And make death proud to take us

«Артур, - Гулом разносился по обитой бархатом черепной коробке глухой срывающийся женский стон, - Артур…Артур…» - Продолжало звенеть в голове, застревая в разваренном ворсе извилин, поглощающих любой посторонний звук, и, словно старательный мальчишка, от души дергающий колокольный язык туда-сюда, воссоздавая несносный набатный вой. Морщась и щурясь от дневного света, проскальзывавшего тончайшими нитями шелкопряда под опущенные веки, я потянулся за щитом от этого «райского свечения», представленного набитой перьями подушкой, обычно без дела пролеживающей ночи на соседней половине кровати. Однако, нащупав лишь голую прохладу вымоченной в чем-то инородном простыни, я отнял руку, обрушив тяжелую, неподвластную безвольному телу ладонь на нежелающие выбираться из царства Морфея глаза, все еще продолжавшие лениво уворачиваться от попыток внешнего мира пробудить мой организм. Орбиты чесались, требуя немедленного возвращения в кромешную тьму, когда на сетчатке глаза не расцветают разводы черных пятен, мечась по поверхности той словно брачная птичья пара, а занавешенный веком свет, просачивающийся с улицы, живущей сиянием зимнего холода, не преломляется, вбивая в склеру титановый гвоздь. Во рту от, кажется, пустынной засушливости, ставшей главенствующей причиной окаменения и крошения тканей, саднило небо, моля смочить его хоть одной каплей воды, заполнив трещины между чешуйками полости, вновь позволив сделать безболезненный вдох, не отдающийся ударом легких плашмя о водную гладь с десятиметровой высоты. Конечности, упорно игнорирующие мои приказы подчиняться, словно прогибались под тяжестью плавленого железа, струящегося по сосудам организма, ломя в костях и суставах. - Твою ж мать… - Пробухтел я сквозь зубы, дернув невпопад ногой, преследуя попытку перевернуться на живот, исхитрившись так, чтобы этот невыполнимый процесс прошел как можно легче, однако ненароком задев одну из пустых бутылок, почивавших сегодня у меня под боком, и скинув ту на пол к обделенным теплом пуховой перины сестрицам, был вынужден заново переживать разрыв всех только восстановившихся мозговых волокон, вновь треснувших от дребезжащего скрежета катящегося по каменному полу стеклянного сосуда. Тут же зажмурившись сильнее, будто добиваясь сращивания верхних и нижних век, я потерся о прохладную поверхность сбившейся простыни распаленной щекой, надеясь отыскать успокоение коже от пекла, испепеляющего мое нутро изнутри, обугленными кусками мякоти шмякаясь на дно брюха, уже всего скукожившегося под тяжестью одного спирта, разъедавшего слизистую органов. Однако ткань под щекой предательски взмокла буквально через секунду, тут же пропитавшись влагой, градом струящейся по моим скулам, безответственно съезжая с курса, проложенного той лбом. - ВАШЕ ВЫСОЧЕСТВО!.. – Врываясь в мои покои с резвостью молодого конька, еще не обузданного и не присмиренного хозяйскими шпорами, заверещал Мерлин, громыхнув входной дверью о стену так, что мне на миг почудилось, будто на месте каменной преграды, берегшей мою комнату от внешней суеты, оказался мой череп, бесстрашно встретивший смертоносный для сознания удар, вот-вот должный разрешиться трещиной от лба до затылка. – ПОДНИМАЙТЕСЬ СЕЙЧАС ЖЕ! – Без угомону вопил сквайр, словно умалишенный носясь по комнате, задевая абсолютно каждый предмет, распластавшийся на полу…а подобных сегодня было ох как много! – АРТУР! – Взревел он, в мгновение ока замирая на месте, видимо ожидая какой-либо реакции от меня. Оставив безответным призыв парня и, вместо того, чтобы как ошпаренный подскочить с места, принявшись метаться по комнате в поисках неизвестно чего, вяло и неторопливо, словно собираясь на чаепитие, потихоньку продрав очи, направляя совершенно безвольный, складывающимся пазлом из отчужденного бессилия и наплевательского равнодушия взор на слугу, глядящего в данный момент на меня, своего принца, сверху вниз с такой остервенелой энергичностью, коя чаще всего проглядывается в наивных зрачках малолетних детишек, поверившим в отцовское обещание