And make death proud to take us

(Hans Zimmer – Time) Есть на свете такое чувство, не имеющее, верно, названия. Его, в принципе, и не ощущаешь, пока оно не перерастет в нечто большее – ярость. Оно как раз и заключается в своей пустотности, однако не паряще-облачной, как во время весенней влюбленности, а, наоборот, гнетущей и тяготящей, измывающейся и насмехающейся, будто толпа над бродяжной шавкой, затравленной людскими криками и улюлюканьем. Оно не осязаемо до такой степени, что начинаешь сомневаться в собственной плотности, потому что кажется, будто эта пустота, вразвалочку гуляющая по телу, вымывает из тебя каждым своим шагом жизнь, оставляя лишь безвольный мешок кожи и мускулов. Это чувство реально не описать словами: оно вроде и есть, но ты не в состоянии нащупать его внутри себя, ты вроде и страдаешь, болезненно реагируя на всякое постороннее вмешательство, тут же ощетиниваясь и огрызаясь, однако не можешь объяснить окружающим причину столь резкого перепада настроения…Это чувство гложет тебя откуда-то из-под корки сознания, где бережно покоятся все рецепторы, как раз и отвечающие за твое восприятие мира. Оно, будто развлекаясь, играючи перебирает струны твоих нервов, вынуждая тебя покрываться мурашками от раздражения ко всему постороннему, находящемуся за пределами твоего кожного покрова: с одежды, которая совершенно неожиданно начинает жать и некомфортно сидеть на плечах, комкаясь волнистыми складками на воротнике, до стоящего напротив человека, чья приторно-услужливая улыбка, словно прямые лучи дневного солнца, режет глаз, заставляя тут же отвести взор и зажмуриться. И так, чешась и уворачиваясь от всякого светского разговора, будто зараженный вшами, ты, шугаясь из угла в угол, тихонечко просачиваешься в свои покои, чтобы, наконец, понять, что с тобой не так. Ты будто и вправду болен: глаза зудят и слезятся, как после дня, проведенного наедине с солнцем, в груди ломит и щемит так, что трудно вздохнуть, а каждый мелкий рваный глоток воздуха отзывается ломотой в горле, во рту сухо, словно на дне безводного моря, а в ушах стучит беспрерывное чечеточной биение сердца, фоном которому служит неизвестно откуда взявшийся шум, блокирующий любой посторонний звук. Но все эти симптомы – лишь выдумка твоего помутившегося от того самого чувства рассудка, поэтому единственное, что является доказательством твоей внутренней рассредоточенности – мертвецкая бледность лица. И даже войдя в комнату, ты первое время не осознаешь себя в пространстве. Кажется, будто ты чудом переместился в иное измерение, где все ново и неизведанно для тебя, и ты, будто потерянный, шляешься от одного предмета интерьера к другому, бестолково рассматривая каждый из них…Ты не имеешь понятия, зачем и с какой целью делаешь очередной шаг к окну, но ноги сами, подчиняясь неизвестному физическому закону, несут тебя в заданном направлении. И лишь нечаянно подвернувшаяся под стопу мелкая деталь, словно шип розы в кожу, вонзается в твое тело, выпуская поток эмоций на волю, как кровь из вены. Одной неприметной вещицы хватает, чтобы безмерной мощи вал гнева накрыл тебя с головой, погрузив в пучину негодования и недовольства, притупив посылы разума взять себя в руки, утопив всякое спокойствие, тут же ушедшее ко дну, заглушив воем морских обитателей глас твоих душевных страданий, вырывающихся наружу лишь струйкой наполненных воздухом пузырьков. Все внутри пенится, шипит, сталкиваясь с побережьем легких, всеми силами тянущихся к глотку жизни. Лицо окроплено крохотными капельками соленой влаги, от которой щиплет глаза, а стан обволакивает шелковая ткань морской глади. Ты опускаешься все глубже и глубже, добровольно накинув на шею каменную глыбу ярости, что и тянет к фундаменту океана. Ты давишься, задыхаешься, извиваешься и крючишься от нехватки воздуха, хватаешь ртом соленую воду, дурея от избытка влаги не только вокруг, но и внутри себя, однако отпустить свои амбиции не желаешь, с бараньей самодовольностью гордясь собственной неподкупностью и настырностью. Неужели лучше утонуть, всплыв набухшим пожелтевшим трупом, нежели отступиться, отпустив эту бессильную ярость? Океан, пожалуй, лучшая аллегория человеческой жизни: такой же необъятный, быстротечный, неприручимый, неуравновешенный, жестокий и беспощадный. Его невозможно обуздать, будто капризную девицу, поэтому человечество нашло оптимальный вариант - плыть по течению, смиренно принимая каждый удар от донных камней. Да, можно с рабским спокойствием взирать на все несовершенства повседневности, ежесекундно закрывая глаза, будто в соленой воде, а можно переть против ледяных струй мирского равнодушия и эгоизма, встречая всякий шторм с хищным энтузиазмом, подставляя плечо встречному ветру. Можно тонуть, ежедневно приближая соприкосновение с илистой почвой нравственного дна, что примет тебя со склизкими объятиями мутной дымки, за пеленой которой о тебе никто не вспомнит, а можно рваться к поверхности - туда, где светло и вольно, где не нужно следовать за стаей рыбешек, чтобы выжить, где не нужно скрываться от более крупных обитателей, где нет иерархии, где нет правил…где есть только свобода и воздух. А я тонул, с постоянной скоростью погружаясь на Дно, самонадеянно