And make death proud to take us

Отец всегда говорил, что побеждает сильнейший. А я всегда, не задумываясь, верил, согласно кивая головой. Отец постоянно напоминал, что власть священна. А я вместо ответа кланялся в пояс, молча подтверждая его слова. Отец никогда не забывал сказать о бессмертной памяти наших имен: о легендах, песнях, памятниках и художественных полотнах, которые посвятят нашим персонам в будущем. А я довольно ухмылялся, ведя плечом и представляя, как каждый ребенок лет так через тысячу будет знать имя «великого короля Артура», мечтать стать таким же храбрым, как он, бегать, воображая себя правителем-полководцем, ведущим свою вымышленную армию на свирепого врага. Отец никогда не объяснял, что значит та «сила», коей должен был обладать каждый успешный монарх. А я не спрашивал, не догадываясь об абсолютной абстракции и расплывчатости данного понятия, даже не подозревая, что можно побеждать умом, придумывая изощренные способы решения проблемы, можно сердцем, крепко веря в незыблемость своей правоты…Я не мог даже помыслить о том, что «сила» иногда заключается в признании собственного поражения, ведь заявление о своей слабости – тоже своего рода победа; никогда не присваивал «силе» терпение и умение выждать, выбрав удачный момент для схватки, будучи убежденным в обратной стороне - блицкриге. Отец всю мою сознательную жизнь целенаправленно вдалбливал мне под корку больших полушарий мозга, что «сила» - материальная вещь, что есть лишь один язык, на котором можно с ее помощью разговаривать – язык первобытной общины, язык «дубины», коим можно только вколачивать в непонятливых свою волю, безошибочно донося до собеседника суть твоей претензии. «Сила» стала синонимом «насилию», который уже укоренился в головах общества, будто так и было в первозданном своем виде. Люди перестали видеть за «силой» стойкость духа в трудностях, призрение нуждающихся и проявление милосердия к окружающим, неколебимость воли в достижении кажущейся несбыточной мечты, противостояние несправедливостям судьбы, борьбу с самим собой. Уже в традицию вошло пресмыкаться, перед тем, у кого взгляд грознее и кулак больше, давление и притеснение считается нормой. Людям ни за что не придет в голову, что сила есть во всем, надо только направлять ее в нужно русло знающими и умелыми руками. Ведь существо, получившее в свое распоряжение безграничную мощь, которая способна предрешить судьбу многих жизней, но не знающее, каким образом ей управлять, либо упустит свой шанс, растратив бесценное богатство, либо, что хуже, вложит его не в то русло, что приведет к краху всего. Эффект бабочки: один сделал что-то не подумав – конец. Это сложно и требует определенной умственной работы, поэтому многие откровенно даже не пытаются сделать что-нибудь рациональное, предпочитая следовать консервативному, заведенному порядку подчиняться и лелеять надежду на счастье видеть смену деспота, что, будто молот в кузнице, кует из них рабов. И по сути-то своей, отец в чем-то прав, потому что человечество, пройдя путь с древнейших времен до сегодняшнего дня, научилось понимать лишь один язык, упомянутый ранее. То есть не Утер Пендрагон был тем, кто вбил этот кол тирании в подданных – так делали до него, и будут делать через века, когда монархия падет, а женщины будут добиваться равноправия с мужчинами, возможно, с передышкой «на сделать глоток воздуха», а дальше – снова в тиски. Общество, когда-то отделившееся от природы, в принципе, не далеко ушло от нее в своем развитии: будто волки, выходит из леса, как пиявки, нежится в грязи, бежит, точно крысы из своих нор, и поет, словно змеи. Над такими постоянно свистит бич, а они вместо того, чтобы выгнуться и дать отпор, лишь склоняются ниже. Люди, найдя огонь, вышли из тьмы много столетий назад, а сейчас, превратившись в собственные тени, лоснящиеся под солнечными лучами, вернулись обратно во мрак. « - Ты ведешь себя неприемлемо, Артур!» Именно это прошипел монарх, усаживаясь обратно на трон и заводя излюбленную тему, лившуюся сквозь все время наших отношений знатно надоевшим лейтмотивом, когда последняя мышь юркнула из зала в день суда над Старк. Он вечно рекламировал мои манеры, настаивая на том, чтобы я научился держать себя