отправиться кататься с утра с горки, я, неспешно прочистив и без того пересохшее горло, подпер опухшую от длительного сна щеку запястьем, одновременно размыкая слипшиеся от слюны, перемешанной с алкоголем, губы. - Ради чего?.. – Слова со скрежетом вырывались из моего горла, проталкивая друг друга через костный барьер. – Какая прелесть… - Прохрипел я, даже не пытаясь вытолкнуть ком, пышущий кислотой на всю трубку трахеи, препятствуя свободному прохождению вязкого воздуха в легкие. Очам предстала сказочная картина, явившая в себе результат моего времяпрепровождения сегодняшнего утра, когда я, измученный несколькими бессонными ночами, суммировано насытивших меня восьмью часами сна, и разорванными в клочья, будто кроличья тушка гончими, отношениями со Старк, завалился, наконец, в собственную постель – недолжный никому ничего: сброшенный в припадке ярости доспех, полирующий свою драгоценную сталь в углу покоев недалеко от камина, обнаженный меч, наобум вышвырнутый мной на столешницу рабочего места, с обагренным чернилами металлом, ножны, убого скрючившиеся, прячась от моего негодования под креслом, первый сапог, как помню, рассекший воздух в сторону окна, второй, верно, под кроватью – пережидает мое буйство, укрывшись под досками красного дерева, о, пустая бутылка!..вот еще одна…и еще…Либо я до сих пор не отошел от вчерашнего, раз у меня эти зеленые стекляшки размножаются почкованием, троясь в глазах, либо…Ох, пожалуй, лучше без «либо». - Ради леди Старк… - Искренне не понимая моего скептицизма, прошептал паж, не сдержав тяжкого вздоха, свидетельствовавшего о моем весьма и весьма плачевном внешнем убранстве. - А что с ней не так? – Позевывая и потирая заплывший сонной пеленой правый глаз, усмехнулся я, вторым оком выискивая бутыль вина, на дне которой после моей попойки осталась хоть капля спиртного, и желательно находящуюся на расстоянии вытянутой руки. - Его Величество, - скоро затараторил Мерлин, выведенный из ступора моим вопросом, добросовестно намереваясь разъяснить мне обстановку дела, о котором уже, верно, весь дворец жужжал, словно осы в улье, однако, напоровшись на мой лукавый прищур, режущий собеседника острием сарказма, уныло потупил взор, принявшись с неподдельным интересом разглядывать носки своих потертых сапог. – Вы ведь знаете… - Сконфуженно пробурчал он, как-то разочарованно качая головой, словно оценивая мое поведение в ситуации, когда мой «добрый друг», как вскользь обозвал Лианну однажды парень, как никогда раньше нуждался в моей помощи. Вот только с чего мне помогать этой ведьме, вначале опоившей меня зельем своей чарующей красоты, заставив полюбить ее без памяти, а затем проломившей в моем сердце дыру, через которую кровь толчками покидала его, оставляя на прощание лишь привкус свежего снега? Дьяволица, опутавшая меня амурными сетями, сцепившими мой стан и просочившимися своими лозами розового кустарника в мозг, затуманив рассудок кисельными мечтами. Чертовка, вынудившая меня, будто несмышленого оборванца, едва ли не рвущего на груди рубашку, вступаться за нее вновь и вновь, будучи движимым лишь столь женственным и романтическим именем, коему самое место в рыцарских романах, приучавших верить в вечный свет, всегда побеждающее добро и несокрушимость истинной любви. Именем, затягивавшим песнь о берегах, на землю которых никогда не ступит человеческая нога, о морях, в глубинах которых затеряется не один корабль, несущийся навстречу приключениям, о звездах, свет которых никогда не доберется до черствой земли, о закатах, в рубиновых лучах которых зардеется не одна жизнь, - грустную песнь. Именем, задыхающимся в тесноте материальной оболочки, отсвечивающим своим негасимым факелом лишь в медном взоре, хищником кидающимся на тебя с призрачной бледности кожи. Именем «Лианна», которое даже сейчас, в мыслях, отзывается неимоверной болью в межреберных мышцах, на мгновение парализуя, заставляя выгнуться и зажмурить глаза, приоткрыв рот в беззвучной мольбе о помощи. Фантомная боль. Настолько привычная, что постепенно приучаешься не обращать на