And make death proud to take us

Тише. Еще. Ш-ш-ш…Остановитесь. Замрите. Молю, всего на секунду зафиксируйте свое тело в одном положении. Прекратите перечить и умолкните. Захлопните, наконец, рот! Не открывайте его. Не дышите. Не думайте. Прислушайтесь и внимайте. Слышите? Тишина. Черт меня дери, как тихо. Словно человечество вымерло, прихватив с собой все, что способно хоть как-либо всколыхнуть хоть децибел воздуха. Тихо. Да в могиле больше звуков, нежели в черепе человека, отвлекшегося от мирской суматохи. Просто сошедшего с дистанции, окинув остальных атлетов, несущихся неизвестно куда сломя голову, трезвым взглядом, и осознавшего, что эта гонка – фальшь. Театральная сценка, сфабрикованная сумасбродными Богами, наблюдающими за своими фаворитами с трибун и делающими ставки на победителя в этой фикции жизни. Они гогочут, пригубляя вино из своих драгоценных чаш, тычут пальцами в лидера, рвущего из-под себя сам не понимая зачем, и одобрительно кивают, озорно посматривая на спидометр, указывающий, сколько времени осталось «спортсмену» бежать, сигналят продажному судье, без утайки вручая ему мешок золотых, веля добавить еще минуту, дабы насладиться зрелищем сполна. Наблюдатели омерзительны в своем безмерном чревоугодии и пышущей гордыни. Они без зазору упиваются лучшими винами и телами рабынь-женщин, в то время как смертный вырывается на финишную прямую, наивно полагая, что вот-вот ему даруют желанный приз, к коему он шел весь марафон, возложат венок на его слипшиеся от пота волосы, улыбнутся и пожмут руку, назвав равным. Однако ненавязчивый щелчок пальцев, измазанных в жире, одного из зрителей, и маленький человек падает навзничь в сантиметре от заветной мечты под оглушительный хохот остальных смотрителей. Пальцы бывшего участника, мучающегося в предсмертной агонии, из последних сил тянутся к призу. Слышится хруст костей и слабый стон, вырывающийся из горла недопобедителя, в последний момент оставляющего свою тщетную попытку. Очередной взрыв смеха, сопровождаемый аплодисментами и дифирамбами Богу, что добил мученика. Однако «герой» не спешит оставлять уже мертвую жертву, убрав ногу с верхней конечности. О, он сполна пользуется любовью публики, отвешивая на все четыре стороны света поклоны в пояс, раскланиваясь так, будто только что не прикончил человеческую жизнь, а создал сотню новых. Но все же, когда громадная стопа, обутая в тапочку из оленьей кожи поднимается над останками, на месте былых пальцев виднеется лишь горстка раскрошенных ногтей и обломки костей, местами стертых в порошок. А все остальные люди бегут, приободренные ухахатыванием всевышних, приняв их улюлюканья на свой счет. Ни один и не думает остановиться и обдумать ту игру, – чудовищную игру на выживание, приносящую высшим существам столько радости и веселья, – глупость, - фатальную глупость доверчивых смертных, идущих на поводу у организаторов, - власть, - неограниченную власть, объясняющую любое деяние высшего существа, которой наделил его сам человек. Мы ведь сами вручили палачу топор и возложили голову на плаху, взойдя на эшафот. Мы сами осознанно позволили этим монстрам распоряжаться собственными жизнями, оправдывая их бесчеловечность чем-то вроде: «Боги жестоки, на то они и Боги», - мы их создали, мы сами вогнали себя за стены арены, где бежим, подчиняясь субъектам, чье существование в принципе под вопросом. Боги, коими мы их назвали, вручая кнут и с надеждой во взгляде умоляя быть милостивыми и справедливыми, карать неверных и заступаться за немощных, наставлять сбившихся на путь истинный и прощать кающихся, согласно кивнули, алчно спившись пальцами в орудие пыток и присягнув собственным именем, что будут выполнять все вышеперечисленное, и отмахнулись от своих клятв, впервые опробовав пядь связанных конопельных канатов в деле. Боги, коими мы их окрестили, сами подставив оголенную спину под удар, не знают ни понимания, ни милосердия, ни поддержки, ни любви, потому что отчаявшиеся найти себя люди, впервые обратившиеся к небесам, узрев среди облаков этих демонов и назвав их «Богами», не имели ничего из представленного. Мы сами превратили себя в узников их адовых зверинцев, сами потакаем их недальновидным прихотям, сами плачемся, когда небесные уродцы нас не слышат, потому что сами же преподносим им в дар куда более интересные и занимательные вещи, нежели наши страдания. Мы сами изобрели «Божьи законы», сами себя по ним наказываем и тыкаем в них остальных, навязывая нашу бестолковую веру, с премудрым видом говоря: «Закон суров, но это закон», - не вполне вразумляя, что законность не означает справедливость: меня может покарать церковный суд за подобные мысли, однако от этого он не сделается правым. Мы словно приняли участие в негласном соревновании с прошлыми поколениями «Кто загонит себя в большие рамки» и ежедневно занимаемся самобичеванием, от души радуясь тому, что превзошли себя вчерашнего. Мы сами. Сами. Такая критически реалистичная картина откроется любому, кто хоть на миг подумает о сути нашего существования: опора на глухую надежду, грезы, коим не суждено реализоваться, потому что твари, воздвигнутые нами же на пьедестал, гонят нас по кругу из года в год, не позволяя остановиться и проанализировать пройденный путь, скоропостижное угасание и кромешный мрак. Вот теперь достаточно тихо. Тишина звенит в ваших ушах, провоцируя сказать что-нибудь, однако вы молчите, потому что заняты обдумыванием моей тирады. Много вопросов, еще больше возражений и лишь один согласный голос. Благодарю. Отчего я завел эту беседу, конфузя вас? Не знаю, право, само собой вышло. Просто иногда хочется подумать: когда чувствуешь, что мозг заржавел, когда тупость, будто раковая опухоль поглощает твой разум, когда общественное мнение начинает что-то значить, а ты так устал, что хочется впасть в вечный сон и проснуться лет так через сто, когда все это прекратится, когда сомнения покинут мое сердце, когда я забуду все, что произошло в эти пару месяцев, когда любовь иссякнет и выгорит до углей – тогда я проснусь. Сон и в правду казался лучшим лекарством, дабы забыться, уйти от всего, что свершается в округе, послав как можно дальше, и игнорировать нападки извне, однако я предпочел иное средство, гарантировавшее точно такой же эффект. Средство, наполовину наполненное темно-янтарной жидкостью, поступающей внутрь через продолговатое горлышко, - бутылку рома. Как обычно, пить, раскрывая весь букет напитка и одновременно уносясь в параллельную вселенную, где небо не осквернено обитанием этих чучел, чудящих подобие истины. Алкоголь, пожалуй, лучшее, что придумало человечество, нужно признать, - хоть где-то не