в обществе, как подобает персоне голубых кровей: надменно, возвышенно, горделиво. И я сначала, лет так до пятнадцати, даже следовал его правилам, потакая его желанию сделать из меня декоративную куклу, однако затем, когда пришло осознание того, что как бы я не выгибал шею, не расправлял плечи, не задирал подбородок – я в его глазах лишь чертово растение, выделяющее кислород, поддерживая его правление и украшая его. Поэтому-то я и предпочел быть не безлистной акацией, в тени которой если что можно укрыться или древесину которой в тяжелой ситуации можно использовать для отопления, а круглолистной росянкой, которую нужно ежедневно кормить, иначе она съест тебя. « - Видимо эта девица окончательно вскружила тебе голову своей красотой, раз ты потерял всякую способность мыслить здраво. - Эта «девица», к твоему сведению права…» Как сейчас помню, как вытянулось его лицо после сказанного, как искривились губы, будто он ненароком хлебнул лимонного сока, как прищурились глаза и дернулись желваки. Отец тут же метнул взор за мою спину, проверяя, не стоит ли там стража, а когда таковой не обнаружил – с силой сжал подлокотник и дернулся вперед, словно мысленно бросаясь на меня диким зверем. « - Еще одно слово – и ты окажешься там же, где и она… - Что, тоже кинешь меня за решетку?» О, как же его взбесила моя реплика и интонация, с коей та была сказана. Он моментально взлетел с трона, как в тот раз, когда Лианна высказала мысль о необходимости своего действия в целях спасения короны. « - Не искушай, дорогой. - Лианна говорила о законах гостеприимства, если тебе так интересно, - проигнорировав призыв монарха замолчать, проговорил я, - помнишь сказку о поваре-крысе? Ты рассказывал мне ее, когда я был ребенком, или ты забыл? – Все гнул свое я, провацирующе наклонив голову вправо, с наслаждением наблюдая за багровой волной гнева, окутывающей лицо собеседника. - Помню, и превосходно, - едва разжимая челюсти, выдал тот. – Так как же там было? Не поможешь? Ах, да, Боги покарали его не убийство, и не за то, что он подал королю блюдо из его собственного сына — человек имеет право мстить. Но он убил гостя под своим кровом, а этого боги не прощают…» Уже не помню, чего я добивался, намекая отцу на «незаконность» его действий: толи хотел разозлить до предела, толи выплеснуть накопившееся, - я просто говорил и говорил, уже не следя за словами, вылетавшими изо рта и за тоном, окрашивающим их, я просто смотрел, не стыдясь, скорее с вызовом, в бурлящие от негодования глаза отца и не мог различить в них ни сожаления, ни скорби, ни раскаяния за случившееся. Он просто смотрел на меня так, будто я не смел произносить ни одного из сказанных слов, словно не знал, о чем говорю и не понимал, что стоит за каждой моей фразой. « - То, что ты собирался сделать немыслимо… - НЕМЫСЛИМО?! – Взревел монарх, брызжа слюной и метая очами молнии. – То, что эти твари сделали с твоей матерью – это немыслимо. Они вторглись в мой дом, убили мою жену, едва не отняли сына, а ты желаешь, чтобы я был милосерден?! Эта девчонка – одна из них. Эта тварь… - У НЕЕ БЫЛО ИМЯ! – Вскрикнул я, раздражаясь с каждой секундой все больше и больше». Казалось, что из груди вдруг выбили часть воздуха, и теперь легкие больно врезались в ребра, корябаясь о них, будто камень о древесину. С каждым вздохом становилось все тяжелее и тяжелее дышать. Создавалось впечатление, будто количество слов прямо пропорционально зависело от остатка воздуха в моих кожаных мешках, и с каждым пророненным словом лопалась очередная альвеола. Обстановка душила меня, накинув на шею петлю из тягот, свалившихся на меня, однако, буквально доставая слова из голосовых связок, оставляя без внимания сопротивление гортани, жавшейся под давлением этой самой петли, я продолжал говорить. « - Ее звали "Арья". И она не заслуживала ничего из того, что ты собирался с ней сотворить. В конце концов, она была нашим гостем. А ты посмел замыслить ее убийство. Это безумие… - Безумие, дорогой, это то, что ты принимаешь сторону врага и изменницы, совершенно не собираясь прислушиваться ко мне, твоему, хочу напомнить, королю! Твой долг исполнять мою волю как волю сюзерена, а ты осмелился ослушаться меня. Поэтому когда придет время, будь