нее внимания, даже не морщась от острого укола в сердце, даже не замедляя хода от бешеной пульсации раненных тканей, даже не падая замертво от остановки органа. Боль. Лианна только и умела, что причинять боль. Что бы она ни делала, будь то непринужденная прогулка по дворцовому саду или стремительная скачка на ретивом коне, - боль в глазах, радужка которых чуть ли не лопалась от света, излучаемого Старк. Как бы она не делала, хоть смеялась, небрежно взлохмачивая волосы своей малютки, хоть, вкладывая всю любовь, что может выжать ее сердце (если таковое в принципе имеется), в колыбельную, распевала мелодию над спящей девчушкой, - боль в ушах, барабанные перепонки которых едва ли не испарялись, заслышав переливный звон сотни маленьких колокольчиков. Чем бы ее действия ни заканчивались: пусть ироничным смешком, пусть громом сотни лат, - все равно боль. Леди Лианна Старк волочила за собой невиданных размеров сундук с открытой крышкой, до краев напичканный болью, разбрызгивая содержимое на все четыре стороны, заражая и убивая попавших в зону действия ее яда. Мои мышцы уже были насквозь пропитаны этим, кости сломаны, а сосуды выжжены. Тело состояло лишь из обломков, смоченных едкой жидкостью и засыпанных песчинками пепла. Вот, что сделала со мной северная волчица. Она на мне живого места не оставила, потушив ледяным ветром огненное торнадо моих чувств, сейчас дымящихся, словно засыпанный песком костер, - без продыху, удушающе, поднимаясь столбом пепла ввысь, в самые легкие, окутывая и защемляя. Она стала единственной, кто занимал мои мысли каждую прожитую минуту, вплывая в сознание, гонящее ее, будто бесовский дух, и располагаясь, словно хозяйка в собственном особняке. Опуская веки я видел лишь ее лицо: порой ухмыляющееся коронно приподнятыми уголками губ, порой хохотящее, обнажая ровные ряды жемчужной белизны зубов, порой хмурящееся, зажимая бровями тонкий шрам морщинки на глабелле, порой плачущее, столь редкое и неуловимое, будто первый луч рассвета, невидимой нитью скользящий над поверхностью сонной земли. В сон я проваливался, лицезря лишь ее образ, предстающий перед глазами воспоминаниями, своего рода призраками ушедших дней, когда я не знал, что хуже ненависти к Старк может быть лишь любовь к ней. Лианна восставала то смехотворным юношей, наспех залатанным в проржавевшие доспехи, то черным лебедем, воспаряющим в танце со мной, то хрупкой изрубленной в щепки тростинкой в продырявленном таргариеновским мечом меховом жилете, то бредящей в жару спящей принцессой, покрывало которой так не по-королевски сбилось…Вот она граница. Вот тот обрыв, с коего я сорвался, отпустив себя и начав с головой погружаться во тьму любви. Кто же знал, что вместо плескания в мелком ручейке, меня ожидает беспросветная толща мутной воды, смыкающаяся над головой плотным занавесом? Кто же знал, что Лианна станет одновременно причиной моего сердечного счастья и душераздирающей боли? Кто же знал, что я так просто, в общем-то, добровольно отдам ей свое сердце, ни капли не заботясь о том, что случится, если она уйдет? О, а она уйдет. Домой. В Винтерфелл. К Роберту Баратеону, который, верно, в ее отсутствие плодит новую свору ребятишек-бастардов, что хором споют «Славься» на их свадьбе. Уйдет, прихватив мое сердце, которое, несмотря на тысячи миль между им и оболочкой, будет переносить каждый грамм страданий словно в едином целом. Уйдет, оставив меня узником Камелота – вечным заключенным в роскошной камере, царственные рюши которой не имеют смысла без светло-серых глаз с любопытством глазеющих на них. Пленник собственного дома, я не стану свободным, потому что свободен лишь тот, кто потерял то, ради чего жил, - я стану пустым, потому что отпустил то, ради чего дышал. Именно дышал, положившись на чувства, раздувающие мешки легких, будто морской ветер паруса, всецело доверившись вектору, заданному ими, оставив контроль, отстранив разум. И, Боги, каюсь, мне нравилось дышать ею – этим кажущимся неприступным, однако на деле столь уязвимым ароматом зимы, испаряющимся от кожи голубой розы. Я