшками которого прослеживалась боль, что воцаряется в душе, когда приходит осознание того, что настал час расплаты за все грехи, совершенные в суйте. Она молчала, наслаждаясь последними капельками игры, ниспадающими из треска тишины, огородившей туннель прозрачной завесой покоя, защищающего наш крохотный спектакль от внешних воздействий пурги, бурлящей за пределами дворца. Она глядела в пустоту, стремясь рассмотреть частички воздуха, до сих пор водящие хороводы до упаду вокруг наших застывших фигур, ведущих безответный полилог между собой одними взорами. Она слушала, посвящая всю себя симфонии чувств, перебирающих инструментальные струны, воссоздавая наяву картину ее нутра… Но внезапно она улыбнулась, сощурив очи в два лучистых полумесяца, искрящихся с белизны ночного неба ее лица тенью помешательства: - Абсолютно, Гаюс…