добр вернуть должок!» Боги, какое же презрение и отвращение я испытал в тот момент по отношению к нему. Я ненавидел каждой клеточкой, каждой толикой своей души, горение которой ощущал физически. Все внутри ныло и стонало под пластом противоречия, возникшего в ней: он был моим отцом, которого я по природе своей должен был почитать и обожать, а я чувствовал такую непреодолимую злобу, от которой подрагивали лицевые мышцы. Все внутри полыхало и обугливалось, будто иссохший пергамент, угодивший под солнечный луч, направленный в линзу; все рассыпалось и рушилось, будто хлипкое глиняное здание при землетрясении; все крошилось и разлеталось, будто кусочки омертвевшей кожи. Хотелось просто упасть на спину, закрыв глаза и отпустив сдерживаемые за стеклянным куполом чувства; хотелось биться в конвульсиях, когда та враждебность и желчность растекаются по всему телу, заполняя каждую выемку, сжигая и разъедая кожу, создавая в ней зияющие дыры; хотелось свернуться калачиком на этом каменном, безжизненном, будто усыпанная снегом земля, полу и оставить за затворенными веками все, что бьет в грудь, раня сердце. Там, в тронном зале, призванном возвышать персону короля до небес, он пал в моих глазах так низко, что верно расшибся в кровавую лепешку. Эта ненависть, ядом струившаяся по жилам, затопила все мое естество, занозами омерзения вонзясь под кожу. В носу неприятно закололо, предупреждая о переизбытке эмоций за грубым покровом кожи, глаза заплыли прозрачной пеленой, слегка размывающей тошнотворный образ, в кончиках пальцев закололо, сами они задрожали, а по коже потянулась вереница мурашек. « - Когда-нибудь, будучи весел и благополучен, ты вдруг почувствуешь привкус пепла у себя во рту и тогда поймешь, что я уплатил этот долг…» Выдох. Словно облачко пара среди бушующей стужи. Протяжный. Давящий. Раздирающий атмосферу. И неутолимое молчание, выстроившееся между нами хрустальной стеной. « - Аккуратнее с языком, молодой человек, - как-то чересчур холодно, будто стараясь сохранить самообладание, проговорил отец, спускаясь на одну ступень помоста. - Если Вы думаете, что я спущу подобное с рук, потому что являюсь по счастливой случайности Вашим отцом… - О, неужели ты решил вспомнить?!» Помню, каких трудов мне стоило контролировать собственные эмоции, рвущиеся наружу водопадом ора, зревшего в центре грудной клетки плодовым фруктом. Я не мог найти в себе силы, чтобы удержать всю ту мощь, накопившуюся в грудине и напирающей на ложные ребра, изменяя их форму. Хотелось скакать и размахивать руками, выкрикивая проклятия в сторону отца и поддерживаемого им строя, однако я лишь улыбался, впиваясь верхним рядом зубов в нижнюю губу. Клянусь, я выглядел безумцем, не способным держась себя в руках и пружинящим на месте, будто болванчик. Именно с широкой ухмылкой, от уха до уха, я встретил то неподкупное удивление, смешанное с искренним непониманием услышанного. Показалось, будто король и вправду не осознавал претензии, вырвавшейся из моих уст, будто он и вправду не подозревал о том, что его сын, в принципе, растет безотцовщиной, лишенный его внимания и заботы, что его сын за все прожитое время едва ли услышал хоть одно ласковое слово, помимо язвительного «дорогой» и тысячи и одного замечания, ежесекундно летящего в его адрес. То неподдельное изумление, вылившееся во вскинутые брови и приоткрывшийся рот, казалось, парализовало на секунду отца, заставив его замереть на месте и обдумать произнесенное мной. На миллисекунду, буквально на миг в его вечно ледяных, замораживающих все в округе глазах мелькнуло что-то человеческое, теплое, истинное, что он тут же поспешил сморгнуть, оставив в напоминание об этом явлении лишь покраснение в уголках глаз. Король молчал, словно ожидая от меня продолжения тирады из жалоб, накопившихся за долгие годы, однако я не спешил предъявлять их, догадываясь, во что может вылиться бесконечный список моих недовольств, поэтому, словно неприрученный зверь, огрызался ему в лицо, почесывая затылок. Я, естественно, мог высказаться на счет отцовской «изоляции» от меня в юношестве, о его требованиях и запретах, коими он обносил меня, будто удобрениями растение, забывая оставить место для поступления воздуха, о его своеобразном