ведь даже не обратил внимания на то, что парусник моего организма потихоньку начинает накреняться, грозясь перевернуться в океанскую пучину и пойти на дно. Я просто стоял на палубе, до боли зажмурив глаза и жадно вдыхая запах волн, уже хлеставших через край корабля, забрызгивая мои сапоги. И в итоге-то меня перевернуло. Всегда так: ходишь по краю, абсолютно игнорируя то, что одна нога уже почти ступает в пропасть, а, в конце концов, провалившись в бездну, жалеешь и плачешься, почему не предупредил падение, сделав шаг от края. Надо выпить… Взгляд как раз зацепился за полупустую бутыль борского полусладкого вина, содержимым которого и была пропитана простынь пустующей половины моей постели. Недовольно выдув уплотнившийся воздух из легких, я, кряхтя, будто заржавевшие болты, потянулся к своей цели. - Она Вам нравится… - настиг меня завороженный голос Мерлина, когда мои пальцы почти что соприкоснулись с прозрачным стеклом сосуда. На секунду разум замешкался, будучи выведенным из строя до поразительности простыми словами, которые в совокупности выводили столь обескураживающую истину, что я как месяц пытался утаить от людского мира, бережно храня на бархатной подушечке в сердце. - Почему Вы не признаетесь в своих чувствах? – Доносился голос моего сквайра через белоснежную пелену, затуманившую мой разум. – Это же очевидно…Слепой заметит… - Ты давно дымоход не чистил? – Попытался обрубить этот разговор на корню я, изо всех сил выдавливая из себя саркастичность и грозность, однако в реальности мямля что-то неопределенное, отдающее нерешительностью и…испугом, будто лепет мальчишки, пойманного с поличным за кражей мармелада из буфета и пытающегося вывернуться из лап правосудия. - Неужели так сложно признать? – Проигнорировав мой неумелый выпад, кажется, только придавший парню уверенности в правдивости своей догадки, продолжил давить паж. – Она Вам нравится. – Вновь проговорил он ту же фразу, только убежденнее и яростнее, будто стремясь проломить те дубовые врата, охраняющие помещение с этой тайной. - Скажите! - Я не могу! – Наконец отозвался я, тут же ухватив за горлышко бутыль с алкоголем, и метнул ту в стену, оросив оставшейся в ней жидкостью голый камень комнаты. В голове от столь резкого действия снова зазвенело, разрывом сотни извилин напомнив о количестве алкоголя, влитого в организм на рассвете этого дня. Острая боль, распространилась по телу крупной дрожью, пробрав от затылка до кончиков пальцев ног. Однако я отреагировал на нее лишь усталым прикрытием век и сжатием свободной рукой простыни подо мной. Спокойно, будто она ничего не значила, будто была привычной и до позевывания скучной. Хотя…Если на чистоту, то, в принципе-то, так оно и было. Не сказать, что я напивался каждый Божий день, через силу размыкая глаза к полудню, однако и заядлым трезвенником меня не назвать: вечера с друзьями, обязательно сопровождающиеся парой-тройкой бокалов вина, празднества, проведенные в городском баре в компании не пустеющих кружек светлого пива, особые дни, когда я, на всех парах влетев в комнату, без промедлений направлялся к полке, удобренной разноцветными бутылями с выпивкой…Вот только все те разы, что я прислонял холодное горлышко сосуда к губам, с улыбкой потягивая пьянящий напиток, были полны веселья и бодрости, неосознанно побуждавших вновь и вновь тянуться к бутылке, одним махом опустошая ее. Сейчас же я упивался столь отчаянно и остервенело, будто каждый глоток мог стать последним. Я самонадеянно пытался заглушить душевный скрежет, резавший слух, будто гвоздь поверхность стекла, всякой откупоренной бутылкой, без разбору угодившей под руку, стремясь вытеснить из памяти все, связанное с дикой северянкой, очередным сортом вина перебить ее вкус, кажется, въевшийся в корку губ. Я изгонял из мыслей образ Лианны, залпом выпивая литровую бутыль, не отдавая себе ни малейшего отчета в том, что одна лишняя капля, ненароком угодившая на язык, может стать последней. Может быть, где-то на подкорках сознания я надеялся спиться к чертям, как обнищавший алкоголик, стянувший