ударили в грязь лицом. Он даровал столь необходимое опустошение, освобождая рассудок от дум о повседневных заботах для более философских тем, легкость, вводящую тело в своего рода транс, разливающийся по всему организму непередаваемым теплом, беззаботность, фильтровавшую пораженную ядом проблем реалии кровь, эйфорию, залечивающую любую рану будь-то разодранный о гвоздь локоть или изнывающая от нехватки любимой душа. Алкоголь понимал меня лучше меня самого, способствуя обнажению наболевшего, утаенного под половиком в самой запустевшей комнатке души, вынуждая проиграть в голове все, расставить все точки над «i» и посмеяться над собственной безалаберностью. Алкоголю было абсолютно плевать кто ты, с кем и что натворил, он не осуждал, выслушивая не встревая, не мучил нравоучениями, понимающе кивая и предлагая опустошить еще рюмку, не разорялся в попытках выяснить причину твоего действа и принудить осознать вину, лишь постепенно повышая дозу, играючи манипулируя твоим помутненным разумом, доводя до того, что ты сам во всем сознаешься и заплачешь в немой истерике, не мешал, жужжа над ухом пристыжающее «алкоголик, поди сопьешься!», он, словно старый, проверенный и закаленный временем друг, просто был рядом, ободряюще сжимающий твои пальцы у основания горла бутылки и тихо шепчущий «выпей, полегчает». И, честно, становилось легче. Пускай на время, но легче. Минусом этого идеального друга была недолговечность: несколько глотков, ты прилично пьян, распален и жаждешь больше и больше, чтобы, наконец, погрузиться сам в себя и не выходить недельку из этого блаженного состояния – а он предательски заканчивается, вынуждая твое не подчиняющееся никаким законам природы тело, живущее отдельной жизнью после второй бутыли, идти за очередным эликсиром для души. *** Уже вечерело. Рубиновый занавес не спеша накрывал прогнившую сцену нашего цирка, снежные хлопья остановили свой ход, позволяя насладиться высоким чистым зимним небом, забрызганным кровью солнца, словно бинты выделением из свежей раны. Облака, будто наскоро оторванные кусочки ваты, заполоняли небосклон, неряшливо разбросанные по нему, точно случайно. Светило, крадучись, уходило за горизонт, освобождая свой трон бледной сестре, уже стоявшей у его подножья со свитой звезд. Пара-тройка из тех уже заняли обговоренные позиции, сияя и притягивая взор. Последние лучи дня, словно прощаясь, проникали в покои, озаряя весь хаос и беспокойную ауру, господствующую в них. Одинокий преломленный в мою сторону багровый лучик осветил и камин, потонув в обжигающем пламени, лижущем камни. Не помню, сколько я уже сидел так, в одном положении, уставившись в одну точку и с периодической постоянностью поднося ром к губам. То ли с утра…А, нет, с утра я встречал лорда Брандона Старка, явившегося за своей ненаглядной сестрицей…Должно быть, днем…Тоже нет, тогда я выслушивал эпопею отца о том, как часто дышу, или подобный бред, во время которого все равно занимал мысли двумя волчатами, что словно два кентавра, вскочив по скакунам, умчались на конную прогулку в лес…А, точно! Сразу же после этой животрепещущей беседы, стоило мне доволочить свою тушу до двери и столкнуться возле нее с девицей Старк, идущей мне навстречу с противоположной стороны, явно возвращаясь с того свидания с братом. Как сейчас помню, две фигуры, замаячившие в другом конце коридора, и мой непроизвольно замедлившийся шаг; тот стан, что повыше и покрупнее с чувством сжимает в объятиях тот, что помельче и потоньше, и мое сдавленное горло, отказывающееся пропускать воздух в легкие; тот, что помассивнее, отступает на несколько шагов, провожаемый ладонью того, что поизящнее, и мои веки, плавно опускающиеся перед белочной оболочкой; отчетливые шаги, узнаваемые среди миллиона, и мой судорожный вздох, служащий сигналом открыть глаза; лицеприятный анфас, обличающий леди Лианну, и мое шумное сглатывание при воспоминании об аналогичной ситуации, произошедшей здесь же несколько недель назад; ее неуверенная нервная улыбка с едва уловимо дрожащим уголком губы, и моя начавшая притягиваться к земле нижняя челюсть; ее усмиряющий саму себя выдох, прокатывающийся по моему телу цунами мурашек, и мой, будто испуганный, рывок к двери, отражающийся опусканием рутиловых глаз в пол; взаимный короткий приветственный кивок, и наше одновременное безмолвное расхождение по комнатам. Словно ничего и не было: ни неприязни при первой встрече, ни угроз в первые дни сожительства, ни зависти в отношении Гвен, ни насмешек, бросаемых в меня во время тренировок, ни гримас, посылаемых в сторону леди за глаза, ни ранений, обрабатываемых в комнатушке лучшей подруги, ни танцев под аккомпанемент струнных и тяжелых взглядов присутствующих в зале, ни соперничества на раскаленном песке стадиона, ни злобы на девичью неосмотрительность и самоуверенность, ни ревности к вестеросскому принцу, ни заступничества и крови в осеннем лесу, ни отторжения сердечных чувств возле ее постели, ни бесед в сумерках комнаты, пропитанной холодом, ни смеха в заснеженном саду, ни прогулок по ночному Камелоту, ни подарка виде синей розы, ни объятий у «Таверны старого Сома», ни драки за несчастного ребенка с неуравновешенными громилами, ни заботы ухода за чадом, ни слез по нему, ни поцелуев в промозглом подземелье, ни споров с королем в тронном зале, ни затяжных взглядов, ни непотопляемой даже в спиртном любви, – словно лишь соседи. Как натренировались за два месяца. В лучших традициях. Дверь сзади нестройно заскрипела, застав меня врасплох, вынудив дернуться от неожиданности. Должно быть Мерлин, явившийся раньше срока расстилать мою постель ко сну, - это можно, даже следует, проигнорировать, дабы не смущать парня своим бесхозным видом, - сейчас покопошится около постели, удручающе вздохнет, заметив возле меня пару пустых бутылок, и удалится, на этот раз, бесшумно затворив за собой дверь. Парень никогда не одобрял моего пьянства и разбойнического разорения винного тайника, располагавшегося за настенным холстом рядом с окном. Порой, чешась от желания удобрить желудок парой глотков красного терпкого напитка, я подавлял в себе это искушение, возрождая в памяти именно образ долговязого мальчишки-сквайра, комментирующего завал стеклянных сосудов, переливающихся на солнце разноцветными бликами, красноречивым затиханием, сменяющим расторопную скороговорку, характеризующую его манеру речи, затяжной паузой, давящей на ушную мембрану, вынуждая объясняться, оправдываясь, словно мальчишка, измазавший новый камзол. Верно, со стороны это выглядело уморительно: худощавый подросток-слуга, вскинувший брови в немом возмущении, выслушивая несвязный лепет, льющийся