And make death proud to take us

Конь барсовой масти двигался грациозной рысцой, ведомый умелой рукой хозяина, пружинившего в седле. Тот, в свою очередь, нетерпеливо оглядываясь по сторонам, словно ища кого-то, пожирал вездесущим взглядом распростертый перед ним двор дворца. Его недлинные каштановые волосы, колышимые зимним ветром, растрепались из стороны в сторону, сложившись в неопрятный хаос, ни секунды не волновавший хозяина; лицо, раскрасневшееся от долгих дней скачки, покрылось мелкими бусинками пота, скатывавшимися с высоко лба и путавшимися в густой бороде, украшенной ситцевой пеленой из снежинок; брови, сдвинутые на переносице, словно две тектонические плиты, нависали над двумя яркими, точно два факела, серыми глазами, вглядывавшимися в каждую встречную деталь, будь то лицо стражника или оконная рама, столь тщательно и внимательно, будто стремясь узреть нутро; губы, определенно прикушенные с внутренней стороны зубами, сложились в строгую тонкую полосу, кажущуюся с определенных ракурсов угрожающей. Крепкие руки, обтянутые кожей перчаток, властно сжимали поводья, держа скакуна в сдержанном темпе; плащ, устилавший круп его коня, струился почти до плюсны, развеваясь словно флаг; меховой воротник, укутывающий шею наездника, разносясь вихрем, щекотал его нос. Все: от кварцевых радужек и ореховых прядей до манеры держаться в седле и взирать на присутствующих с напущенной решимостью и надменность, вуалирующей дезориентацию, потерянность и некоторое недоумение по прибытию в незнакомое место, - выдавало в нем чистокровного Старка. Брат. Бесспорно, брат. Иначе не объяснить наличие стольких сходств: королевская, величественная осанка и гордо разведенные плечи, не сменившие своей позиции даже после стольких часов изнурительного путешествия, читавшаяся в глазах, кипящих от нетерпения, вспыльчивость, импульсивность, темпераментность, напористость, упрямство и твердое осознание поставленной цели, воинственный настрой и изначальная предосторожность по отношению к хозяевам принимающего его дома – все это говорило о его прямых родственных связях с Лианной. Забавно, однако, пару месяцев назад Лианна точно так же въехала во двор Камелота, может быть лишь менее оживленно, скорее, наоборот, с долей торжественности, нежели расторопности и спешки. Однако, пройдя еще пару метров, Старк натянул поводья, веля коню остановиться напротив короля, и, проигнорировав недовольное ржание скакуна, ударившего копытом о каменный блок, устремил взор, напоминавший небосклон, затянутый грозовыми тучами, на впередистоящего. - Лорд Старк, - с холодной вежливостью, характерной ему во время дипломатических переговоров, проговорил король, складывая ладони в замок на животе, видимо, ожидая, что гость все же спустится на землю и поздоровается, как подобает. - Где моя сестра? – Исключая никчемные распинания в приветствиях и напыщенных поклонах, в лоб задал вопрос гость, видимо, считая ненужным и унизительным слезть с коня, дабы разговаривать с королем не сверху, а находясь на одном уровне. Не так, чтобы меня сильно задело его положение, в коем он пребывал, однако доля раздражения скользнула по коже, вылившись в сжавшиеся в кулак пальцы. «Он приехал исключительно за ней», - только и носилась в моей голове мысль, скачущая по всей черепной коробке, насмехаясь и дразня, постоянно ускользая от меня, пытающегося отловить ее и растоптать, дабы собраться и ясно соображать. «Он приехал за ней!» - очередная издевающаяся ухмылка подсознания, кажется, буквально захлебывающего от переизбытка желчи, уже выплескивающейся в полость организма. Это совершенно отвратительное ощущение, будто я находился под коркой льда, покрывающей поверхность водоема: я видел и слышал все, что творилось с противоположной стороны, однако при малейшей попытке встрять в разговор давился пузырями, вываливающимися из горла вместо звуков. Мои пальцы упирались в непрошибаемую наледь, холодившую подушечки, ноги тянуло ко дну вместе со всем телом, однако я продолжал