с себя последнюю рубаху ради лишней капли спиртного? Нет уж. Удовольствия лицезреть мой труп, испускающий тонкие нотки перегара, я нашему радужному королевскому двору не позволю. Много чести. Весь мой пыл вышел вместе с вином, сейчас отстраненно сочащимся по выемкам в камне на пол. Осталось лишь осознание той истины, глаголемой Мерлином. Такой откровенной, ничем не прикрытой истины, умещающейся в три ничем не примечательных слова. - Как я могу признать, что думаю о ней все время? – Едва слышно прошептал я, словно заводя беседу сам с собой. – Что она интересует меня больше, чем кто-либо? – Я распахнул очи, тут же встречаясь взором с заинтересованным и в какой-то мере сочувствующим взглядом парня. – Как я могу признать, что не знаю, что со мной будет, если она пострадает?.. - Почему нет? – Изгибая брови, поинтересовался Мерлин, неосознанно подступая ко мне на шаг. – Надежда есть. Ох, парень. Что ты рассчитываешь услышать от меня в ответ? Что мой отец деспот, и всякий раз, что я решусь отступить от проложенной им тропы, будет надевать на меня узду, будто нерадивой кобыле? Или проще: что я принц, и мне положено по статусу взять в жены принцессу, брачным союзом скрепив великие дома, и вместе с ними объединив государства? А может правду? Без устоявшихся мнений и пропитавших столетия стереотипов? Правду, срывающую черную ленту с глаз народа и открывающую мир таковым, каким он является? Ведь к чему эта комедия статусов, в главной роли которой выступают два престарелых монарха, обменивающиеся трехсложными обетами пред ликами Богов? Может тебе поведать историю о двух казначеях, пересчитывающих золотые за кулисами этого клятвоприношения? Или о юной девице, что в страхе перед завтрашней брачной ночью молится тем же Богам о благе и любви в ее искусственно выведенной семье? Не сложно догадаться, что Боги не услышат ее, они ведь заняты принятием обещаний ее отца, продающего ее наследнику могущественнейшей из держав, будто племенную лошадь, чтобы он ездил на ней, когда вздумается. К слову о наследнике могущественной державы: он, смирившись с кольцеванием, в ночь бессмысленных молитв и присяг будет упиваться вином, пытаясь представить себе свою будущую жену, становящуюся все прекраснее и прекраснее с каждым бокалом. Как тебе такая сказка? Ее не рассказывают детям по вечерам, настраивая на спокойный сон, ее не положили на музыкальный мотив, баюкающий сознание…Хотя, как по мне, ей самое место в песнях и россказнях – детям нужно привыкать, что во взрослой жизни никакая глупая мелодия не усыпит их лучше, нежели звон золотых, что они не обратятся к постороннему, предварительно не сравнив содержимое карманов, что им кусок в горло не пролезет, если он изготовлен из мяса стоимостью ниже их достоинства. Реальность, Мерлин. Богатые против бедных. Один человек, убивающий ради наживы, против другого человека, воюющего за засоленный клочок земли. Первобытные звери, рвущие друг другу глотки и лишь изредка объединяющиеся в группы ради того, чтобы подавить начавшего возвышаться зверя, грозящего разрушить шаткую систему их империи разлада и взаимного надругательства. Примитивная вера в Богов, взирающих с высоты небес на это багровое месиво из жизней и смертей, воровства, убийства и лжи, смеха и слез, дикой бессмысленной гонкой в неизвестность; за существами, подобными животным, - правда, не столь грациозными, - ведомыми лишь искушениями, и страхом разгневать высших владык. Мы, кажется, до сих пор просто не поняли, что бояться нужно не Богов. Бояться нужно людей. Правда, милый Мерлин, заключается в том, что все мы лишь дикари, попрятавшиеся за дорогими одеяниями, помпезными словами и выгодными браками. Как мы можем на что-то надеяться? - Между нами ничего не может быть, - сухо усмехнулся я, наблюдая за приближением лучащихся добротой лазурных глаз пажа. - Вы кронпринц Камелота, она дочь знатного лорда… - Мерлин, - прервал я парня, нараспев произнеся его имя, - мне просто-напросто не позволят жениться на ней. Выскажи я хоть желание связать себя с Лианной брачными узами, как меня тут же