теня ладони к свету, проскальзывающему сквозь синеву толщи. Тонул, и тонул, и тонул, и тонул…До тех пор, пока не начал ощущать лопатками близость зыбучих песков ила. Лишь в момент, когда кожные волоски измазались в смердящей почве, я осознал, что если не предприму что-либо – кану в небытие. Лишь тогда я забарахтался в нетронутой сопротивлением водной глади, начав сбивать маршруты косяков сельди, привлекать внимание акул и скатов, биться с давящей массой вод, проталкиваясь вверх, потому что осознал, что «жизнь» она там, выше, за пределами однородном массы, прессующей тебя. Понял, что чтобы «жить», нужно бороться, добиваться желаемого, начиная, бросая и снова бросая, нужно вечно вести внутреннюю битву со своими пороками, перенося лишения ради Блага, отдавая себе отчет в том, что сознание определяет бытие и лишь наше мировоззрение способно повлиять на нашу деятельность. Уяснил, что чтобы быть «живым», не следует прятаться за обстоятельствами, всякий раз скидывая ответственность за собственные поступки на чужие плечи, - следует самому, сделав осознанный выбор, нести ответ. В любой ситуации нужно оставаться «живым», ибо спокойствие – есть душевная подлость. Именно с этими мыслями я направлялся в тронный зал, кипя от возбуждения. Внутренности уже будто обуглились под сердечным жаром и начали потихонечку крошиться, осыпаясь горстками пепла в низы организма, накапливаясь плотным пыльным слоем в ступнях. Казалось, что стоит неловким движением задеть мою плоть – и отскочишь с ожогом, требующим немедленной пересадки кожи. Я думал о сегодняшнем начале дня, когда мной овладевало именно описываемое ранее чувство пустотности: перед глазами до сих пор стояла старковская безумная усмешка, что держалась на поалевших губах ровно до тех пор, пока хамские лапы, закованные в железные перчатки, не подхватили ее за локти и не увели в ее покои, ставшие за пару часов темницей. Тогда я будто в бреду воспринимал все, творящееся кругом, чувствовал все с той же остротой, что и прежде, однако мышцы мои словно атрофировались, перестав быть единым целым со скелетом. Была боль, сочащаяся по жилам настолько мощным зарядом молнии, что я ее уже не ощущал, и ярость, нарастающая с каждой секундой, что я в замедленном времени лицезрел происходящее: неодобрительный гул пары десятков солдат, заставших наше с Лианной «ночное свидание», стариковский шепот Гаюса, призвавшего «схватить изменницу», тут же оскалившееся девичье личико, потемневшие от сумасшествия и страдания очи, переполненные слезами. Я все это помнил, а главное – помнил, как было страшно смотреть, как ее забирают, а я ничего не предпринимаю, утопая в душевной пустоте. До сих пор до судорог голосовых связок пробирало воспоминание о прощальном девичьем взоре, вцепившемся в меня мертвой хваткой, будто в соломинку во время наводнения, и державшемся за меня до тех пор, пока нашу невербальную связь не разорвала чуждая к чувствам стена. А я все стоял, таращась в след уведенной, будто купленная кобыла, северянке, не говоря ни слова в знак протеста, молчаливо соглашаясь с мировой несправедливостью, свершавшейся на моих глазах, до тех пор, пока мне, будто малолетнему несознательному мальчишке, не велели «отправляться в свои покои и отдохнуть, предоставив решение судьбы леди Старк Его Величеству». Однако сейчас, когда пустота иссякла, поддавшись натиску более экспрессивных эмоций, до сих пор сдерживаемых засовами той трусливой отстраненности, я пылал, словно масленичное чучело, улыбаясь огненной, прожигающей любые пережитки холода, ухмылкой, угрожающей испепелить всякого, кто решится противостоять моему натиску. Во мне бурлила такая ярость, что не ровен час между моим сапогом, чеканившим ритмичный шаг, и плитами пола, кажется, прогибавшимися под тяжесть моего налившегося металлом неколебимости тела, проскочила бы искра, подпалившая древесные жерди мироздания Камелота, погребя под его останками все пороки, кроющиеся в его стенах, оставив лишь выжженное черное поле, утрамбованное пеплом. Я не замечал ничего и никого на своем пути, не реагируя на отравляющую воздух рабскую покорность, уже впитавшуюся атмосферой, и игнорируя услужливые поклоны слуг, шныряющих туда-сюда по коридору, исполняя самодурное приказание его господина. К слову, единственным, что я отметил по ходу в тронную, было абсолютное отсутствие вычурных нарядов дворцовой челяди, расшитых золотой нитью и украшенных перламутром или драгоценными камнями. Изначально мне даже показалось неестественно необычным то, что нос при каждом вдохе не щекотал приторно сладких парфюм дам, облитых этим «эликсиром», приглушающим их естественную вонь, с ног до головы. Однако я поспешил избавить свои мысли от привилегии обдумывать изыски женского туалета, ускорив шаг, дабы встречный ветер, растрепавший и без того взлохмаченные волосы, выдул никчемные думы из моей головы. Завидев высокие дубовые врата главного зала, охранявшиеся полусонными стражами, которые, заслышав грозный бой моих каблуков, тут же выпрямились, встав смирно, я, ни на йоту не замедляя шаг, буквально ввалился в палату, оставив безответными попытки караульных оповестить крыс, спрятавшихся в этой комнате, о моем визите, бесцеремонно