одним ярко окрашенным эмоциями потоком и сопровождаемый активной жестикуляцией, больше смахивающей на танец водяного плясуна, от девятнадцатилетнего кронпринца Камелота. Только вот сегодня воображение явно было занято воссозданием иных образов, нежели мой паж, поэтому упустило возможность огородить меня от порока, когда-нибудь загонящего меня в могилу. Давай, Мерлин, покряхти, привлекая внимание, а затем скоренько отведи взор, мол, я тут просто убираю, но раз уж Вы удостоили мою персону своим взглядом, то так, для справки, Вы гробите свой организм, уходя в запой второй раз за неделю! Он, верно, слишком мал, чтобы понять, что некоторые моменты в жизни переживаются исключительно при участии бутылки. И да, я знаю, что чересчур злоупотребляю алкоголем, что практически зависим, но дело в том, что спасти от него меня может лишь моя другая зависимость, отныне совершенно чуждая мне. Все. Мне плевать. Лианна Старк ничегошеньки для меня не значит. Кто это вообще? А, та девушка, живущая за стеной? Вот и познакомились. Да пошла она… Интересно, а есть напиток, стирающий определенные участки памяти? Вот чем бы я упился до смерти, а то к рому уже, видимо, иммунитет выработался. Дверь вновь выдала раздражающий своей протяжностью мекающий звук, будто стоявший на пороге намеренно шире открывал ее, стремясь обратить мой взор в его сторону. Чертовы петли. Если это стражник, присланный отцом, чтобы сопроводить меня на ужин…Стоп. Один приходил уже полторы бутылки назад известить о переносе трапезы на завтрашний вечер из-за неудовлетворительного состояния здоровья Его Величества. Хотя, наверняка отец всего лишь утомился, изымая мой мозг из черепной коробки, а любоваться со Старками в лишний раз причин не нашел. Тогда… Я лениво покосился в сторону входа, в то же время изобретая способ, как рассосать мутную пелену на радужках, кричащую о моем беспросветном опьянении. Однако, не уловив у двери ни малейшего телодвижения, я обернулся полностью, предполагая, что какой-то шутник-поваренок решил пошалить, дернув за ручку покоев наследного кронпринца, посчитав жизнь слишком скучной и бесперспективной и испытать судьбу. - У тебя есть еще? – Я едва не протрезвел, уловив звуки, остужающие кипящую кровь, поэтому пару раз моргнул, не веря собственным глазам, проецирующим пошатывающийся стан моей недалекой соседки, опирающийся на косяк двери. По версии моих очей она подпирала своим плечом деревянную дощечку, то и дело переминаясь с ноги на ногу. С нашей последней встречи в ней не изменилось решительно ничего, кроме прически, сейчас выглядевшей более…специфично: на месте высокого пучка, убранного на время прогулки, чтобы волосы не лезли в лицо, красовалось нечто, соизмеримое с расформировавшейся пряжей – мелкие выбившиеся прядки, обрамляющие лицо, вились непропорциональными шелкопрядами, добрая половина основы прошлой прически расплелась, распластавшись по плечам, а оставшаяся часть висела на выпавшей шпильке. В прочем же все то же: конный костюм, узкие сапоги до колен, кожаные перчатки до локтя, даже барвинковый плащ с прямоугольными вставками из красного сукна, закрепленный спереди серебряной брошью в виде волчьего клыка, сохранился, лишь слегка помялся – за исключением одной добавившейся детали, явно не вписывавшейся в прошлый наряд – пузатенькой бутыли, коей леди играючи помахивала, расплескивая по стенкам некую субстанцию, скопившуюся на дне. По-моему, я изрядно перебрал сегодня, раз мне не только мерещится подобный абсурдный образ, но и слышится с трудом выговариваемая заплетающимся языком речь Лианны. Нужно завязывать и отправляться на боковую, пока еще чего похлеще не пригрезилось. Это последняя бутылка, и чтоб я еще хоть раз за этот день только вспомнил о заначке! Старк, изыйди… - О, чудненько, - Лианна, едва держась на ногах, ввалилась в комнату, на ощупь захлопнув дверь, с уже привычным скрипом вернувшуюся на положенное место, и развязной походкой прошла внутрь, - дай-ка, - буквально плюхнувшись рядом со мной, приземлившись с глухим хлопком коленей о пол, она, смачно причмокнув, пройдясь языком по пересохшей верхней губе, бесцеремонно выхватила из моей руки бутыль, намереваясь в следующий же миг приложить ее горлышко к губам, однако я притормозил ее намерения, придержав ее трясущуюся руку за запястье. – Что? – Как ни в чем ни бывало, поинтересовалась леди, невинно изгибая брови, надувая щечки и выкатывая нижнюю губу, но уловив в моих очах не то что замешательство, откровенный шок и отказ верить в разворачивающуюся передо мной картину, сомкнула губы в недовольную полосу. - Старк, ты не в себе, - только и вымолвил я, пересилив громадный барьер абсолютного непонимания, что, черт возьми, здесь происходит, и что эта девица, мать ее, творит. - Как, в прочем, и ты, - преспокойно, точно обыденнее ситуации не придумаешь, прошептала Лианна, хитро прищурив глаза и наклонив основание сосуда в мою сторону, после чего, приложив минимум усилий, воспользовавшись моей растерянностью в сложившемся положении, высвободила руку из оков. Без задней мысли поднеся напиток ко рту, она прильнула к нему губами, обхватив горлышко, и сделала два приличных глотка, но тут же откинула от себя бутылку, небрежно всунув ее обратно в мои пальцы, и закашлялась, прикрывшись тыльной стороной ладони и нахмурившись. - Седьмое пекло! – Хрипло простонала она, исподлобья глядя на злосчастный напиток, покоившийся в моей руке. – Как ты это пьешь? – Подняв чуть рассредоточенный взор на меня, поинтересовалась Лианна, передернув плечами при воспоминании о горечи рома. - Милая, алкоголизм – это искусство, - с многозначительным видом деловито проговорил я, поднеся откупоренную пробку к носу и вдохнув осевшие на древесине гранулы развеянного аромата. – Этому учатся годами, так что так, с бухты-барахты, ром не распробуешь… - Ну, куда уж мне до такого гурмана, как ты! – Ехидно усмехнулась девушка, не упустив возможности съязвить, однако вновь потянулась за бутылкой. В данный момент часть ее натуры, отвечавшая за сложные взаимоотношения и удержание дистанции, наклюкавшись в дрова и храпя, спала мирным сном в каком-то дальнем углу, оставив свой охранный пост и позволив Лианне быть раскованной и дерзкой, не предупредив безумной идеи заявиться ко мне в столь поздний час и распивать со мной ром, совершенно позабыв о преграде, вздымающейся между нами, не допуская общения без скрежета зубов и задержки дыхания. Решись Старк прийти сюда, будучи хоть на йоту трезвее, мы сейчас настойчиво делали бы вид, будто приходимся друг другу не более чем собутыльниками, протягивающими руку помощи в одинокий вечер, скрашивая его. Она бы, опомнившись и