цепляться за совершенно гладкий, будто шлифованный, слой, стуча по нему кулаками, сбивая костяшки в кровь. Мой крик, вырывающийся наружу теми же крупными воздушными каплями, тянувшимися вверх и сливавшимися с морской толщей; уши, погруженные в гробовую тишину океана, словно располагаясь в вакууме, воспринимали потусторонние звуки задушенными, глухими пустотами, шипением и неясным шелестом проникавшими во внутреннее ухо. Рот, полный воды, неловко искривлялся в необходимых для создания слов формах, а глаза, щипавшие и раздраженные, несносно болели из-за солености пучины. Вымокшая одежда облепила тело, точно вторая кожа, отягощая всяческое движение и неизбежно теня вниз, так что оставалось только падать, прикрыв веки. Однако неустанная работа коленями, имитировавшими действия плавающей лягушки, до сих пор удерживала тело ближе к суше. То, что Старк с ходу задался вопросом, касающимся сестры, лишь обостряло мои опасения о необратимости грядущего. Его интересовала лишь Лианна, а значит, и речи не могло идти о беседах, направленных на оставлении ее на территории, подвластной отцу. Я, как никто другой, пожалуй, осознавал всю безвыходность сложившегося для меня положения: ни монарх, ни лианнин брат не поддержат мою задумку, да и сама девушка вряд ли предпочтет меня, сначала кричащего на нее, сорящегося и предающего, а затем внезапно целующего, такого непостоянного и местами неуравновешенного, родному брату, который сорвался с места, получив весточку о ее местонахождении, пересек пустынные заснеженные равнины, голые леса и горные хребты, порой шутящие катящейся с их верхушек лавиной, заносящей не только путь, но и путешественников, дабы увидеть ту, взор коей он не встречал уже пару месяцев. Старк слишком любит свою стаю, чтобы променять ее на драконье логово. Однако с другой стороны: умирай она в Камелоте от одиночества и скуки, она давно бы написала в Винтерфелл. Осмелюсь предположить, что было здесь что-то (или кто-то), что, словно якорь, удерживало ее на месте, даже не допуская в ее голове идеи взяться за перо и чернильницу. Возможно допустить, что ей просто воспрепятствовали в этом игравшие тогда существенную роль обстоятельства: ранение, оставленное на прощание Рейегаром, прогулка в город, – вполне, кстати, логичное действие перед отъездом осмотреться на местности, где в засаде ты провела месяц, - и найденная в ее ходе Арья, которую надо было выхаживать, а не тащить на другой конец света. Однако все это напоминает притянутые за уши и высосанные из пальца оправдания желания остаться там, где хорошо. А нам было хорошо рядом друг с другом, как бы она этого не отрицала! Она знала, что пробуждала во мне, на что я был готов ради нее, как и с чем я бы это сделал. И, готов поклясться, она утоляла скуку, гонимую ею всеми доступными методами, исключительно игрой со мной в догонялки, провокацией и испытанием моего контроля, смехом и дружескими подколами, когда управление уходило у меня из рук и выливалось в непредсказуемую, но столь забавную «кару». Лианна, несмотря на все ее кажущееся на первый взгляд равнодушие и безучастность, наплевательское отношение к чувствам и вызываемым ею эмоциям окружающий, отрешенность и независимость от чьих-либо причуд, едва ли была поистине жестока и в край самолюбива, чтобы оставить меня одного в хаосе, взбудораженном ею же. Что Старк умела лучше всего, так это запоминаться и запоминать тех, кому запомнилась. Может, в ответах за свои поступки она еще могла бы поднабраться опыта, но напялить на себя первые попавшиеся доспехи, ничего не смысля в их истории и ценности, или даже сознательно ринуться на острие меча, предназначенного вовсе не ей, ни в какое сравнение не идет с человеческими ощущениями. Старк умеет ценить отношения, сколько бы не кичилась чуждостью и безразличием к всему «земному», это читалось и в ее взорах, падающих на Волчонка, донельзя пропитанных теплом и добротой, в смехе, даруемом малышке при всплытие очередной проделки той, таком кристально