распахнув скрипнувшие ставни. Однако стоило моей голове просунуться в гадючье логово, как я замер будто громом пораженных, узрев перед собой орду челяди, скопившейся в одном помещении лишь для того, чтобы полюбоваться заморским «чудом», прибывшем в Камелот из Винтерфелла. Тьма – иного слова и не подберешь для определения того, что раскинулось перед глазами. Тьма народу, замершего, будто море в штиль, неподвижно, словно королевский сад, заселенный мраморными статуями, не стремясь просочиться вперед, дабы поближе поглядеть на причину собора, скорее наоборот, буквально врастая в половицы, вжав голову в плечи и потупив взор, точно стадо овец перед скотобойней, лелея, кажется лишь одну надежду, чтобы грядущий драконий рев монарха не затронул ни одну персону из толпы. Толпа – иначе и не окрестишь моральную составляющую нескольких десятков человек. Блеклая, несмотря на всю обильность палитры красок нарядов, жалкая, несмотря на роскошность внешнего убранства, позорная, бесстыжая и малодушная, несмотря на величие предков, чья благородная кровь, несшая истоки мужества честности и щедрости в мир, сейчас выдавливалась из их жил по капле с каждой минутой нахождения в этом пекле. Пекло – иной характеристики и не выдвинешь, описывая накалившийся до предела воздух, оседавший на плечи присутствующих многотонной глыбой, едва просачивающийся сквозь витражи окон в затхлый зал полуденный свет, гробовую тишину, внезапно повисшую в помещении с моим появлением… Мой первый шаг в глубь будто вымершей в одно мгновение палаты ознаменовался покатившимся вдоль стен эхом, гулом отскакивавшим от одного свода к другому. Поравнявшись с последним рядом придворных, склонившихся в кротких поклонах, но так и не поднявших взору, я проследовал дальше, прибавив скорости. В миг звон моих сапог разбавил змеиных шип, доносившийся со всех сторон, овивая меня, будто юркий ядовитый плющ, пугливым «Ваше Высочество». Однако я оставлял без ответа всякий зов, продолжая четко следовать цели, располагавшейся в противоположной стороне зала, где в грубо обтесанном кресле трона восседал Его Величество. Его васильковый взгляд пронзал разделявшие нас воздушные частицы валирийским клинком, окисляя глаза озлобленностью, раздражением и непримиримой враждой, адресованной персоне, находящейся пока что за кулисами этого цирка, однако уже умудрившейся сорвать все светопредставление. Но было и нечто противоречившее всему вышеперечисленному, что-то завуалированное этой пеленой жестокости, что-то противоборствовавшее ей и изо всех сил старающееся вырваться из омута яростного пламени, однако я не мог распознать какие-либо положительные черты за кроющим все плотным покрывалом высокомерия, поэтому лишь вложил в собственный взор больше воинственности, продолжив наступление. Отец не стремился приветствовать меня первым, видимо ожидая первого шага от меня, однако и я, заранее выбрав тактику обороны, не предпринимал попыток завязать светский разговор. Тем более, что в данный момент слова были бы излишни, потому что битва велась уже как несколько минут на одних только взорах, противостоявших друг другу будто гладиаторы на арене: будто от того, кто первый моргнет, зависела жизнь каждого. - Рад, что ты пришел, - наконец, прервав пятиминутное затишье, послышался басовый голос отца, - Ты как раз вовремя, - его густые каштановые брови, разбавленные ниточками седины, провокационно поползли вверх, а губы растянулись в усмешке изощренного убийцы, довольного результатом своей работы. Клянусь, ничего я более сейчас не желал, как сорваться с места и, взяв за грудки отца, выдернуть его из монаршего кресла. Я мог стерпеть все: халатное пренебрежение, коим король злоупотреблял при беседах со мной, обращаясь исключительно в тех случаях, когда его «Богами помазанная персона» соблаговолит посмотреть к себе под ноги, непомерную гордыню, на которую он не скупился, тыкая меня в правительственные указания и личные распоряжения, настаивая на разведении этих понятий, вечные упреки и грубость, помыкания и отстраненность…Но молчать в этот раз, когда на кону честь и достоинство моей избранницы, я не собираюсь. Если правитель привык, что без его ведома ни одна муха в замок не влетает, а придворные ходят по струнке, ублажая его слух эпитетами, провозглашающими его имя, и беспрекословно повинуясь, в большей мере из-за страха, нежели из уважения, то естественно, что неизвестно откуда свалившаяся девица, так милостиво приголубленная им под кровом Камелота, будучи пожизненно обязанной ему своим спасением от «трехглавого дракона», должна была ходить возле него на цыпочках, раскланиваясь при каждом вдохе. Но привычка не означает жизнедеятельность, и порой свои устоявшиеся предпочтения следует пересмотреть, дабы избежать ошибок. Но неужели король Великой Державы станет утруждать себя в этом? О, в последнюю очередь! Он вероятнее позволит своим врагам потоптаться на своем трупе, нежели признает свою неправоту и пересмотрит приоритеты, ибо он настолько горд и самоуверен, что закрывает глаза на такие моменты как дрожащие пальцы сквайров, когда те подают блюда к столу и застегивают пуговицы на его парадной мантии, закушенные губы служанок, когда те сталкиваются с монархом в