понимании слова «долг» и всех понятий к нему прилегающих, о безучастии и совершенном неведении моего времяпрепровождения, о бескомпромиссности решений и давлении, оказываемом на меня со стороны, однако я так же сохранял тишину, предоставляя возможность монарху самому прийти к пониманию вышеперечисленных грехов и, возможно, высказаться в свое оправдание…Хотя…О каком «раскаянии» можно говорить относительно этого человека? Также на языке вертелся вечный вопрос, касающийся моей матери, имя которой отец уже успел упомянуть в том споре, но я осознавал, что обнажить и эту тему – равноценно намеренному поджогу города. Наконец, спустя, наверное, еще пару минут, правитель все же приоткрыл рот, испуская тяжкий вздох, при этом прикусывая верхнюю губу и прищуривая глаза, словно не веря изображению, отпечатывающемуся на сетчатке. « - Знаешь, как-то твой дед, мой отец, сказал мне, что величие и безумие – две стороны одной монеты. Каждый раз, когда рождается новый Дракон – Боги подкидывают ее, и весь мир, затаив дыхание, следит, какой стороной она ляжет, - я прикусил внутреннюю сторону щеки, удерживаясь от искушения высказать предположение о стороне, на кою опустилась монета в случае отца, - «величие», сын мой, - дар божий, для которого ты еще слишком молод, но вот у «безумия», худшей из болезней, что придумали Боги, ибо от него нет противоядия, нет возрастных ограничений. Так что, будь добр, контролируй свою ярость и силу, которой ты, кстати, еще даже не обладаешь. - С чего ты взял, что я бессилен? - Я готов был зарычать от негодования, накатившего на меня с новой силой. Резко вскинув подбородок и сжав губы в тонкую полосу, я подступил к трону на шаг. - А что твоя сила? Любовь к этой волчице? – Усмехнулся отец, язвительно морщась, втягивая голову в плечи, однако не найдя в моих глазах ни капли противоречия, а лишь вздернутую бровь, он откровенно издевательски захохотал, орошая своим безудержным смехом каждый угол помещения. – О, мой милый, дорогой сын, - сквозь выступившие слезы прошептал он, смахивая влагу с глаз тыльной стороной ладони, - власть – вот истинная сила. И даже не знание. Любовь, если тебе так интересно, - слабость, а знание не имеет значения без поддержки власти. Запомни, Артур, у человека, держащего в руках скипетр, имеется лишь одна забота – сохранить этот скипетр в своих руках. Так что отложи свои юношеские мечты, они лишь разобьют тебе сердце». *** Сколько прошло после той фразы? Три дня? Пять? Много. А она все отдается в моей голове набатом, извещающим город о страшном происшествии и велящим надеть траур. Снег, ниспадающий с небес, окутывал мутной дымкой умиротворенности, застилающей взор, погружая нутро в беззаботную дрему, укрывая благостной негой, не предвещающей абсолютно ничего, лишь спокойствие. Однако в радиусе трех сантиметров от сердца все еще продолжали звучать отголоски той бури, носящейся по моему организму во время того разговора, будто лихорадка. В среднем мозге изредка начинало звенеть, точно извещая об опасности, наступающей извне, сигнализируя и призывая занять в очередной раз оборонительную позицию. Иногда, чуть больше чем на секунду, глаза вновь загорались адовым пламенем, а организм активизировался и готов был вновь ринуться в бой, однако в следующее же мгновение остывал, вынуждая крепче закутываться в плащ из плотной ткани. Дракон внутри, что так рьяно и бодро сражался меньше недели назад, впал в зимнюю спячку, подчиняясь природе хладнокровия, поэтому мирно посапывал в закромах желудка, иногда выдыхая едкие пары, окисляющие внутренности. Честно, было так плевать…Так уже эти бесполезные, бесчисленные разборки постыли, что невозможно описать каким истощенным и уставшим я себя чувствовал. Что на лице, что внутри не различалось никаких признаков жизни, будто из меня все соки выжали и, еще разок поносив, выбросили безвольным мешком. Правда, состояние, в коем я прибывал уже как энное количество дней, походило на самочувствие рыбы, выброшенной на берег: у меня не было сил двигаться, отвечать внешним раздражителям, даже дышать было тяжело, - я просто стоял там, куда поставили, и молчал, периодически обновляя воздух в легких. После последней приведенной фразы отец, не встретив ответной