чистом, словно слезы, иногда образующиеся на ее очах, и…и в том поцелуе в подземелье, в омуте неминуемой опасности и осознании гибели самой себя. Я до сих пор хранил в памяти, да и сохраню навечно, ее секундную слабость, которую она себе позволила, пытаясь скрыться от отчаяния и боли, утопив внутренние терзания во мне. Ее тело, льнущее к моему, ее пальцы, хозяйничавшие в моих прядях, оттягивая и сжимая их, ее грудь, соприкасающаяся с моей рваными перебоями, и наконец, ее губы, поддающиеся моим, наслаждающиеся и такие безбожно…демонически прекрасные. Она бы не оставила меня после всего, что случилось. Просто не смогла бы. Мы уже связаны не просто соседством или приятельскими связями – мы теперь нечто большее, чем в принципе можно представить. Мы даже не едины – нам просто нельзя разлучаться, потому что…нельзя. Потому что я не смогу без нее. Да, черт возьми, я, постоянно упрекающий Старк в эгоизме и шкурничестве, ничуть не уступал ей, может быть даже давал фору! Ведь, как бы я не психовал, распинаясь в своих речах о личностных гнусностях Лианны, сам я едва ли стремился побороть в себе желание заорать от бессилия в сложившейся ситуации, когда мою волчицу могут силком увезти от меня, оторвав с мясом, утерев ноги о ее оскал и рычание и мои прилюдные бунты. Я боялся за нее, и за себя, и за все, что мы вместе создали, возведя собственную империю по камешкам. И еще кое-что… Я любил ее. Всепоглощающе, так что боялся забыться, уйти в это чувство и потеряться в нем, будто в утреннем тумане, освежающем нутро; неконтролируемо, так что опасался за собственные действия рядом с ней, порой, совершенно несогласованные с мозгом; безвылазно, так что иногда дыхание учащалось до такой степени, что горло горело от переизбытка воздуха, а в глазах темнело, рисуя яркие точки, точно вспышки, необъяснимой формы; так яростно и мощно, что мурашки шли по коже от страха захлебнуться в чувстве, уже, кажется, заменившем мне все внутренние системы, заполнив, будто вода стебель бальзамина. Я настолько привык к присутствию этой бестии в своем быту, что, будучи разлученным с ней в эти дни, не находил себе место, постоянно мечась в постели, будто припадочный, комкая простыни и разбрасывая подушки, - я уже дышать привычно без нее не мог, ибо привык, что в воздухе, струящемся по моим дыхательным путям, всегда есть толика ее зимнего аромата, согревающего душу. Я не готов был мириться с мыслью, что покои, располагающиеся за стеной, в метровой доступности, опустеют, покрывшись обильным слоем пыли, оставив в память о взбалмошной девице, проживавшей когда-то в их стенах, лишь тонкий запах парфюма да едва уловимый звон, исходящий от стен, впитавших ее смех. Лианна проникла в мою кровь и кости, водя в их состав, поэтому, чтобы отпустить ее, мне нужно разорвать себя на части. - Пусти! – Раздался из-за моей спины знакомый до паралича сердца крик. – Да уйди ты! Неосознанно я обернулся, оставив без внимания гостя, явно не обидевшегося, потому что сам сразу же, стоило первым ноткам повышенного тона коснуться нашего слуха, бросил взор на парадные врата дворца, где сейчас, ругаясь со стражем, пытавшимся, не применяя грубой физической силы, удержать ее на месте, изворачивалась в хватке железной перчатки Лианна. Ее волосы взъерошились, разметавшись в разные стороны и неряшливо легши на плечи каштановыми волнами. Голосовые связки, буквально рвущие кожу из-за отсутствия между той и костями хотя бы тончайшей прослойки, выступали двумя натянутыми гитарными струнами. Грудь, скованная корсетом, точно панцирем, тяжело вздымалась, словно отвыкла от морозного воздуха улицы, приспособившись к влажной, болотистой атмосфере подземелья. Ее дрожащие ладони, силившиеся оттолкнуть грузного стража, были словно изрисованы алыми красками с вкраплениями лилово-водросливых пятнышек. На сетчатке тут же воспоминанием отпечатался этот знакомый орнамент, украшавший тела заключенных, прибегнувших от осознания безысходности своего положения к единственному, что оставалось – бессмысленной агрессии. Раны, не оставившие на обнаженной коже девичьих рук живого места, будто летопись, ведали историю о том, как Старк, захлебываясь в рыданиях, колотила своими женственными кулачками по покрывшейся ржавым налетом решетке, ломая ногти и сбивая костяшки, трясла толстые прутья, стремясь сместить из гнезда, в итоге же лишь пачкаясь и натирая саднящие мозоли. Лианна плакала, безоговорочно. Может посторонний и мог связать мертвецкую бледность лица, отечность и опухлость глаз, слезящуюся слизистую ока, лихорадочные движения, будто попытки скрыться от всех и вся с накопившейся усталостью, однако я-то совершенно безошибочно мог установить, что она плакала, причем делая это строго в излюбленной манере – «в себя»: не выставляя напоказ соленые ручьи, бегущие по разалевшимся щекам, громкими завываниями привлекая публику, которая погладит по головке, спросит, что произошло, и милостиво предложит конфетку, чтобы утешиться – Старк плачет тихо, невообразимо тихо, так, что если не сконцентрировать взор на лужицах, скопившихся на нижней водной линии глаза, и отражающихся в вечернем свечении свечей дорожек, не поймешь. Лианна не допускает людей до своих слабостей, будто волк, которому по законам фольклора положено свирепствовать и рычать. Вот только она постоянно забывает, что как бы не старалась скрыть обиду, горечь, боль, слезы, терзающие изнутри, как бы не утыкалась по ночам лицом в подушку и как бы не затыкала ладонью рот, приглушая всхлипы, - каждая ее мысль, касающаяся предмета страданий, каждый вздох, заключенный в переплет ребер, каждая капелька, не пророненная и смахнутая раньше, чем успела образоваться, - всё, что таится и пытается спрятаться в пределах ее сердца, принимающего все удары на себя, читается, будто пергаментный лист, в ее глазах. Юбки ее платья смялись, корсет распустился, рукава обвисли, словно на голом манекене. Одним своим видом Лианна пугала и вынуждала сочувствовать одновременно. Она выглядела призраком, не спорю, однако ее внешний вид: весь потрепанный и разбитый – свидетельствовал ни о чем ином, как о внутренней стойкости: она перенесла эти дни, что были приручены сломить ее дух, заставить передумать, изменив отношение к Арье, раскаяться в содеянном и прийти с повинной к государю – она осталась неколебимой, более того, кажется, разозлилась еще сильнее. Я чувствовал, что все, на что рассчитывал отец, ссылая девушку в темницу, обратилось против него же, приняв противоположный знак: Лианна, пусть и выглядела подбитой и ущемленной, однако сохраняла то ни с чем не спутываемое пламя ярости в глазах. Пусть в ней иссякла сила, что прежде сдвигала небеса, но она была все той же – необузданной, замораживающей, завораживающей и несгибаемой, точно вьюга. В ней все еще бушевала свирепость непокорного океана и жила непотопляемая гордость. Пусть судьбоносный рок в лице отца и ослабил ее сердце, что прежде было тверже стали, однако в ней все еще пылала, словно первый огонь, воля бороться с этим «роком», искать пути к правде, находить их и не сдаваться. - Леди Лианна, - не поворачиваясь на лившиеся из уст девушки ругательства в адрес стража, окликнул ее король, безошибочно (хотя как можно было спутать Старк с кем-то?) опознав обладательницу столь обильного словаря изречений, доносящих до собеседника личное пренебрежение в популярной форме, окликнул миледи монарх, пристально следя за реакцией гостя на появление сестры. Старк, расслышав собственное имя, на секунду приостановила борьбу и удостоила вниманием источник звука, притом накинув на лицо выражение крайнего отвращения: прикусив язык, касаясь кончиком верхней губы, нахмурив нос и закатив глаза – словно в голосе правителя было нечто, что пробирало ее до мозга костей, задевая исключительные нервы, отвечающие за раздражение. Одарив затылок короля, задержавшись на нем не более, чем на мгновение, Лианна подняла взгляд чуть выше, столкнувшись взорами со старшим братом. Лишь на миг Старк остолбенела, будто перед ней