коридоре и спешат вжаться в стену, стиснутые зубы конюхов, когда правитель велит седлать подвластного лишь ему одному скакуна. Отец скорее сочтет все вышеперечисленное влиянием на людей своей пресвятой персоны, чем умерит пыл и ослабит хватку пальцев, сжимающих подлокотник трона. Короля боялись. Нет. Его безмерно, до исступления боялись. До такой степени, что страшились лишний раз вздохнуть в его присутствии, сказать что не то или присесть в недостаточно глубоком реверансе. Он внушал подданным дикий тихий ужас, заставляющий неосознанно трепетать, стоило его золотой короне с резными зубцами, обрамленными рубиновыми вставками икосаэдровой формы, появиться на горизонте…Деспот, тиран – этого не произносили вслух, однако это читалось во взгляде любого, кто нес ответ перед Его Величеством, всякий раз шумно сглатывая, когда монарх, будто развлекаясь, не торопился выносить вердикт по поводу услышанного, чтобы пощекотать нервишки вассала. Вот только вряд ли отец осознавал, что страх, навеваемый одним его именем, прямо пропорционален силе восстание, лозунгом которому это же имя и послужит. Страх – худшая гарантия повиновения народа, потому что он давит на сознание, словно груз на пружину, а, как известно, у всего есть предел, поэтому однажды эта пружина рванет вверх с такой силой, что груз просто-напросто сорвется с нее и падет в те же низы, где когда-то держал ее. Более надежный путь к народной лояльности, как по мне, - любовь. Поэтому, когда я стану королем, люди не будут бояться меня, они меня полюбят. - Что здесь происходит? – Скорее для поддержания разговора, нежели из интереса спросил я. Естественно я догадывался, ради чего отец распорядился согнать всех своих сошек в одну клетку, однако до сих пор не осознавал, зачем он это сделал? Отец редко когда признавал собственное поражение, предпочитая ссылаться на какие-либо внешние факторы, помешавшие свершиться его гениальному плану, или вообще не оглашал о провальном деле, подавая его, как очередной политический ход, продуманный до мельчайших частей, одной из которых и являлось его фиаско. Однако сейчас, когда весь дворец гудел о скандале, связанном с любимицей короле, буквально предавшей его доброту и благосклонность, я не мог взять впрок, какую цель преследует монарх, выставляя свои просчеты и неосмотрительность напоказ? Вряд ли он на личном опыте собирался продемонстрировать подданным, каково быть обведенным вокруг пальца девицей, кой ты доселе покровительствовал. Вероятнее, отец, умело закрыв глаза на шаткость собственного престижа, решил наглядно и в подробностях показать, что будет, если ты хоть подумаешь о заговоре против правителя…Это как публичная порка. Хотя, нет. Это и есть публичная порка, где роль надзирателя играет Его Величество (спасибо за оказанную честь!), а жертвой выступает виновница, пошедшая на обман помазанника Божьего. Уверен, все будет проходить ровно так же, как и при экзекуции: вначале выдвижение вины без права на защиту, затем оглашение приговора без возможности вынести протест, следом исполнение приговора под сочувствующие ахи и охи бестолковой толпы, выставленной для еще большего унижения и ущемления чувства собственного достоинства преступника. Потому что телесная кара, причиняя новую боль, не ломает человека, скорее наоборот, лишь ожесточает его, вынуждая бороться за свою правоту, доказывать, что тебя не покорит вымоченный в соленой воде хлыст, опускающийся на искромсанную в мясо спину. Физическая боль на то и «физическая», чтобы приходить и уходить, будто день и ночь. Раны от тех же сплетений пеньки заживают, въедаясь в кожу на всю жизнь бесцветным рубцом, однако это клеймо – лишь памятка о том, что ты перенес, оставшись собой, не преклонив колен. А наблюдающая за твоим падением толпа, бесконечно сожалеющая твоей участи, только провоцирует сдаться на милость палачу и собственной слабине, лишь бы не лицезреть глаз, полных благоговейного страха перед судьей, вынесшим этот приговор, не слушать прерывистые вздохи, свистящие в унисон с хлыстом, и не умирать от стыда и позора всякий раз, когда лицо, побледневшее от боли, сводит судорога, а изо рта изрыгаются разрывающие нутро вопли. Именно толпа, как мне всегда казалось, имела важнейшую роль для судебного процесса. Человека недостаточно заставить выть от боли, его даже покалечить мало: его можно бросить к диким зверям – он на следующий день вернется во главе их стаи, его можно избить до полусмерти – каждая рана закалит его, а каждый последующий шрам вознесет его на вершину, - его нужно унизить, втоптать в грязь, заставить молить о прощение – нужно кромсать не оболочку, а нутро, чтобы человек пресмыкался перед своими карателями всю оставшуюся жизнь, встречая их рабским поклоном и провожая, ползая на коленях, покрывая слюнями господские сапоги. Если отец, призвав на свой «справедливый» суд всю дворцовую челядь, рассчитывал именно на это, то ему придется крепко подумать, прежде чем выносить северянке какие-либо претензии. Лианна не та, кто станет молчать. О, она выскажет все, что думает королю в глаза и даже бровью не поведет, объявит всему миру о его кровожадности и сама подведет итог этого «суда». Если отец уверен в том, что покорил ее, отняв