реакции, вновь принялся объяснять мне нормы поведение, коих я обязан был придерживаться, угрожал и еще долго и муторно добивал меня морально, пользуясь тем, что я иссяк в своем сопротивлении и поддерживал с ним диалог лишь эпизодическими вздохами, разрывавшими мое горло, выходя остатками дыма из прогоревшей насквозь души. Только однажды ему вновь удалось захватить мое внимание и возвести на него взор, зудящих и покрасневших глаз: «Я напишу Рикарду в Винтерфелл, пусть пришлет кого-нибудь забрать ее». Эти слова стали последней каплей. Те нити, все еще удерживавшие органы «на плаву», поддерживая какую-никакую работу, лопнули, будто скрипичные струны, под натиском разорвавшихся нервных клеток, облавой катящихся по всему телу. Мгновение проведя в невесомости, все системы, скрытые под стянувшейся, точно чешуя, кожей, оборвались, рухнув с установленных мест. Позвоночник просто рассыпался, отдельными частями расползшись в полярные стороны; железы, продырявившись, выпустили разъедающий сок наружу; кишки, перемешавшись, лежали на мочевом пузыре бесформенной массой; межреберные мышцы уже не сокращались, легкие не функционировали, а сердце не сжималось, и только обескровленный дух парил по закоулкам разоренного организма. Я был мертв. Поэтому последнее, что помню – опустившиеся веки, собственное тело, покосившееся в направлении половиц, судорожный всхлип короля, зовущего стражу и расфокусированное изображение Гаюса и грубые и мозолистые, но однозначно тёплые родительские пальцы, укладывающие мою голову на подушку… Из мрачных воспоминаний текущих дней, большее из которых я провел в беспамятстве в своей постели, меня вывел громкий крик караульного и холодок, прошедшийся от закутанной в меховой воротник шеи до упирающегося в вареную кожу сапог пальцев ног. - Открыть ворота! – Отчетливое и издевательски-забавное ощущение дежавю, объявшее меня с промерзших на морозе клеточек мозга до кончиков пальцев рук, жмущихся в перчатках, заставило меня устремить взгляд вперед, на массивные ставни ворот, расходящихся в разные стороны, впуская пятерку наездников во главе с молодым всадником на чубарой. И только в этот момент мне так остро и ясно пришло осознание того, что я соскользнул с того лезвия, на коем балансировал с самого приезда Старк, канув в пучину бессильного отчаяния, тут же поглотившего меня, уведя на самое дно, точно мелкий камешек, отломившийся от утеса. Только в момент, когда муж, завершающий шествие, пришпорил своего коня в паре метров от меня, я осознал, что это финал. Окончательный и бесповоротный. Мы с Лианной заигрались, наивно полагая, что нашим действиям нет предела, и никто не посмеет завершить начатую игру так скоро. Мы потеряли счет времени, увлекшись затягивающей в себя, будто водоворот, забавой. Мы потеряли себя, слившись с потоком эмоций, движимых нами. Мы оказались ведомыми стихийной мощью непонятно когда возникших чувств, вовлекших нас в ураган, за пределами которого терялись краски жизни, переставало биться сердце и ускользали прекрасные лианнины глаза. Я полюбил огонь в ее волчьем сердце, сотворив из него идол, коему поклонялся день ото дня, позабыв об остальных Богах. Этот огонь даровал мне равновесие, рвение, беспечность, самоуверенность, вспыльчивость, бесцеремонность, отвагу, мужество, воинственность, - он вдыхал в меня жизнь. Но пламя, лишенное подпитки, иссякло, оставив на своем месте лишь золу и копоть, измазывавшую стенки сердца своей черной гнилью, но я продолжал дико, до безумства любить миледи, потому что слепо верил в поэтичность и романтичность развития нашего приключения, как на страницах романов. На деле ничто никогда не заканчивается поэтично – все просто заканчивается, и уже мы сами создаем из этого поэзию, украшая мирскую историю возвышающими оборотами и грандиозными образами. И та кровь, что льется в ее ходе ни разу не алая, кровь никогда не бывает красивой – она просто красная. Все должно было быть по-другому. Абсолютно все. В других обстоятельствах мы бы не играли в эту игру насмерть. В других обстоятельствах я мог бы влюбиться в нее. В других обстоятельствах она бы даже, возможно, ответила взаимностью. Но сейчас мы доигрались. Не мы дошли до конца – конец пришел к нам сам. Старки приехали.