предстал призрак, существование которого она отрицала: она оставила всяческие попытки выбраться из лап гвардейца, ослабившего к тому времени хватку практически до неразличимого касания, грудь ее парализовалась, так и не опустившись, глаза расширились, вместе со зрачками в них, заполонившими радужку почти полностью, оставив лишь светлую каемочку серого цвета. Синхронно с приоткрывшимся от удивления ртом леди сзади послышался сдавленный выдох, вырвавшийся из груди старшего Старка. В следующий же миг девушка, резко выдернув локоть из мясистых пальцев стража и, наскоро подобрав многочисленные юбки, бросилась вниз по ступенькам, стремясь навстречу брату, буквально выпорхнувшему из седла, спрыгнув на землю, и ринувшемуся в направлении девицы, несущейся к нему, отстукивая чаконный ритм каблуками. Они мчались друг к другу на всех парах, не замечая никаких преград: ни лестницы, уходившей из-под ног, ни меня и отца, чьи плечи столкнулись с телом Старка. В пять шагов парень достиг сестры, подхватив ту на последней ступени и заключив в объятия. Лианна зажмурила глаза, словно не веря в реальность происходящего, вцепилась тонкими пальцами в загривок брата, сжав волосы в кулаке, и заплакала, позабыв о людях, свидетельствующих столь долгожданную встречу и просто уткнувшись раскрасневшимся носом в крепкую шею. Боги, как они были счастливы, упиваясь одной лишь возможностью коснуться друг друга после столь длительной разлуки! Среди всех бед и несчастий, постигших их семью, они, точно оазис посреди пустыни, кажущийся вымыслом помутневшего разума, притягивали к себе, сияя невообразимой радостью, вселяя надежду на благополучный финал. Между ними не было ни миллиметра дистанции – они будто срослись в единое целое и могли проникнуть в мысли и чувства друг друга. Они были так близко и глубоко друг в друге, что не замечали ничего и никого вокруг, с головой погрузившись в столь уютную, семейную, желанную и забытую атмосферу, накрывшую их куполом, ограждающим от реалии. Они были так счастливы…так благополучны и радужны; улыбались так противоречиво, сочетая в минимальной приподнятости уголков губ и вымученность, свидетельствовавшую о запутанном пути, проделанном каждым, и лучистость, говорившую о небывалой радости, испытываемой обоими, и сладострастие, словно оба получили от жизни то, что желали с младенчества. Они были так открыты, чисты, искренни, откровенны. Так неподкупны и блаженны…что я почувствовал себя…лишним. Здесь, на пороге собственного дома, под родным небом, наблюдавшим за моим взрослением, я как никогда ранее ощутил собственную бесполезность, недостаточность и пустоцветность. Стало вдруг тихо и холодно, как в первые часы после отступления лихорадки, паразитирующей в моем теле после «судного дня», когда пришло вразумительное осознание всего, что свершилось за последние сутки: бесследное исчезновение Арьи, выступление Старк и ее арест, мой позорный обморок и патологическое уныние, захватившее мой организм в плен. Сейчас, как и тогда, я так остро и болезненно, до зуда внутреннего слоя кожи, испытал собственную никчемность и тщетность бытия, окружавшего меня, создававшего мой быт, характеризующего для меня мир, ознаменовавшего смысл существования, что я на мгновение выпал из реалии, вынесенный из нее шквалом терзающих мыслей, забравшихся под корку мозговой коры. Захотелось спрятаться, скрыться от этой душераздирающей картины, приносящей мне неимоверную боль, маскируемую мной под умиление, закрыть глаза и забыть, сделав вид, будто ни одного из обнимающихся и плачущих друг у друга на плечах Старков не существовало, проснуться два месяца назад в постели с молоденькой горничной, пускай фальшивой и неестественно приветливой, однако совершенно не трогающей ни фибры моей души, не колышущей естество и не вынуждающей тянуться к ней, словно к благу, удовлетворяющему важнейшую из потребностей. Перенестись на несколько недель назад, проигнорировать гортанный крик караульного и продолжить нежиться в постели, поприветствовать