то, что дороже всего, и разорвет в клочья ее кровоточащую душу, выставив на всеобщее обозрение ее прегрешения, то он глубоко заблуждается. Да, Лианна истощена и лишена всякой поддержки, однако она не сломлена. Стоило мне ее увидеть, как я осознал, что эта женщина имеет иррациональную способность опираться на воздух. Она въехала в Камелот с таким видом, словно ее здесь ждут битый час, точно она запоздавшая достопочтенная гостья, кою вышел встречать сам король. Она ринулась в турнир, искренне веря в то, что «дарует мне (мне!) рыцарское милосердие», хотя сама едва отыскала доспехи, дабы замаскироваться под мальчишку. Она без сомнений встала между моим станом и острием Рейегара, будто заранее зная, что мы спасем ее жизнь. Она постоянно находилась в подвешенном состоянии, однако вела себя, словно так и задумано, будто она контролирует потоки воздуха, поддерживающие ее, точно ступени лестницы. Она…Она…Она немыслимо самоуверенна, импульсивна и бесстыдна. Именно бесстыдна, потому что кем нужно быть, чтобы решиться на все вышеперечисленное, если не отбитой в конец нахалкой, не спросив-не предупредив, врывающейся в чужую жизнь ураганом? Она дышит так, будто ей отведено 24 часа, не более, словно каждая секунда на счету и нельзя упустить ни крупицы времени, потому что в какой-то момент легкие перестанут расширяться, и она задохнется. Ей будто никак не удается войти в размеренный темп, поэтому она несется сломя голову, поднимая клубы земли, словно дикая кобыла. Ей мало места, поэтому она распихивает окружающих, крутящий у виска при виде ее горящих очей; ей мало свободы, поэтому она раскрепощает себя от всякий моральных норм; ей мало жизни, поэтому она, не загадывая, гонится за каждым мгновением…Иногда мне кажется, что она касается пальцами звезд, гладя их и перекладывая из руки в руку. Вот только едва ли это делает ее счастливее. Неужели монарх желает, чтобы такой человек пал под его натиском? Ни за что. Он не заставит ее раскаиваться. Она прошла слишком долгий путь, чтобы смотреть назад… - А вот и наша гостья! – Холеным голосом, коим чаще всего привлекают щенков, чтобы потискать, призвал отец, предвкушающе поерзав в кресле, девушку, чья неспешная поступь слышалась с другого конца зала. Неосознанно я прикрыл веки, уловив знакомое, полюбившееся дребезжание половых плит, отзвучивающих звонкую поступь. Клянусь, эти шаги я различил бы среди тысяч других…Лианна всегда передвигалась бойко и неколебимо, вкладывая в свою походку внутренний настрой, предрекающий тон, в котором она поведет беседу. И сейчас она была до костяшек пальцев уверена в себе и…нетерпилива. Да, пожалуй, именно неудержимость слышалась в каждом ее шаге, сопровождающимся гробовым молчанием собравшихся. Безумная женщина, рвущаяся добровольно на рожон! И вновь все внутри вскипало при воспоминании о неугомонности и дикости северянки. Рецепторы обострялись до предела, так, что казалось, будто меня сейчас разорвет от переизбытка ощущений, потому что я чувствовал абсолютно все: любой шорох отзывался в мозгу набатом, оповещавшим об осаде города – глубоким, траурным, напряженным гулом, всякий вздох будто плевался в лицо западным сирокко, взбаламучивая соленые дюны нутра, каждый непроизвольный ох, вырывавшийся из груди того или иного присутствующего буквально сносил крышу, провоцируя развернуться на каблуках, мигом пересечь расстояние, разделяющее нас со Старк, подхватить ее на руки и унести отсюда куда подальше, от этих укоризненных ахов, подрывающих живот, словно вонзенный в него штык, обвиняющих взоров, хлестающих и клеймящих ее невинное тело ожогами преступницы, завистливых фырканий, исходящих от всех этих нравственных калек. Тяжело было дышать этим ставшим воздухом, который при желании можно было пропустить сквозь пальцы. Невозможно было открыть глаза и повернуть голову, чтобы взглянуть на Нее, потому что ее не должно быть здесь, не в этой роли закованной в кандалы безбожницы, покусившейся на власть святого. Это все до истерических слез глупо и абсурдно! Кровавый цирк… А она все шла и шла, сокращая дистанцию между нами с каждой секундой. Теперь ее шаги не казались мне абстракцией моего помутненного, протрезвевшего не больше часа назад мозга. Я более не мог прятаться за затворенными веками, словно за дверью своей опочивальни, более не собирался страдать от постепенного испарения моего организма, плавившегося в пламени снежного аромата, затмившего запах страха в зале. Вновь это благоухание, сводящее меня с ума, затуманивающее рассудок, будто усыпляющая песнь, и подчиняющее волю, вынуждая таять под его очарованием. Запах зимы ударял в нос, обволакивая его слизистую и проникая в дыхательные пути, разбавляя воздух этим благовонием, непроизвольно возбуждая в памяти обворожительный образ леди, с жаром принимающей меня в свои объятия и позволяющей творить со своими губами какие вздумается вещи – овладевать и подчинять, захватывать и покорять, словно неприступную крепость, располагаться в своих владениях и пировать на завоеванной территории, убеждая что она твоя без остатка. От одного воспоминания о ночном контакте у меня сводило язык, вспоминающий вкус старковской плоти, отключался контроль, позволяя глазам распахнуться, а