вразумив, во что вляпалась, принимала бы из моих рук ром, стараясь избежать соприкосновения, а если уж и дотрагивалась хоть бы до ноготка, зарделась, отдергивая кисть и старательно избегая прямого зрительного контакта, выводя меня из себя и провоцируя намеренно ловить ее ускользающий взор, подставляясь под ее касания, потому что мне не хватило бы духу прогнать ее, а она чересчур уперта, чтобы примириться с собственной ошибкой. Только вот зачем, спрашивается, она явилась ко мне сейчас вся такая разнеженная, раскрепощенная и шестнадцатилетняя? Чтобы даже в кромешном беспамятстве, навеянном алкоголем, напомнить мне о покинутости и немощности? А если бы я заседал не в одиночестве а, например, решил разделить свое горе с друзьями-рыцарями? Она бы так же вломилась в наш круг, продефилировав прямо в центр компании? Глупая-глупая, ничегошеньки не соображающая девчонка, умудряющаяся даже подшофе выглядеть притягивающе и крышесносно. Она была пьяна вдрызг, разгорячена, неуправляема и бескомпромиссна, поэтому едва ли подразумевала какой-либо скрытый подтекст под показательно неторопливым стягиванием с рук перчаток – палец за пальцем, по отдельности – и расстегиванием булавки плаща, скатившегося с ее плеч водопадом хорошо отделанной материи, как это обычно прослеживалось в любом ее действии. Не выпей я еще хоть грамм, заключил бы, что это очередная ее манипуляция моими мозговыми извилинами, призванная доказать, что даже в моей обители девушка будет творить, что вздумается, мол, захотела и сняла, а ты, дорогой, глотай слюнки, утешаясь мягкими изгибами моего невинного тела, в свете камина приобретшего размытый черный контур. Я бы отыскал тайный умысел и в смене ее положения, демонстрирующей моей распаленной и неумолимой фантазии стройность ее ножек, обтянутых парусиной тканью, поэтому продолжал бы самозабвенно глядеть в нутро пламени, задумываясь о схожести того с людьми, дышащими тем же воздухом, тухнущими без него и никогда не горящими вечно. Я счел бы это провокацией на бис и отказался принимать участие в писанной ею комедии со мной в главной роли. Однако я был пьян до такой степени, что без какого-либо рода стеснения, вытянув вперед левую ногу, подложив под колено стопу правой и откинувшись на спину, приподнявшись в локтях, без зазору разглядывал свою собеседницу, переместившуюся ближе к камину, приняв одновременно непринужденно-расслабленную, будто принятую исключительно для удобства, и будоражуще-развратную позу, манящую разведенными в противоположные стороны коленями, одно из которых находилось в двух сантиметрах от меня, практически приглашая частичка за частичкой изучить внутреннюю сторону ее бедра, следом переместиться под хлопок прогулочной рубахи на плоский живот, а затем… Так…Я пьян, но не до такой степени, чтобы не контролировать самораспускающиеся руки, отправляющиеся реализовывать задумки разгулявшегося воображения, отключить рассудок, усердно отыскивающий аналог лианинной фигуре, не завязать нейтральный разговор, заняв мозг обработкой поступающей информации, а не вымыслом выше представленного: - Сколько ты выпила? – Как можно более естественным тоном поинтересовался я, подавляя результаты прошедшего возбуждения. - Прилично, - коротко отозвалась Лианна, повернувшись в сторону пустой бутыли, оставленной поодаль, и толкнув ее указательным пальцем, опрокидывая на бок, - ты, вижу, тоже. - Верно, - утвердительно кивнул я, подкрепляя слова очередным глотком рома. Отчего-то, сам не знаю, Старк засмеялась. Так непривычно и неправильно, истерично и горько, что я невольно подхватил эту мелодию, реквиемом играющую на похоронах нашей короткой, но столь чувственной истории. Так посмотреть, это и вправду поминки: псевдо улыбки, удерживающие град слез, алкоголь, заменяющий воду, и скорбящие люди – панихида по этой до чертиков простой и в тоже время переполненной бредом, кой, кажется, может прийти в голову только напрочь съехавшему маразматику, истории: красавица-леди приезжает в королевство прекрасного принца, и тот, преодолевая вместе с ней испытания судьбы, незаметно сам для себя влюбляется. Есть лишь одно «но» в этой, кажется, классической сказке: это не сладкий роман, в подобных которому читатель испортил себе желудок, это горькая пилюля едкой истины. А мы смеемся, потому что ничего боле не остается, потому что все лучше, чем обсуждать это. Мы смеемся продолжительно, гулко, больно и безысходно, запрокидывая голову, обнажаясь друг перед другом, расплываясь в натянутых ухмылках, плывя по одному течению, уносящему нас в полный безвозвратный хаос, подрагивая грудью, вместе тоня в зыбучих песках отчаяния, потому что знаем общую причину нашего хохота, потому что никогда не сознаемся в том, что как два ребенка, доверившиеся человеку, увлекшему наше внимание, и отдавшие ему лучшую игрушку, кою берегли даже от родителей, потому что вляпались в одно и то же дерьмо под названием «любовь». Мы улыбаемся так вымученно и, одновременно, счастливо, словно, убегая всю жизнь от пожаров реалии, наконец, достигли долгожданного берега моря наших грез. Словно пройденный путь стоил финала. Я ненавязчиво касаюсь кисти Лианны, трогая ее кольцо, вспоминая миг, когда впервые отчетливо рассмотрел его, а она не противится, отдергивая руку и сжимая ту в кулак, точно забыв о неприступности, вросшей в ее тело, и простодушно откидывая ее прочь, слегка растопыривая пальцы, дозволяя почти что переплестись им с моими. Старк, продолжая расплываться в ухмылке, глядит на меня в пол-оборота, практически гладя взором – так ласково и тепло, без заносчивости и цинизма, впервые открывая мне истинное лицо из-под вуали дневной холодности и бесстрастия. И даже сейчас, когда ее волосы птичьим гнездом топорщатся на голове, взгляд блудлив, а губы бледны, как у мертвеца, - она нечеловечески красива. Казалось, будто алкоголь только прибавляло ей красоты: щеки ее горели, глаза светились ярким, лихорадочным блеском. «Словно дикий огонь» - думалось мне. Незаметно сами для себя мы оказались так близко, что буквально слились в единое целое. Ее голова мирно покоилась на моем животе, недовольно ворочаясь, когда я запускал в ее спутавшиеся каштановые локоны пальцы, натягивая и расчесывая свободной рукой во время того, как вторая обхватывала горлышко все той же бутыли рома, не опустевшей, кажется, ни на толику, стоявшей ровно между нами, однако даже не думая сменить местонахождения. По обыкновению озябшие тонкие пальчики Старк возлежали поверх моих фаланг, цепляясь и сплетаясь с ними, вторая же рука оказалась закинута за голову и переброшена через мой пояс, так что даже если бы хотел, я бы не вырвался из этого блаженного