Старк лишь с подачи отца и не возненавидеть ее с первой секунды, предпочтя столь волнующему чувству, грозящему вылиться в любовь, беспечную симпатию, а лучше безразличие. Что бы было, если бы я в день нашей первой встречи не вышел во двор, плюясь лавой от гнева? Между нами не возникло бы этой неразрывной связи, сплетающей наши души, я бы не переживал из-за всего, что творится в ее каштановой голове, не прибегал к грубости и злорадству, пытаясь искоренить чувства к ней в зародыше, потому что их бы не было, не стремился бы к ней всем своим существом, не был бы зависим от ее аромата, взгляда, губ, не терзал бы сам себя, мечтая о ней ежесекундно, не спорил бы с отцом, доводя того до истерики, а себя до потери чувств, не лицезрел бы сейчас ее, утопающую в медвежьих объятиях брата и не ревновал бы ее к нему, испытывая переполняющую, валящую через уши ярость при виде его пакшей, овивающих ее талию. Было бы проще: я бы высыпался, не тратя ночи на бессмысленные грезах о ее образе, не истощал самого себя, размышляя о ее положении и возможностях помочь ей, меня не бросало бы в жар, стоило ее изящному стану забрезжить на горизонте, мои отношения с отцом маячили бы на пропастью, цепляясь за хлипкий трос, а не лежали рухлядью на ее дне, я был бы цел как морально, так и физически, не зная всех этих мук и пыток, коими измывался над собственным телом и душой, и продолжая распутный, беспорядный образ жизни, затрудняясь лишь при выборе рубахи на ночь. Было бы легче, значительно легче. По крайней мере Лианна не оставила бы во мне и моей жизни этот неизгладимый след, который неизвестно когда выветрится, не заставила бы преодолеть все то, через что я прошел, связавшись с ней, не представала бы перед глазами, стоило прикрыть веки. Ее не было бы в моей жизни…не было бы. И поэтому-то я отдам все, чтобы она осталась не только во мне, но и в моей жизни. Чтобы я не чувствовал той неуютности, сродни одиночеству, при виде двух волчат, воссоединивших свою стаю. Не завидовал и не проклинал бы старшего брата миледи, которому разрешено в любой момент прикоснуться к ней и не напороться на возмущенно-вопросительные взгляды общественности. Чтобы мог в любую секунду заявиться в ее покои и обнять, утоляя необходимость в ее близости, мог приласкать и поцеловать, не прячась в лабиринте под замком, мог взять за руку, обвив ее утонченное запястье, и впиться губами в ее кожу, покрывая поцелуями костяшки, фаланги, ноготки. Чтобы Лианна улыбалась мне так же тепло и сердечно, как когда-то Арье, чтоб пела для меня на ночь, сама засыпая на моей груди, опаляя жарким дыханием ключицы, чтоб смеялась так заливисто и весело, делясь действом, вызвавшим столь бурную реакцию, чтоб могла рассказать мне все, чтобы мы вместе решали проблемы, полагаясь друг на друга, безоговорочно доверяя, чтоб танцевали на балах, ловя одобрительные взгляды со стороны, чтобы Старк была моей! Бесповоротно моей… Я бы отдал все, лишь бы сейчас оказаться на месте ее брата, внимая ее рваным всхлипам и скользя ладонями вдоль позвоночника, шепча ласковые слова поддержки и признаваясь в том, как сильно скучал, очерчивая перстами ее лопатки и гладя взлохмаченные волосы, порабощаясь одному из лучших чувств на свете, когда обнимаешь любимого человека, а он обнимает в ответ крепче, словно оберегая и клянясь, что это последний раз, когда вы разлучались. - Лорд Старк, - показательно покашляв, подозвал гостя отец, видимо посчитав, что время, отведенное на приветствие двух волчат, истекло, - я распорядился о покоях, предоставленных Вам и Вашим сопровождающим на время пребывания, - проговорил он громче, явно настаивая на прерывании объятий брата с сестрой, на что парень, нехотя отлипнув от сестры, все так же алчно и взволнованно, будто боясь отпустить, вжимавшейся в его тело, схватившись за плечи, в пол-оборота взглянул на короля и растерянно, точно застанный врасплох, несколько раз кивнул тому, доказывая, что услышал и понял его. - Мы здесь не задержимся, - вновь