ногам развернуть тело на триста шестьдесят градусов, обращая взор на виновницу внутреннего переворота. Дыхание невольно участилось, когда перед очами всплыла желанная фигура. Во рту пересохло, стоило ее серебряным глазам расшириться от удивления при виде меня. Казалось, будто она оказалась настигнутой врасплох моим присутствием, поэтому едва ли не отступила назад в попытке скрыться от моего всепоглощающего взгляда. Та тьма, служившая ей венцом, и несшаяся ею, будто корона королевой – гордо, уверенно, красиво, величественно, могущественно – пала с ее шелковых локонов, струившихся по спине каскадом пряно пахнущих волос, и разбилась на тысячу осколков, обратив девушку из волчицы, закованной в доспехи, в загнанную и забитую в угол лань. Даже реальные серебряные вставки с вырезанным на них шипастым плющом на ее плечах и цепь, словно связывавшая их, едва ли предавали ей уверенности, скорее наоборот, лишь сковывали, заключая в настоящие оковы. А черное, словно морская пучина во время шторма, платье из грубой кожи, скрывающее ее шею с багровевшими на той отметинами, оставленными мной, и ниспадающее до самых пят, маскируя ее задрожавшие колени, скорее душило, погребая под своей тяжестью, нежели выставляло ее царицей, шествующей к своему престолу. Однако присущий лишь ей надменный надлом брови, лебединая шея, загадочный изгиб губ и неиссякаемое пламя в глазах ртутного оттенка – пламя согревающее, пламя сжигающее, пламя возрождающее, пламя возбуждающее, пламя, овевающее невыносимым туманом, тянущим в омут, заставляющим бредить и грезить наяву лишь об этой чертовке Старк – не пали под ранящим взором моих васильковых глаз. На секунду мной овладело чувство, что меня не должно здесь быть, точнее, что Лианна не хотела, чтобы я присутствовал на ее «суде». То, как ее голосовые связки врезались в грубую кожу ее воротника, невольно выявив отливавшие вишневым кровоподтеки, явно не опровергало мою догадку, лишь подкрепляя ее. Неужели Старк смущалась контактировать со мной после вчерашнего поцелуя, как раз и увенчавшегося плохо замаскированными засосами на бледной коже? Нет, Лианна последняя в этом мире до кого дойдет значение слова «стеснение». Ее скорее выявлял испуг при виде меня, будто я был чудовищем из ее ночных кошмаров, воплотившимся в жизнь. Клянусь на секунду, не более, но в ее очах я уловил колыхание вечного пламени, поддавшегося холодным ветрам, буянящим снаружи. «Седьмое пекло…Тебя не должно быть здесь!» - в немом крике приоткрылись ее уста, нижняя губа которых также была отмечена ожогом моих собственных губ. Она занервничала. И занервничала заметно: кулак правой руки сжался до белых костяшек, впившись полумесяцами ноготков во внутреннюю сторону ладони, лопатки с неестественным хрустом, слившимся со скрипом кожи, сомкнулись в спине, выкатив вперед деликатную грудь, а из разомкнувшегося рта выпорхнуло ватное облачко пара. Ей было холодно. Зябко в склизком воздухе зала, окатывавшем новоиспеченного обитателя стуженой водой из лесного ручья, дискомфортно в ястребиных лапах толпы, связавшей ее невидимыми путами, до мурашек неуютно и неудобно. Я лицезрел ее перевоплощение из актрисы, уже приноровившись к маске абсолютного равнодушия, готовой сдержать все обвинения и дать отпор, в испуганную девочку, жертву, вынужденную нести бремя виновницы. Да, Лианна была вооружена, опасна и подготовлена к личной схватке с монархом, однако стоило моей фигуре забрезжить на горизонте, как весь ее запал исчерпался, напоровшись на фигуру кронпринца. - Леди Старк, - только бы глухой не уловил в металлическом басе отца предвкушающих возмездие ноток. Лианна, пробудившись после секундного помешательства, вновь накинула на лицо видимость отчужденности: челюсти резко сжались, ноздри шумно вобрали отрезвляющую дозу воздуха, плечи вздернулись и мягко опустились, руки вновь вольно повисли вдоль тела, поглаживая подушечками пальцев жесткий материал подола юбки, а глаза, в миг застланные напускной черствостью и бесстрастностью, обратили свой враждебный взор к источнику звука. - Ваше Величество, - попыталась Старк отозваться в той же манере, однако голос подвел ее, надломившись на третьем слоге второго слова. – Этой ночью мой верный советник стал свидетелем того, как Вы отпускали преступницу. – Провозгласил король, посылая грузные ноты своего басовитого голоса в каждый уголок зала, обрушивая всю его мощь на каждого из присутствующих, - Правдивы ли его обвинения? - Правдивы. – Без тени колебаний отозвалась Лианна, не дрогнув ни единой мышцей лица, будто ответ на данный вопрос был известен за век до ее рождения. Конечно же, по залу пополз неодобрительный гул, заставляя меня, прорычав через зубы парочку оскорблений, сжать кулаки. Один смельчак, видимо посчитав это верхом остроумия, выкрикнул с другого конца «изменница», вынудив, по инерции мотнуть голову в его сторону, про себя кляня его последними ругательствами. О, как это благородно и мужественно, укрываясь соседскими спинами, говорить что-то! Как смеют эти овцы, прячась друг за друга, укорять в чем-то волчицу? Кто дал им право осуждать и возноситься над ней? Кто позволил им глядеть на нее, как на жертву, помышлять о ней, как о мясе? Они никто ей…Они