сошлют в какой-нибудь поход, дабы остудить пыл, а ее запрут в башне…неважно какой, чем дальше от меня – тем лучше. Так сказать: «С глаз долой – из сердца вон», - горестный вздох, томящийся в сжавшихся от произнесенного легких, вырвался наружу, повиснув в воздухе натужным молчанием. Пусть отец всегда и относился к Старк чересчур снисходительно, словно с единственной дочери, которой его обделили Боги, он бы ни за что не позволил нам обвенчаться. Пусть взор, направленный в ее сторону, всегда был мягок и ласков, будто так и норовил неосязаемо коснуться, погладив по каштановым волосам, а слова, адресованные ей, ни разу не срывались на повышенные интонации, обычно отличаясь любезностью и радушием, точно голубиным воркованием, да и вообще монарх смотрел на леди Старк с неподкупным обожанием и умилением, словно на последний цветок на опавшем кусте, позволяя ей абсолютно все без исключения: хочешь жить под крышей величайшего из замков в мире? – живи, хочешь посещать пышные застолья, лелея свое самолюбие общественным вниманием? – на здоровье, хочешь завести домашнего любимца в виде нищей девчонки? – «Вы женщины чересчур сентиментальны…», но ладно, оставь, только кормить и выхаживать сама будешь, а если помрет – сама и похоронишь, не думаю, что он таил несбыточную надежду породниться с домом Старков. Да, пускай, не было, как казалось, границы королевской благосклонности – король прощал все, стоило «старковским очам» поднять на него взор, закрадывающийся в самую душу, как гнев Его Величества тут же откатывался, словно отлив, оголяя давно необрабатываемую землю сердечных чувств, в которых король терялся, будто в высокой траве. Пускай лишь лепет мелодичного девичьего голоса мог угомонить негодующего правителя, выплескивающего свою ярость на мне, и лишь «винтерфельская девица» могла разжечь в глазах отца потухшее много лет назад пламя умиротворения и доброты, что тут же усаживали его в рабочее кресло, заставляя позабыть о бешенстве, пышущем в нем несколько мгновений назад. Пускай Утер Пендрагон был готов отдать Старк все, стоило только ей заикнуться, бросив мимолетный, однако красноречивый взгляд на пример ее интереса, - именно это, кажется, он и сделал, вручив молодой леди платья своей покойной супруги, позабыв о страхе перед воспоминаниями о лучшем времени, проведенном рука об руку с матерью своего единственного сына. Пускай Властелин Камелота терял свою ястребиную хватку только в миг, когда в обеденном зале слышалось равномерное постукивание каблучков и шелест юбок, а в дверном проеме показывалось всегда ясное и улыбчивое при короле личико заморской леди. Пускай она всегда улыбалась ему так, словно видела лишь гуманность и отзывчивость в его прищуренных от смеха глазах, в уголках которых еще четче проступала россыпь мелких морщинок. Уж не знаю, насколько они были честны друг с другом в беседах, поминутно интересуясь жизненными темами, типа: «Как прошел Ваш день, леди Старк?» или «Не собирались ли Вы, Ваше Величество, отправиться на охоту в ближайшее время?», однако уголки губ, всегда приподнятые во время подобных бесед, никогда не казались мне притворными и напускными. Возможно, отец действительно воспринимал Лианну как дочь, а она уважала его как родителя. Возможно он действительно желал бескорыстно скрыть ее от внешних напастей, а она нашла кров от них. Может быть, он действительно был готов исполнить любую ее прихоть, а она, не видя в этом ничего дурного, просила его…Однако все же не такую партию прочил мне Его Величество… Я вновь откинулся на подушки, понимая, что данная беседа уперлась в юношеские максималистские размышления Мерлина о моей судьбе, неотъемлемо связанной с Лианной, о любви без полутонов, способной преодолеть километровую стену из родительского несогласия, и борьбе за то, что считаешь верным. Не так давно и я погружался в подобные думы с головой, искренне веруя во все то, о чем поют барды в своих заунывных песнях о любви, исполняющихся в финале пиров после прославляющих доблесть и мужество воинов гимнов, чтобы усыпить пьяных в дрова участников