взглянув в лицо сестры, отозвался Старк, одновременно поднося ладонь к щеке Лианны и радушно касаясь ее скул, невесомо проходясь по ним подушечками пальцев. Стараясь не подавать виду, что задет, я как можно незаметнее выдохнул загрязненный новостью воздух из легких и прикрыл глаза, пробуя утихомирить поднимающуюся внутри бурю. «Вдох – выдох», - вторил я сам себе, подкрепляя слова действием, незамедлительно ускоряющимся с каждой секундой. «Забудь. Оставь. Тебе это не нужно. Будут другие. Все скоро вернется на круги свая и будет как раньше. Все будет хорошо, Артур!» - шептал мне внутренний голос, для эффективности прогоняя по извилинам заряды молний, проецирующие воспоминания, связанные со временем, когда имя «Лианна» не ассоциировалось у меня ни с чем. И, клянусь, я счастлив бы был покориться подсознанию, веруя в то, что все так и случится, что, отпусти я миледи, мне не будет больно, что на ее место найдется тысяча и одна такая же. Каюсь, в глубине души я даже молил об этом, и возможно последовал бы этому зову, если бы шепот, разносящийся по организму, не принадлежал той самой девушке, кою я так тщательно пытаюсь вытравить из своих мыслей. Иронично. Глупо. И совершенно тупиково. Представьте зверя в клетке, у которой толпятся люди, день ото дня сменяющие друг друга, не вызывая привыкания. Но однажды к клетке подходит девочка с ясными светлыми глазами и шелковистыми каштановыми локонами; она приходит день за днем, формируя непреодолимое желание видеть ее; она кормит его с рук, не боясь заходить в обитель, общается с ним, занимая все свободное время. А тот лоснится перед ней, подставляя шерстку под ее нежные прикосновения, лезет лизаться и играться, забывая о том, что ничто не вечно. И однажды она не является. Возможно потому, что переехала со своими родителями в другой город. Просто оставляет его, даже не предупредив. А он ждет, как верный пес, вглядываясь в лица прохожих, стремясь уловить знакомые черты, однако ее нигде нет. Отставленный, брошенный, ненужный, словно игрушка, осточертевшая ребенку и закинутая в пыльный угол. Так же я чувствовал себя и сейчас. Я ведь изначально отдавал себе отчет в том, что Старк надолго не задержится в стенах Камелота, однако без конца строил иллюзии о совместном будущем, убеждая себя, что не позволю никому из ее прошлого хоть на лигу приблизиться к ней. И это самое ужасное: я осознавал риск, на который шел, понимал, что случится, если нас разлучат, однако все равно привык к ней, сосредоточив всего себя на ней. Я как тот зверь, застрявший в пространстве, повиснув во времени, отдалившийся от реалии, выстроив свой мир из надежд и ожиданий, не желающий возвращаться, скорбя о потери того элемента, служившего фундаментом его вымышленного мира, существующего исключительно для него. Лианна была фундаментом в моем мире, и если ее заберут – он канет в небытие, рухнув точно песчаный домик на прибрежье. - Разделите с нами вечернюю трапезу, лорд Старк, - вырывая меня из дум, произнес отец, сделав шаг в направлении пары волчат, до сих пор державшихся в объятиях друг друга, будто ополчившись против всего мира. Сделав финальный выдох, призванный заткнуть лившийся внутри водопад печали, я поднял веки. Однако стоило йоте света проскользнуть в зрачок, как я заметил пару зорких глаз, буквально режущих меня взглядом. Так смотрела только она. Только от нее исходил некий предостерегающий посыл, даже когда вся атмосфера вокруг была пропитана спокойствием и миром. И сейчас, находясь во власти рук старшего брата, уберегающих ее от любых внешних воздействий, она глядела на меня с вызовом, увлекая разум и подогревая кровь. - Сочту за честь, Ваше Величество, - невпопад отозвался Старк, ласково гладя сестру по затылку, бережно кладя ее голову себе на плечо. Они вновь обнялись. Отец прошел мимо, скоро поднявшись по ступеням. С неба струился снег, нашептывая на ухо песню, слышимую мной не так давно возле постели волчицы. А она все смотрела, улыбаясь уголками глаз то ли брату, то ли мне.