не имеют ни малейшей доли достоинства. Никто из них и звука не подал в защиту ребенка, когда недоразвитому ясно, что он невиновен, ни один не посмел воспротивиться королевскому вердикту, потому что любому собственная шкура дороже. Они боятся скотобойни, опасаются за собственную жизнь, ни во что не ставя пять лет крохотного существа! Конечно, нельзя сказать, что они бы убили Арью, но можно смело заверять, что они не воспротивились ее гибели. Кто знает, возможно, в следующий раз, когда отцу надоест наблюдать за смертью «изменников» от руки палача, он велит одному из своих придворных занять место экзекутора. - Не поведаете нам, - король, едва сдерживая блаженную усмешку, обвел взором зал, - историю Вашего преступления? - Нет, леди Старк. Я поведу, - не сдержавшись, отчеканил я, перехватывая внимание залы на себя, давая возможность Лианне выдохнуть. Если монарх рассчитывал, что я отмолчусь, смирно понаблюдав за тем, как над миледи издеваются, заставляя вновь и вновь проворачивать в голове события, связанные с Арьей, и ощущать ту же боль снова и снова, и выйду, то он заблуждается. Хватит с меня этого цирка уродов. Налюбовался. - Ваше Высочество, - прошептала Старк одними губами, так, что до меня долетели лишь шипящие согласные, привлекшие мое внимание более, нежели мгновенно обдавший меня ледяной водой бешеный взор отца, - не стоит… Бурлящая кровь постыла в миг, когда взгляду предстали два зеркальных омута, переполненных соленой водой. Она глядела на меня неизведанным мне взором: с мольбой и прощением, странным благоговением и страхом – будто мои слова могли по камешкам разобрать ее Вавилонскую башню. - Я в состоянии покаяться в своих грехах самостоятельно, - она непроизвольно провела кончиком языка по верхней губе, смачивая высохшую корочку, и начала рассказ. Я боле был не в состоянии перечить воле отца, прерывая тихий говор Лианны, беря инициативу в свои руки. Единственное, в чем я не отставал, так это в пересохшей ротовой полости, горло которой было не в состоянии сглатывать слюну, сбившемся дыхании, рвано проскакивающем между сдавленными путями в шее, расширенных зрачках, коим даже приглушенный дневной свет тронной казался невыносимо ярким. И вновь я чувствовал себя последним идиотом, не способным держать в узде собственные желания. Казалось, что вот-вот и они захлестнут меня, вылившись в нечто неудержимое, что-то, что разнесет весь этот проклятый зал, разбив стекла, обездвижив присутствующих и вырвавшись наружу. Хотелось прямо сейчас, и плевать, что кругом люди - как будто мне было дело до горстки этих трусливых крыс - что скажет отец, если я сорвусь – я и так молчал слишком долго – как отреагирует Старк, когда я заключу ее в объятия и расцелую с ног до головы. Мы не должны стоять на расстояние метра, будто все те же ненавистные друг другу соседи, пышущие раздражением, мы не должны растлевать то, что зачали этим утром, на рассвете. Мы уже обязаны были слиться воедино и не покидать до конца дней своих, а не напарываться из раза в раз на козни общества расставившего капканы и сети. Я хотел поцеловать ее сейчас же, а не стоять как истукан, вросший в землю, повторяя движения ее губ. Я хотел сорвать с нее это душное платье и прижать к себе, согреть и приютить, а не скользить по ее стану лишь жадным взглядом, касаясь только мысленно. - Я приютил Вас, откликнувшись на Вашу просьбу спрятаться от принца Рейегара. И даже после его отъезда, Вы живете в моей доме, едите с моего стола, спите в отведенной мной Вам постели. А Вы отвечаете мне ударом ножа в спину, отпустив пленницу… - Я спасла Вас, Ваше Величество! – Прервала его Старк, повысив голос. Видимо она приняла решение направить боль, захлебывающуюся в ее глазах, в гнев. – Если бы Вы убили ее, Вы бы прослыли королем-детоубийцей! Боги, Лианна…Есть граница…Придержи язык, я тебя умоляю… - Не забывайся, девочка! – Рявкнул король, захлебнувшись бешенством, и, вскакивая с трона, угрожающе поднял указательный палец, дрожавший от напряжения, тыча в нее. – Эта девица была чудовищем преисподнии… - Она была ребенком! – Перекрикнула его Лианна, подступив на шаг к помосту. - Ты говоришь с королем! - Я едва успел схватить ртом воздух, прежде чем его выбило из легких мощным циклоном отцовской ярости, с какой он всосал носом весь атмосферный баланс. - И сколько продлиться Ваше правление?! Ее крик еще долго висел в воздухе, томимый сводами потолков и мертвецкой тишиной, кою не найти даже в гробу. Было тихо. Слишком тихо и поздно, чтобы был шанс что-либо исправить, повернув время вспять и заткнув Старк ее неконтролирующий речь рот. Она перешла черту дозволенного. Нельзя. Нельзя было позволять ее негодованию заполонить ей рассудок и затмить очи, выпустив на волю неудержимую силу. Нужно было остановить ее тогда, когда еще печаль преобладала над ее амбициями, неосознанно удерживая и скрывая их, когда в ее глазах еще читалось что-то, помимо желания разорвать на куски того, кто позарился на память о ее волчонке, когда она едва сдерживалась, дабы не разрыдаться, а не сжимала до кровавых полумесяцев на ладонях кулаки…Когда образ Арьи как беззащитного существа, нуждающегося в опеке, не сменился силуэтом жертвы, требующей возмездия. Когда