застолья. Очередная колыбельная, сказка-ложь для человечества, перешагнувшего не через один век, однако так и не научившегося ползать. Просто по мере взросления в плане любовного опыта понимаешь, что некоторым людям суждено влюбиться, однако не суждено быть вместе. Звучит просто, откровенно, без изъянов, доступно для понимания и принятия. Лишь об одном умалчивается в данном предложении – страдания, что поступают в комплекте с насильственной разлукой. Причем пустые страдания – они не делают тебя сильнее, не закаляют, даже не ожесточают сердце, - это просто боль. Снова. Любовь порождает бесконечные внутренние конфликты, словно генеральные сражения столетних войн, разворачивающиеся между ней и рационализмом, вечно вразумляющим неподатливый организм, так и норовящий сорваться в бушующий залив чувств; продолжительные перипетии между навязанными сердцем мыслями и общественным мнением, которое почему-то всегда идет в разрез с твоим собственным, стремясь подавить, задушить, обрубить на корню, дабы у тебя даже тлеющей лучинки в душе не осталось; неистощимые приступы захлестывающих эмоций, которые накрывают тебя в, пожалуй, самый неподходящий момент, когда ты либо пребываешь в самой гуще толпы, облепившей тебя со всех сторон, будто пчелы полный нектара цветок, либо наедине с отцом, когда он, в очередной раз, поражаясь твоей безалаберности, задевает тему твоей личной жизни. Тебя элементарно накрывает с головой ярость в тот момент, когда среди лицемерных мордашек придворной челяди мелькает знакомое по-детски светящееся озорством личико молодой северянки, и ты, будто в миг перевоплощаясь в остервенелого хищника, завидевшего раненную дичь, едва ли шею себе не сворачиваешь в попытке не упустить из виду свою жертву. Но одно дело, расталкивая стайки петушков и куропаток, пробираться к грациозной лебедушке, и совсем иное выдерживать натиск отцовского взора, пробирающего до костей родительским интересом к твоим юношеским увлечениям. Безусловно, монарха занимала вовсе не моя «очередная мимолетная» привязанность, а то, как она влияет на мое поведение и во что может вылиться. Он банально боялся, что я брошу все ради своей пассии, оставив его Великую Империю на произвол судьбы, и пущусь вместе с девушкой по свету, проживая каждый день словно последний, что стану не принцем, способным удержать в крепком кулаке его наследство, а слабаком, идущем на поводу у девки. Слабость. Отец считал любовь «слабостью». Чем-то вроде изъяна в механической человеческой сущности, совершенно никчемной и ненужной, мешающей и портящей абсолютно все. Он, верно, ненавидел все, связанное со словом «любовь», потому что верил в ее порочность. Он не ставил ее ни во что, отстраняясь от всяческих проявлений ее теплых порывов, заключая себя в ледяную капсулу, которую знойные ветры были не в состоянии растопить. Уверен, он винил любовь во всех человеческих прегрешениях, словно она была очагом всех несчастий, своего рода «ящиком Пандоры». Монарх отказывался от любых любовных утех, сводя их все к первобытной физиологии, а на мои симпатии реагируя, как на нечто омерзительное, противоестественное и аморальное. Король презирал высокое чувство, предпочитая ему ежедневное унылое, кислое завывание лордов-советников, навевающее лишь тоскливую мысль о веревочной петле под сводом потолка. - Вы хотите жениться на ней? – Изумленный тон, будто я выразил желание разделить со слугой ужин, вырвал меня из меланхолических дум, вновь швырнув в реальность. Мерлин, молниеносно сорвавшись с места, будто желая убедиться в адекватности моего состояния, и стремительно приблизившись к моей постели, нагнулся над изголовьем, заглянув в мои расширившиеся от секундного испуга, вызванного непредсказуемостью поведения парня, глаза. - Д-да, - подавившись вязкой слюной, застрявшей в горле, ответил я, прежде чем покинувшая на миг пост сознательность вновь взяла под стражу мою речь, - то есть, нет, - тут же оговорился я, снова приняв сидячее положение, - не знаю! – Прорычал я, запуская пальцы в волосы и взъерошивая и без того всклоченные