плена. Ноги мои сохранили прежнее положение, а вот лианнины вытянулись, как и мои, однако колено располагалось не параллельно полу, а перпендикулярно. Мы оба изучали потолок и его виртуозные своды, настраивающие на думы, не забивающие мозг. Мы говорили о всякой чуши, волнующей нас, но никогда не выносимой на общественный суд, обсуждали темы, никогда не пришедшие бы в голову здравомыслящему человеку, много ругались, словно позабыв о цензурном уставе, и смеялись, порой хмурясь, представляя предмет наших обсуждений наяву. Старк рассказала, как провела сегодняшнюю прогулку с братом, как он, истинный северянин, управляющийся с кобылой одной силой мысли, чуть не был позорно сброшен выделенной ему вороной лошадью, видимо, струсившей при виде такого медведя, и как Брандон пытался поспеть за сивым скакуном сестры, коя неслась через густой лес, не жалея копыт. Я же поделился скромным содержанием нашей воспитательной беседы с отцом, навеяв девушке воспоминания о ее поучительных отцовских уроках. Совершенно заплутав в линиях разговора, мы внезапно очутились в самом эпицентре новостей, касающихся наших разногласий с королем, где Лианна раскрыла свои планы по спасению Арьи и проведения суда, ошарашив меня новостью, что ни в подземелье, ни в тронном зале я очутиться не должен был, ибо это подрывало мой авторитет: - Ты дура, Старк, - тяжело вздохнув, прошептал я, сжимая в ладони прядь ее растрепанных волос, отчего миледи едва слышно зашипела. - Знаю, Артур, - сжав свободную руку в кулак, она повернула голову в сторону моей, уставившись в мой подбородок, - приехать сюда было чудовищной ошибкой… - Просто заткнись, - тихонько зарычав, выдохнул я, пробираясь пальцами к самым корням и легонько массируя, срывая с уст Лианны протяжный стон. Странной пришлась мне ее фраза. Что если бы в тот роковой день ор караульного не поднял меня с постели, и я продолжил бы до обеда нежиться под одеялом? Все бы изменилось: я остался бы тем безответственным повесой, жаждущим лишь веселья и ненавидящим скуку, отец очерствел бы в конец, утонув в воспоминаниях о матери, двор бы никогда не услышал смеха малютки Арьи и не нашел бы повода для сплетен обо мне и Лианне, потому что никто бы никогда не узрел ее красоты и силы, ибо ее бы для них не существовало. Не прибудь Старк в Камелот, все было бы по-иному, как год назад. Тогда все было другим, и я в том числе. Я и не представлял себя таким, какой есть сейчас. Я не собирался становиться таким, лицезреющим мир в его правдивых красках, а не из-за пелены розовых очков, сглаживающих и выравнивающих недочеты, отчасти подозрительным к словам и жестам, рассказывающим куда больше, нежели хотел их исполнитель, воспламеняющимся от одного только колкого высказывания, тут же бросаясь на оппонента с массой претензий…Год назад меня в полной мере устраивала жизнь ленивого балагура, у которого звезды над головой удачно сошлись, и он родился в королевской семье: я жил в собственную усладу, даже не заботясь о каких-либо проблемах, помимо прыщичка, выскочившего на носу, не заморачиваясь в общении с окружающими, наплевательски относясь к их лепету, и не ища любви одной единственной девушки, ибо всегда был окутан женским вниманием, будто младенец простынями. Мне было хорошо лишь от мысли, что я принц, и мне дозволено все на свете, что каждый мой чих влечет за собой неимоверное волнение, точно даже дворовой шавке я прихожусь единственным сыном. Мнение окружающих играло для меня решающую роль, исходя из которой, я делал каждый свой важнейший, как мне тогда казалось, шаг. Теперь же оправдывать чьи-либо надежды не является целью моего существования. Сейчас мой статус порождает в моей голове одни лишь вопросы, находящие в ответ лишь недомолвки со стороны разума, путающегося во всех переплетениях дум. Иногда меня пугает то, кем бы я стал, склеив свой трон из подхалимств дворцовой челяди, видящей во мне лишь фарфоровую куклу, коей можно играть, как вздумается, дергая за ниточки, воплощая в жизнь собственные прихоти, отвлекая меня от правления вечными охотами, помпезными пиршествами и женщинами на любой вкус, не допуская до разрешения политических задач. Меня страшило то, во что бы я превратился, потакая воли двора, высасывающего все жилы из народа, живущего у вельмож под подошвой. Сейчас, оглядываясь назад, я понимал, что одна лишь встреча может сотворить с человеком невозможное. - Неужели ты хотела бы выйти за Баратеона и наплодить с ним детей? - Седьмое пекло, конечно нет, - подавившись воздухом от услышанного, закашлялась Старк, - я скорее сброшусь с отвесного утеса Штормового Предела, чем произведу на свет хоть одно чадо от его семени, - она неуютно поежилась, глубже зарываясь в мои объятия. Неловко признать, однако я был не в силах сдержать улыбки, услышав подобный ультиматум. Нет, я не был ревнивым собственником, отслеживающим каждый вздох своей пассии, ни в коем случае, скорее наоборот, я наплевательски относился к своим любовницам, олицетворяя в себе верх невежества в плане отношений. Дело в том, что стоило мне познать прелесть женского тела, как я яростно кинулся наслаждаться всеми дозволительными удовольствиями, не заметив, как перестал видеть в девушках что-то, помимо источника удовлетворения моих потребностей. Животное желание приравнивалось мной к влюбленности, и я «влюблялся» и был «любим», однако эта любовь только раздражала мое воображение и самолюбие, в то время, как сердце осталось пусто…Мне было скучно со своими фаворитками вне постели, а последняя скоро остывала, требуя смены партнерши. Постепенно я начал без разбору пускать девушек в свое ложе, исключая сословные и статусные различия, ибо любовь дикарки немногим лучше любви высокородной леди: простосердечие одной так же надоедает, как и кокетство другой. Разумеется, удовольствия эти мне опротивели, однако, держа очередную служанку на коленях, целуя ее локоны, скажем, цвета смоли и умиляясь лукавому звонкому смеху, я, возбуждая в памяти то время, когда внутри что-то екало при сих действиях, продолжал развлекаться с ней. Я гнил: душа моя, избалованная светом, совершенно истосковалась по искренним чувствам, беспокойное, ненасытное сердце изо дня в день страдало, ранясь о корысть и честолюбивые помыслы девушек, греющих простыни моей кровати, из-за чего становилось одинаково равнодушно как к печали, так и к наслаждению, а жизнь, кажется, наполненная бессчетным количеством интересных и любопытных событий, пустела день ото дня. Старк же умудрилась впервые за долгое время завести мое сердце, смахнув с него паутину. Она, черт, как это нелепо звучит, ангел, посланный мне сострадательной судьбой… - И как, собственно, тогда