сердце Лианны еще комом стучало в горле, не позволяя вымолвить не слова, а не рухнуло в Тартарары, испепеляясь на углях ее опалы. Когда в кровь еще не подступил адреналин, требуя наркотической дозы конфликта. Наркотик. Ее опиумом был конфликт и все, на чем он зиждился. Да, она возникала на каждом углу, крича, что ни от чего независима, однако на деле демонстрируя абсолютное повиновение своим внутренним наваждениям. Так что, поверьте мне, зависим каждый – от денег, от алкоголя, от людей – и старковская необузданность – жалкая наивная ложь, в которой, возможно, не признается себе даже сама Лианна. А то, как она реагировала на слова, брошенные о Арье, лишь подтверждают все вышесказанное, ибо ни за что и ни за кого северянка бы так не вступилась, будучи готовой разорвать обидчику ее малышки глотку. Она лгала ради нее, она бы убила ради нее, она готова принять любую участь, если это отведет удар от волчонка, у которого едва прорезались зубки. Иначе мне не разъяснить поведения девушки: ее выкаченную тяжело вздымающуюся грудь, разведенные плечи и вытянутую, словно струна, шею, приоткрытые губ с дрожащей нижней губой, вздернутый нос и широко раскрытые очи, готовые взглянуть в лицо любой опасности. - Камелот принял Вас со всей теплотой своего сердца. – Совершенно безжизненным, железным голосом проговорил король, выдержав паузу, когда, наконец, стены впитали в себя роковую фразы северянки. – Видно, вы сочли это должным, леди Старк, поэтому позвольте показать другой вариант жизни в замке. – Правитель красноречиво перевел многозначительный взгляд на главаря королевской стражи, ошеломленными глазами наблюдавшего за происходящим. – Сир Кетч, будьте добры сопроводить леди Лианну в обитель ее старой подруги. Я даже не успел осознать всю абсурдность ситуации, как стражник потянул свои похабные лапищи к миледи, собираясь, ухватив ту за локоть, вывести ее из зала. Однако стоило его жилистым пальцам коснуться обсидианового рукава, как моя ладонь взметнулась вверх в намерении предупредить поступок. Но не успело из моих уст вылететь умышленное «не сметь», как в предплечье незанятой руки впилась пятерня жестких перстов, обрамленных железом перчатки, потянув все мое тело, накренившееся в сторону пары, назад. Не успел я даже отреагировать на непозволительной вольности жест, как и вторую руку, все еще державшуюся в атакующем положении, постигла та же участь. Резко подавшись вперед, желая вырваться из хватки солдат, сцепивших мои локти за спиной, я попытался перебороть их стальную хватку, врезавшуюся в мою кожу болезненными отметинами, однако лишь, видимо, посмешил властолюбие отца, безрезультатно побарахтавшись в воздухе, будто динамичный пес, посаженный на цепь. О, он упивался своим превосходством, наблюдая за разворачивающейся перед ним сценой, когда его единственный сын, находясь в метре от цели, остановлен его доходягами, а сама цель овита двумя кольцами из щупалец его любимца. - Ты не можешь так поступить! – Вскрикнул я, хмурясь от боли и отчаяния, не желая признавать собственное бессилие. - Увести ее, - лишь монотонно проговорил отец, проигнорировав мой возглас, направленный на его образумление. Кетч, потянув, дернул Лианну на себя, насильно потащив ее к выходу из зала. Миледи упиралась и противилась ему, хватаясь за воздушные массы и периодически шипя, когда отступала от меня на очередной шаг. Она колола взором то монарха, взирающего на нее с преобладающей долей пренебрежения, то на Гаюса, стоявшего, нахмурив брови, в первом ряду и едва уловимо покачивающего головой, то на толпу, мычащую что-то невнятное, но однозначно поддерживающую решение правителя. В последнем своем зове о помощи она впилась взглядом в меня, глядящего на нее точно в той же манере: когда боль отступает на второй план, и ты из последних сил стремишься не сорваться с лески взаимного зрительного контакта, находя в нем свое спасение. Она смотрела точно так же как и вчера, когда ее тоже разлучали со мной, разница состояла лишь в том, что тогда на дне ее радужек я явственно различал надежду и уверенность на благоприятный исход, сейчас же не было ни йоты того или другого – было лишь сокрушение, горечь и тревога. Она сражалась со своим надзирателем за каждый миллиметр: предпринимала попытки ударить и поцарапать ее, в один момент она даже обнажила зубы, кажется, рассчитывая укусить его, но стоило мужским рукам крепче сжать ее плечо, как колени ее подкосились, а из горла вырвался разрезающий барабанные перепонки крик. Лианна ослабла, осев на каменные плиты пола, уже не пытаясь воспротивиться собственной участи, поэтому, когда сир Кетч, наконец, пустил ее, она даже не издала облегченного стона, лишь крепко прижила к стану «раненную» руку, позволив стражу, подхватив ее, вынести из зала. Я также перестал беситься в руках гвардейцев, расслабив мышцы, повисшие в каменной хватке ватными рулонами, и вымученно взглянул на отца. Он стоял на том же месте, где и всегда, в привычной мне позе «венценосного императора», даже глаза у него были того же цвета, что и в последний раз, однако более я не узнавал в нем своего отца…Это было чудовище, разинувшее пасть, чтобы прорычать: - А теперь все вон. Живо! Мне нужно поговорить с сыном…