пряди, стремясь выпотрошить из мыслей тут же всплывший образ Старк в подвенечном платье с вуалью на лице, сквозь тончайшую ткань которой проглядывает ее незабвенная улыбка… Черт. Прочь. Из. Моей. Головы. - Это только разговор - не более, - чопорно отчеканил я, обращая лицо в пол-оборота к сквайру, сейчас неосознанно терзающему нижнюю губу, словно борясь с желанием обрушить на меня очередной нелепый вопрос. - Но став королем, Вы сможете изменить это… - Тихонько, будто обращаясь вскользь к ветру, проговорил паренек чуть дрогнувшим голосом, явно страшась волны негодования, что могла вызвать его реплика. - Это. Только. Разговор, - проигнорировав высказывание пажа, повторил я, акцентируя внимание на каждом слове, будто по отдельности вдалбливая их в полушария собственного мозга. - Ясно, - одними губами заключил паренек, тут же выпрямившись и вернувшись к прежнему занятию. «Он просто не подумал», - оправдывало мое подсознание вырвавшуюся из уст Мерлина фразу, услышь которую облезлые языке доносчиков, тот тут же угодил бы на плаху. А такой юнец как этот не заслужил участи лишиться головы. За то время, что он провел у меня под боком, честно стараясь исполнить все мои прихоти (пусть у него это и не всегда качественно получалось), веселя меня своей детской неповоротливостью и неопытностью в некоторых весьма пикантных вопросах, - взять хоть случай, когда я, выпав из реальности и отстраненно уставившись в окно, обдумывал обострившееся положение Арьи при дворе, тогда Мерлин, на удивление незаметно прошмыгнув в мои покои и застав меня в совершенно обнаженном душевно состоянии, без задней мысли поинтересовался предметом моих дум, заранее предположив, что это мой «добрый друг», - порой давая дельный совет, думаю, даже не замечая этого. Все в порывах этого паренька было столь искренне, нелицемерно и прямодушно, что я, сам не заметив как, проникся к нему симпатией: стал приветливее, отзывчивее, если и придирался, то совершенно не зло, скорее, в шутку. Однако сейчас я был вынужден проявить твердость характера, чтобы присмирить развязавшийся язык пажа, который определенно грозился переступить черту дозволенных для обсуждения тем. Одно дело, когда его наивные глаза, переполненные любопытством, прогрызали во мне дыру, требуя незамедлительного ответа на какой-либо погожий вопрос, и совершенно иное, когда они норовят проникнуть глубже, чем в плоть, задев запретную тему моих отношений с отцом. Изогнув губы волнообразной дугой, отобразившей искривленное состояние моей души, я целенаправленно устремил взор на Мерлин, лениво шатающегося из угла в угол моей комнаты в поисках одного из сапог, тут же подметив угаснувший энтузиазм и порывистость, характеризующих любое его действие. Окинув пажа с темно-русой макушки до запачканных носков его сапог, я не обнаружил каких-либо явных изменений в его телосложении – лишь спина, вечна вытянутая, словно струна лютни, сейчас ссутулилась в плечах, клонясь к земле…Все в нем, кажется, осталось прежним, лишь огонек в очах, что всегда тлел за пеленой сапфирового цвета радужки, выдавая в нем азартное влечение к жизни, едва заметно померк, будто колыхнувшись от порывистого дуновения моих резких слов. - И да, Мерлин, - будничным тоном окликнул я сквайра, желая разрядить обстановку, - если ты вздумаешь рассказать об этом кому-либо, - я помедлил, с наслаждением наблюдая, как очи сквайра расширяются толи от нарастающего чувства страха перед грядущей развязкой, толи от вспыхнувшего интереса к ней же, - я превращу твою жизнь в Ад. Обещаю тебе. - То есть будет хуже, чем сейчас? – Подхватив ироничный тон беседы, парень, наигранно подняв брови в немой молитве о милости, жалобно взглянул на меня, на секунду отвлекшись от своих безрезультатных поисков. - Уж поверь… - Не скрывая белозубой улыбки, засмеялся я, впервые за день почувствовав небывалую легкость, словно переместившись на облако. Однако в преисподнюю меня тут же возвратила внезапная головная боль, ударившая металлическим кулаком прямо по темечку, заставив вымученно застонать, обхватив череп ладонями.