ты собираешься жить с ним? – Искренне не улавливая логики этой женщины, спросил я, нахмурив лоб. - Кто тебе сказал, что я вернусь к нему? – Точно в той же интонации парировала миледи, приподнимая голову, пропуская на место, где грелась копна ее локонов, прогретый, однако кажущийся мерзлым воздух комнаты. – Неужели ты думаешь, что если я один раз сбежала от него, не смогу и второй? – Она изогнула брови домиком, расплываясь в коварной ухмылке, не предвещающей ничего доброго. – О, Артур, ты здорово недооцениваешь моих сил! – Засмеялась она, переворачиваясь на живот, отпуская бутыль, и укладывая голову мне на солнечное сплетение, подложив обратную сторону освободившейся ладони. - Не просветишь? – Постаравшись придать голосу былую веселость, хотя мне было вовсе не до смеха от очередной безумной задумки, неизвестно во что выльющейся, я лениво огладил лицо Старк, проведя невидимую линию по скуле. - В Вестеросе люди судачат о том, что Рейегар похитил меня и увез в Дорн, где дни и ночи напролет насилует, - пропыхтела Лианна, не замечая, как мои фаланги вытаскивают из ее кудрей давно ничего не крепящую заколку, - Рейегар…Артур…меня! – Словно не веря собственным словам, проговорила она, впервые за время беседы повысив голос и приоткрыв от изумления рот. – Люди настолько глупы, что могли допустить подобную мысль и распространить, так что она дошла до моего дорогого женишка, и тот готовит восстание во имя своей бессмертной любви, - пробухтела она мне в рубаху, уткнувшись лбом в атласное сукно, словно поражаясь тому, чем обратился ее побег и прятки от всего мира. - Однако они даже помыслить не могут, что я добровольно отправилась в Камелот и нахожусь в уютных объятиях его кронпринца, - вновь поерзав около меня, миледи перекинула ногу через мой корпус, улегшись на меня сверху так, что теперь я ощущал грудью ее теплое дыхание, сам выдыхая в ее макушку. - И что ты собираешься сделать? – Как-то инерционно переместив руки на бедра девушки, поинтересовался я, трясь, точно котенок, подбородком о ее висок и наслаждаясь теснотой в грудной клетке, вызванной давлением тела Старк на мое. - Вернусь, объяснюсь с семьей, Робертом, авось что-нибудь да выйдет, а затем, опозоренная и презираемая всем светом я отправлюсь путешествовать по миру, никем не узнаваемая и никому не должная… - нараспев произнося свою поэтичную речь, шептала девушка, выводя на груди моей витиеватые узоры. - Романтично и слишком идеально, чтобы быть возможным к осуществлению. Как отреагировал на этот план Брандон? - Сначала хохотал, не веря в мою серьезность, затем негодовал, поняв, что я не отступлюсь, потом смирился, уразумев, что останавливать меня бессмысленно, - невозмутимо пожала плечами, мол, ничего нового, Старк, перебирая своими резвыми пальчиками завязки моей рубахи. - Ты порождаешь хаос, Лианна, - выдохнул я в воздух, аккуратно поднимаясь ладонью вдоль ее стана до кисти, мирно ласкающей мои ключицы, и, сплетя наши пальцы, поднес замок к своим губам, прильнув к тонким фалангам со всей юношеской горячностью. - Ты как мой второй старший брат Нед. Он тоже считает, что «хуже хаоса нет ничего страшнее, потому что в нем начинается безумие, слом всех и всяких правил», - придав голосу принужденной надменности и саркастической торжественности, видимо, цитируя брата, пробасила она. – Ваша ошибка в том, что вы оба верите, что мир существует по неким правилам, что в нем имеется смысл и порядок, - Лианна, словно ящерицы, цепляясь за мое плечо, ловко скользнула вверх по моему торсу, оказавшись нос к носу с моей физиономией. – Пойми, жизнь – это хаос. Нет в ней никакого порядка…и правил тоже нет, - прошептала она едва слышно в самые мои губы, вливаясь в ритм моего жаркого дыхания. В мгновение голова моя закружилась, перевернув образ Старк, лицо которой то ли от удручающего разговора, то ли от моей зашкаливающей близости покрылось тусклой бледностью и слегка подрагивало в уголках губ, силясь улыбнуться, однако лишь изобличало душевное волнение девушки. Кисть, не отягощенная моей пышущей вулканическим жаром ладонью, без цели бродила по мускулистому плечу, очерчивая его рельеф, изредка и словно в шутку задевая его ноготками. Грудь ее то высоко поднималась, выдавая небывалый внутренний трепет, то недвижимо замирала, точно парализованная. Она, практически не дыша, незаметно втягивала в ноздри животворящий воздух. Все ее естество растворялось в моей фигуре, обхватившей ее со спины и необратимо движущейся руками вниз, к ягодицам. Испытываемые оба аналогичным искушением, точно змей, подстрекающим нас совершить столь долго откладываемое и оттого желаемое только сильнее, мы томили друг друга невыносимо короткой дистанцией, разлучавшей нас, секунда за секундой вершащей исход. В очах моих то и дело темнело, когда Старк сильнее, точно испытывая на прочность, вжималась в мой торс, отбирая и без того крохотную дозу воздуха. Во рту пересохло, однако я не находил в себе сил сомкнуть чуть приоткрытый рот; глаза зудели, однако я не решался моргнуть, обрезав этот кадр, обнажающий противоречие и всеобъемлющую борьбу в старковских глазах, безмерно долго глядящих в мои губы; кончики пальцев подрагивали, однако я еще мог сопротивляться чарующей мой рассудок пелене, глушащей порыв того образумить меня и убраться из этого медленно затворяющегося капкана сейчас же. Однако я словно был погружен в осознанный сон: мыслил, чувствовал и собирался что-то сделать, однако не мог ничего предпринять, будто находясь за невидимым заграждением. Лианна, резко выдохнув мне в губы, словно решаясь на что-то, приподнялась еще выше и, зажмурив глаза, прикоснулась к моим губам, всосав верхнюю губу и прикусив ее с внутренней стороны. Она, точно ребенок, кормящий неизвестное животное его любимым лакомством, осторожно, будто боясь спугнуть или, что страшнее, навлечь гнев, льнула ко мне, даже не пытаясь углубить поцелуй. Она действовала с ювелирной точностью, словно от ее промаха зависела судьба человечества, словно, оступившись и рассердив меня, она могла лишиться жизни. Все ее переживания, будто зеркало, отражало лицо, тут же напрягшееся: надломленные в некой мольбе брови, алые пятна, сахарной крошкой усыпавшие ее щеки, разрумянившийся, точно на морозе, нос…Она боялась неизвестно чего, неосознанно трясясь осиновым листом в моих объятиях. Поцелуй продлился не больше пяти секунд, однако заставил мой губы налиться кровью, глаза заблестеть стальным блеском, волоски на шее встать дыбом, живот заполниться чем-то теплым, тяжелым, тянущим, а пах отяжелеть. Но стоило мне только податься вперед, дабы перехватить инициативу и со всей вскипевшей яростью впиться в ее рот, Старк отступила, утекши от меня, словно вода с берега, оставив в виде пены лишь послевкусие. - Мы ведь просто пьяны, - не поднимая век, прошептала она, закрывая ладонями очи, видимо стараясь оправдаться в собственных глазах за эту непростительную слабость. Все так же храня глаза затворенными, она приподнялась, опершись на мои пластины груди, и, согнув ноги в коленях, села мне на живот. Я наблюдал за ее действиями завороженным взором хищного зверя, пытавшегося подавить начавший возрастать животный инстинкт и угомонить бешено колотящееся под ребрами сердце. Вместо ответа я так же, как и она, принял сидячее положение, утыкаясь головой в ее ключицы и, обхватив ее за талию, сильнее прижал к себе, заслужив неосязаемое поглаживание волос затылка и влажный поцелуй в лоб. Мы пытались…Вы свидетельствовали наши жалкие попытки оторваться друг от друга. Мы, клянусь, искренне желали бы уметь владеть той бурей, рождаемой под коркой естества при виде друг друга. Мы хотели бы научиться закрывать глаза и не слушать биения сердец друг друга, однако были настолько слабы и немощны, что всякий раз, что помышляли огородиться от этой преступной связи, сдавались и стремились, словно полярно заряженные магниты, друг к другу. Мы дичились нашей страсти, душили и засыпали землей это необузданное пламя. Мы гнали из головы образ друг друга, в глубине души мирясь, что это все равно, что пытаться досмотреть сон, прерванный пробуждением. Мы знали, что не должны отдаваться этому с головой, что нам нельзя, что ничего не выйдет, что мы обречены, однако все же падали ниц перед чувствами, не волновавшимися из-за формальностей реалии, иссыхая перед желанием слиться вместе с половиной, застрявшей в любимом. Мы пытались ненавидеть, настроив себя в противоположную сторону, однако вновь потерпели неудачу, потому что любовь наша сверкала вспышкой молнии, ослепляя и уничтожая наши никчемные стремления. Мы понимали, что способны испепелить друг друга нежным дыханием, непредвиденным касанием. Я знал, что мог обратить в воду ее пламя, а ей хватало взгляда, брошенного исподлобья, дабы сжечь меня заживо. И я намеренно искал ее взора, доблестно впитывая всю боль, что она причиняла мне, потому что не чувствовал той – любовь, словно микстура, нейтрализовала любые нападки, превращая их в песок, засоряющий механизм разума. - Просто пьяны, - сглотнув, вынудив кадык нервно дернуться, наконец, отозвался я, самому себе незнакомым голосом, полным невообразимой тоски, смешанной с неизъяснимым желанием, перенимая на себя всю ответственность за грядущее и высказывая готовность полностью платить за содеянное. Я опалил пламенным выдохом область декольте Старк, заставив леди покачнуться, переместив руки на мои плечи. Бережно, точно хрустальную, я покрывал шею Лианны поцелуями, касаясь там же, где уже рябели мои отметины с прошлого раза. Пальцы, будто зная, что делать, комкали рубаху девушки, проникая под легкую материю: исследуя линию позвоночника, очерчивая каждый позвонок, обрисовывая лопатки. Миледи же, выгнув шею, испуская сладострастный прозрачный стон, обвила руками мою, запуская привычно холодные ладони под ворот моей рубахи, рассыпая по телу тучки мурашек. Поднимаясь к устам миледи, я неустанно бормотал нескладную сумятицу, должную разрядить обстановку и ослабить царящую атмосферу тревоги и горечи, однако та, кажется, лишь нагнеталась, пропитывая каждое наше действие, каждый вздох и стон. Отрываясь от Старк, позволяя ей стянуть с себя верхнюю одежду, оставаясь полуобнаженным, я взглянул в ее глаза, радужки которых петляли в неизвестном направлении, прячась от моего испытующего взора. Нет, Старк, нам не убежать друг от друга, прими это. Ласково, боясь навредить, я коснулся ее подбородка, веля смотреть исключительно на меня, а не любоваться полуночной вселенной, пахнущей звездами. - Мы просто пьяны, - одними губами проговорил я, неизвестно кого убеждая в этом, однако намеренно зная, что никто из нас двоих до конца не поверит в это и будет использовать для прикрытия. Очередной отрешенный взгляд, повисший между нами колючей проволокой и плавящейся раскаленным металлом под предельной температурой, подогреваемой сердцами. Из-под полуопущенных ресниц меня одаривал столь пронзительный, такой неподкупный и доверительный взор, что я не мог не потянуться к нему, попытаться прикоснуться и развеять смятение, господствующее в этих увлажнившихся глазах. Заботливо, будто от моего касания кожа девушки способна была обратиться в пыль, я дотронулся до уголка ее губ, тут же приоткрывшихся, вбирая в себя больше воздуха. Тише, милая, все в порядке… Поцелуй: трепетный и нелепый, словно у маленьких соседских детей, пытающихся повторить увиденное у родителей. Еще один: глубже и проникновеннее, сбивающий дыхание, пускающий искру и заводящий сознание. И еще: вседозволенный и всепоглощающий, велящий забыться и отдаться происходящему. Еще: последний, уводящий в глубоководную пучину, предрекающий смерть при попытке вырваться, отхлынув от своего спасательного круга в виде партнера, и безумный, сводящий с ума в прямом смысле, заставляющий оставить все волнующее душу на поверхности – за пределами этого священного акта. Мы целуемся, стараясь забыться, утопив все проблемы друг в друге, передавая горошину воздуха изо рта в рот, постоянно борясь за первенство и пуская ток под кожу. Я дурею от лианниного аромата, пьянею от нежности ее рук сильнее, нежели от рома, и умираю всякий раз, когда она хоть на мгновение оставляет мои губы, отвлекаясь на щеки и скулы, однако затем увлекаю ее вновь, порабощая собственным напором. Она рвано дышит в секундных перерывах между нашим совукуплением, стонет так скромно, по-аристократически, что меня охватывает ощущение, словно я нахожусь в коматозном сне и все происходящее нереально. Ибо невозможно быть такой восхитительной, отшибать всякие разумные мысли одним лишь придыханием. Не помню, как подминаю ее под себя, оказываясь сверху, - помню лишь, как она тянется ко мне, цепляясь за шею и обвивая ногами пояс. Не помню, как проник ладонью под ее рубаху, начинающую уже знатно раздражать меня своей плотностью, - помню, как сжал в ладони правую грудь с острым соском, вновь удостаиваясь чести впитывать ее стон. Не помню, как мы оказались в моей постели, раздетые до нижнего белья и раскрасневшиеся от страсти, - помню, как нависал над ее изворотливым телом, пытавшимся вырвать власть и воссесть надо мной. Не помню, как оказался между ее ног, жадно разрывая низ надоевшей рубахи, - помню, как в первое проникновение Лианна замерла, на мгновение перестав нетерпеливо биться подо мной, и откинула голову, подставляя поверхность шеи под успокоительные поцелуи. Меня как ледяной водой окатило, вынудив вернуться в сознание и узреть картину, доселе затуманенную непреодолимым желанием обладать этой девушкой: бедра, болезненно сжимающие мою поясницу, дрожат, ногти, впившиеся в ложбинку между лопатками, до крови раздирают кожу, тщетно сдерживаемые всхлипы, практически осязаемо ложатся мне на затылок, требуя прильнуть к миледи и неслышно прошептать: «Все. Все, милая. Все...» Лианна, подавляя новый ох, рождаемый в животе и катящийся вверх, стискивает меня коленями, непроизвольно сжимая меня внутри сильнее, будто мстя за причиненную боль испытанием не кончить прямо сейчас. Ненавистные Боги, Вашу мать…Вдох-выдох…Еще разок… Описав головой полуокружность, в попытке вернуть ясность мыслям (хотя, черт возьми, о каких мыслях идет речь?!), Лианна притягивает меня ближе, так, что теперь я различаю слова в ее лихорадочном движении губ: - Убийца, - безустанно лепечет она и сама насаживается на мой член, - убийца, - повторяет она, вбирая меня глубже, - ты убил мой стыд… - ахает она, когда я, изменяя наклон и толкаясь усерднее, приподнимаю ее таз. - Ну и пусть…пусть…убивай дальше. Пресвятое небо…Отчего это чувство тринадцатилетнего девственника, готового разрешиться от одного лишь вида нагого женского тела? Старк, сука, почему так узко? Не могу…Не могу…Черт. Не отдавая себе четкого отчета в собственных действиях, продолжаю вдалбливать податливое тело в матрас, безжалостно вколачиваясь, срывая с уст его обладательницы вскрики и изнывающие стоны. Мало. Запрокинув голову, посылая драконий рык скакать по сводам комнаты, закрываю глаза и невольно приоткрываю рот. Еще. Мои руки везде: щекочут живот, нежат грудь, оставляют отпечатки на бедрах, варварски проникают внутрь девушки, шлепают и щипают, растягивают ротовую полость, давя на нижнюю челюсть, нажимают на гортань, решая, когда Старк вздохнуть. Еще…Как хорошо. Остальное рваными обрывками: каштановые локоны, разметанные по белизне подушек; вскинутые руки, уложенные за голову и удерживаемые мной; дрожащие пальцы, комкающие, ненароком продырявливающие простыни и оставляющие борозды на перине; вытянутая шея и изогнутая спина, подставляющая кожу под ласки языка, скользившего ниже, исследуя рельефности тонкого стана; закушенная опухшая губа, силившаяся сдержать рвущийся наружу стон, и лучший в мире звук как результат не выдержанной пытки; мои зубы, прикусывающие бархатную кожу в районе топорщащихся ребер и струйка пота, катящаяся вдоль позвоночника; сплетение наших пальцев и мои подушечки, надавливающие на ее костяшки; стальной вкус крови во рту и юркий язык, исследующий рот; каштановые волосы, ниспадающие сверху, щекоча мое лицо и мои фаланги нещадно сдавливающие упругие ягодицы, словно виноградные грозди; такие привлекательные ямочки на пояснице и дорожка поцелуев от кадыка до пупка; моя ладонь на мраморной коже ее спины, усыпанной родинками, и ее приглушенный периной вскрик, когда я, гортанно низко застонав, излился в нее, накрывая ее взмокшее тело своим. Вязкий, усталый поцелуй, дабы выровнять дыхание, сбитое в ходе этого марафона на износ, - финальный аккорд в этой симфонии срывающихся стонов, заглушенных криков, низкого рычания, страдальческих мольб, пошлого хлюпанья, звонких пощечин, вырывающейся брани, усмиряющих поцелуев… - Я обожаю тебя, - под шелест простыней, накрывающих наши остывающие нагие тела, прошептал я, игриво прикусывая кончик носа Старк, - клянусь, я женюсь на тебе, стану королем, и мы родим кучу ребятишек с каштановыми локонами и васильковыми очами, - убирая прядку с лица Лианны, продолжал шептать я, улыбаясь, заглядывая ей в глаза. - А если я рожу раньше, чем мы поженимся, и ты станешь королем? – Едва ли серьезно поинтересовалась миледи, целуя мои пальцы, обводящие ее губы. - В таком случае я стану самым счастливым холостым принцем на этом свете, - придвигаясь к Лианне ближе, ответил я, кладя голову на ее взъерошенную макушку и заключая в теплые объятия. Старк лениво зевнула в область моих ключиц и по-хозяйски забросила на мое бедро свою миниатюрную ножку, заставив меня сонно ухмыльнуться. – Спой мне, милая, - зарываясь носом в ворох ее волос, попросил я, внезапно охваченный забытой с детства, но оттого желанной не меньше мечтой заснуть под пение любящей меня женщины. Старк с минуту молчала, видимо, собираясь с мыслями над колыбельной песней, я же мирно прикрыл глаза, покрепче прижав девушку к себе. Когда же она запела, едва слышно затянув какую-то незнакомую песню, я вовсе забылся, позволив сложной, путающейся, так же неожиданно поднимающейся, как и стихающей мелодии разлиться по телу плавленым железом: I need a summer but the summer’s come and gone… Я хочу лета, но оно было и ушло… I need a summer but it’s winter in my heart… Я хочу лета, но вот на сердце зима It’s all the same… Ко всему равнодушна… The fucked up game… Плохую игрушку… You play with me… Ты сыграл со мной… I need to hold you but you’re never coming back… Хочу тебя вернуть, но ты больше не придешь… I can’t get any lower… Мне не пасть еще ниже… I can’t find all the pieces of my broken life… Не найти все осколки моей жизни… Лианна тихонько, не тревожа моей неги, пробралась своими холодными пальчиками под кромку одеяла, обхватив мою широкую спину, и, невесомо чмокнув в правую ключицу, прислонилась щекой к груди. But I try… Но я пытаюсь… I still try… Всё пытаюсь… I still try… Всё пытаюсь… Все казалось таким гармоничным и правильным, таким должным, точно предначертанным судьбой, что не хотелось ничего говорить, разрушая эту неповторимую атмосферу спокойствия и безмятежности пустыми объяснениями в чувствах и признаниях. Мы, казалось, и не сказали самого важного, однако три главных слова звучали в каждом нашем действии, помутненном взоре, стоне, вздохе. Да даже если бы я и предпринял попытку высказать все, что накопилось, и поговорить обо всем, что мы пережили, оказалось бы, что слов безбожно мало, потому что нет таких слов, которыми можно было бы описать все, что таилось в моем нутре. Я только знал, что люблю ее, а она, что любит меня. И клянусь своей только что сросшейся душой, ничто во Вселенной не способно было бы заменить мне этого счастья. Да, я был совершенно, без остатка счастлив так запросто лежа в кровати, слушая ускоренное биение сердца Лианны. О, странность человеческого бытия, все гонятся за этой синей птицей, когда следует, наоборот, остановиться, оглядеться и понять, что счастье – это не дом на берегу морском, не залежи золота под замком и не вереница красавиц, выходящих из твоих покоев. Порой для счастья нужно лишь, чтобы тот, кто нужно, был рядом.